стал поводом для празднества
Aug. 3rd, 2025 05:36 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.
Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.
Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.
Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.
Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
в который у евреев не было причин впутываться
Date: 2025-08-03 03:38 pm (UTC)Принятие людьми жестокого конфликта как необходимого предельно затруднило для страны движение к миру. Даже непрестанно растущий счет смертей не сумел заставить власть предержащих отказаться от войны. Несмотря на падение уровня жизни, количество немцев, которые действительно выступали против войны, оставалось крайне небольшим. Социалист Карл Либкнехт продолжал осуждать войну и правительство, вступив на путь, который окончился лишь с его убийством во время революционных стычек 1919 года. Но пока его антивоенная позиция привела лишь к тюремному заключению по обвинению в измене после того как он выступил на первомайской демонстрации в Берлине. В то время как отношение Либкнехта к конфликту основывалось на принципах марксизма, молодой Гершом Шолем опирался на веру в еврейский национализм. Язвительно нападая на Мартина Бубера, продолжавшего поддерживать конфликт, Шолем раскритиковал склонность старших сионистов использовать мистические образы для оправдания военных действий. По мнению Шолема, война была чисто немецким вопросом, в который у евреев не было причин впутываться8.
no subject
Date: 2025-08-03 03:42 pm (UTC)Для большинства еврейских солдат Верден не стал первым опытом убийства. Те, кто сражался с начала войны, уже столкнулись с потрясением от убийства врага пулей, снарядом или штыком. Когда солдатам приходилось убивать впервые, почти всегда это был тяжелейший опыт. В конце концов, в большинстве своем это были гражданские лица, покинувшие домашний уют всего несколько недель назад. В прошлом месяце их жизнь вращалась вокруг работы, друзей и семьи, а в следующем они оказались в чужой стране и убивали других людей. Немецко-еврейский офицер Юлиус Маркс впервые встретился со смертью во время кампаний на французской границе в августе 1914 года. Лежа на обочине, он обнаружил тело молодого французского солдата, чья спина была переломлена пополам снарядом: «восковая фигура, бледная и желтая»18. Первое мертвое тело, которое увидел Стефан Вестман, было телом человека, которого он убил сам. В атаке на вражеские окопы он вонзил свой штык в грудь французского капрала. Когда схлынул адреналин сражения, у Вестмана «закружилась голова», «дрожали колени», затем ему «стало по-настоящему дурно»19.
Но первое потрясение оттого, что отнята чья-то жизнь, длилось недолго. Очень скоро большинство немецких евреев привыкли к обыденности смерти, став за это время весьма умелыми убийцами. Через какое-то время Вестман, медик по образованию, стал даже находить удовольствие в опасностях битвы. Впоследствии он описывал во всех отталкивающих деталях, как забил насмерть одного француза в рукопашной схватке. Солдат собирался бросить гранату, когда Вестман схватил саперную лопату и с такой силой обрушил ее на шею бедняги, что «с трудом вытащил ее». После этого кровавого происшествия Вестман счел вид смерти и сам акт убийства вполне переносимыми. «Меня уже не волновало, что моя форма в крови, – вспоминал он. – Я ожесточился».
В мемуарных описаниях Вестмана забить врага насмерть было всего лишь необходимой частью военной жизни, действий «хорошего солдата»20. Другие еврейские солдаты по-иному воспринимали свой фронтовой опыт. Племянник Генриетты Фюрт, активистки борьбы за права женщин, весьма радикально объяснял свое нападение на врага с ружьями и штыками. Это был вопрос «он или я», замечал он21. Мартин Файст, находившийся теперь в регионе Пикардия в Северной Франции, вкладывал в свой опыт такую же дихотомию «свой/чужой». После того как он и его товарищи скосили своим пулеметом ряд наступающих французских солдат, он просто заметил: «Нашей задачей была и остается защита этой позиции»22. Для Файста и для других немецко-еврейских солдат точные подробности о враге не имели значения. Важнее всего в этой ситуации было просто отбросить тех, кто пытался их атаковать.
люди быстро превращались из мирных жителей в безжалос
Date: 2025-08-03 03:46 pm (UTC)no subject
Date: 2025-08-03 03:48 pm (UTC)Но одно упущение в большинстве этих писем бросалось в глаза: отсутствие упоминаний о собственном участии этих солдат в убийствах. И Зенфт, и Люфт открыто обсуждали гибель своих товарищей в битве на Сомме, но когда речь заходила об их причастности к смертям британских и французских солдат, они хранили молчание. Их реакция была вполне типична. Пожалуй, вполне понятно, что в разговорах с гражданскими солдаты очень редко углублялись в обсуждение роли, которую они сами сыграли в истреблении врага29. Так что именно в этой области существовал фундаментальный разрыв между тылом и фронтом. Многим из тех, кто был в армии, хотя, разумеется, не всем, приходилось убивать. Те, кто остался в тылу, изо всех сил игнорировали этот аспект войны. Одно дело – жить со знанием, что их братья или сыновья могут погибнуть на фронте, и совсем другое – представлять их опытными убийцами.
Чтобы обойти острый вопрос убийства, требовалось лишь искусно обрамлять военные истории. Вместо того чтобы обсуждать жестокость фронтовой жизни, немцы в тылу акцентировали внимание на вполне «очевидных» ценностях: солдаты на фронте – отважные и героические патриоты, а вовсе не кровожадные убийцы. Молитвы, которые возносил рав Нехемия Антон Нобель в синагоге на Бернеплатц во Франкфурте, были в этом смысле вполне типичны. Нобель говорил о «храбрости» немецких солдат на фронте, которые лишь сражались за «свободу и справедливость»30. Абрахам Глассберг, должностное лицо общины в берлинском еврейском сообществе, пошел еще дальше в своем собрании молитв военного времени, хотя ему все же удавалось избегать любых прямых упоминаний убийства. «Покарай наших безнравственных врагов и осуди их за дерзость», – взывал он к Богу31. Еврейские студенты в «Kartell-Convent» опирались на похожий набор безобидных идиом. Выполненный в классическом стиле рисунок, который организация поместила на первую страницу своей газеты военного времени, изображал трех мужчин, идущих на битву. И хотя персонажи были вооружены, избранное ими оружие – кинжалы, а не пулеметы – восходило к прошлым, более невинным временам. Обнаженные тела и перекатывающиеся мускулы показывали, что это героические воины, а не озверевшие убийцы32.
no subject
Date: 2025-08-03 04:52 pm (UTC)Хотя открыто ничего не говорилось, представляется разумным предположить, что в Коэне заподозрили уклониста из-за его фамилии. Мало того, что фамилия Коэн часто использовалась в отрицательном контексте для обозначения еврея – атака на него произошла в период растущего антисемитизма70. Весной и летом 1916 года, на фоне социальной напряженности дома и неудач армии на фронте, немецким евреям пришлось отбиваться от постоянных обвинений в измене и уклонении от службы. Многие старые антисемитские приемы всплыли на поверхность, зачастую в устах самых отъявленных антисемитов страны. Так, Альфред Рот и Теодор Фрич использовали в качестве инструмента давления на политическую элиту меморандум, обвинявший евреев в том, что они ценят выгоду выше национального единства. Система «Баллина – Ратенау», утверждали они, привела к «внедрению евреев в экономическую жизнь Германии»71. Тем временем в Берлине мишенью едких атак стали восточноевропейские евреи. Эти русско-еврейские уличные разносчики «нежелательны», настаивало Верховное командование приграничных округов (Oberkommando in den Marken), и их следует «выдворить» как можно скорее72.
no subject
Date: 2025-08-03 04:54 pm (UTC)Опаснее всего для немецких евреев в более долгосрочной перспективе оказался тот факт, что эта волна антисемитизма прокатилась и по командованию армии. В закрытых кругах прусских офицерских корпусов то и дело слышалось ворчание насчет еврейского влияния в прессе и вокруг кайзера. Так что вряд ли было сюрпризом, что еврейские солдаты, только что начавшие получать право на вход в эту структуру, снова оказались обойдены повышениями74. Военное министерство Пруссии, которое никогда не было самым гостеприимным местом для немецких евреев, также подбрасывало дров в топку предрассудков. В июне министерство провело конференцию на тему того, как усилить боевые способности армии, мобилизовав больше резервов и искоренив уклонение. В ходе дискуссий в тот день двое докладчиков особо упоминали солдат-евреев. Лейтмотивом обоих выступлений было то, что еврейские врачи якобы сговорились, чтобы гарантировать собратьям-евреям непыльную кабинетную работу в тылу.
Конференция Военного министерства была микрокосмом куда более обширных дискуссий, которые велись по всей Германии в 1916 году. Самым острым вопросом было – как заставить скудные человеческие и материальные ресурсы страны растянуться намного больше. Но поиски дополнительного продовольствия, сырья и бойцов также привели к убеждению, что груз сражений распределен неравно. Одним словом, пока некоторые приносили в жертву все ради защиты родной немецкой земли, другие попросту старались нажиться на доброй воле большинства. Еврейские общины оказались не на той стороне этого популистского дискурса. Как подразумевала конференция Военного министерства и подтверждало общественное мнение – про немецких евреев думали, что они получили от войны большую прибыль, хотя сами все это время старались держать их подальше от фронта75.
no subject
Date: 2025-08-03 04:56 pm (UTC)Второго ноября 1916 года в северной Франции был сырой и пасмурный день. Юлиус Маркс, уже сражавшийся при Вердене и Сомме, готовил своих солдат к дальнейшим боям, когда его вызвали к командиру подразделения. «Мне нужно записать ваши личные данные», – сказал Марксу лейтенант. Когда тот спросил о причине, лейтенант весьма смущенно ответил: «Военному министерству сказали, что ему необходимо определить, сколько евреев находится на фронте». Злой ответ Маркса был вполне понятен. «Что это за чушь? Они что, хотят понизить нас до солдат второго сорта и сделать из нас посмешище для всей армии?» – спросил он76. Первое, что многие солдаты узнали о решении Военного министерства, принятом в предыдущем месяце, – подобные диалоги. Одиннадцатого октября увидели свет внутренние инструкции о переписи с целью подсчитать всех до единого солдат-евреев. Немецкие власти и так двигались от одного рукотворного кризиса к другому, будь то затопление «Лузитании» или казнь британской медсестры Эдит Кэвелл. Но перепись евреев, направленная против собственных граждан Германии, превзошла их все глубиной падения.
Статистика – центральный компонент современной войны. Таким образом оказывается возможно подсчитать число доступных солдат, уровень убыли, экономическую производительность и доступность основных ресурсов. В военной Германии государство стремилось собрать статистику везде, где это было возможно. Например, Корпорации военных ресурсов объединяли подробную информацию по фирмам, которые они контролировали77. На самом деле один из крупнейших статистических проектов возник внутри еврейских сообществ. В начале 1915 года на свет появилась новая организация – Главный комитет военной статистики (Gesamtausschuss für Kriegsstatistik). Опираясь на предшествующую работу Союза немецких евреев, он стремился собрать любые данные, касающиеся солдат-евреев: от возраста и звания до наград и личного дела. Их цель, отражавшая очевидные переживания, заключалась в том, чтобы создать всеобъемлющую перепись вклада немецких евреев в конфликт и тем самым легко опровергнуть любую критику78.
По крайней мере, в этих ранних проектах статистики можно было различить какую-то логику. В конце концов, знание коммерческой деятельности крайне важно для управления военной экономикой, а в случае еврейского Комитета военной статистики речь шла о том, чтобы представить всеобъемлющее свидетельство участия немецких евреев в войне. К 1916 году задача сбора статистики коренным образом изменилась. Как испытало на себе еврейское население Германии, сама статистика стала оружием. В июне Фердинанд Вернер, убежденный антисемит, впоследствии ставший крупным нацистским деятелем в Гессене, запросил точную статистику по вкладу евреев в армии: «Сколько людей еврейского происхождения находится на фронте? Сколько за линией фронта? Сколько на административных или управляющих ролях в тылу? Сколько евреев стали предметом жалобы или были признаны негодными?»79.
no subject
Date: 2025-08-03 06:10 pm (UTC)no subject
Date: 2025-08-03 06:23 pm (UTC)Робость CV и сионистов позволила выдвинуться другим критикам. Как ни удивительно, учитывая общую слабость, которую Рейхстаг проявлял до сих пор, именно там развернулась наиболее полная гамма общественного недовольства. Третьего ноября парламентарии собрались, чтобы обсудить ряд военных проблем – от поставок продовольствия до отпусков солдат. Но самые страстные речи приберегались для переписи евреев, и Людвиг Хаас сорвал самые громкие аплодисменты. Явно искушенный в манипулировании аудиторией, он пустил в ход все театральные приемы. В военной форме, с Железным Крестом 1 степени на груди, Хаас, представлявший либеральную «Fortschrittliche Volkspartei», рассказал о пренебрежении отвагой и преданностью еврейских солдат. Он подчеркнул, что подсчет был не только оскорблением немецких евреев, – он нанес вред в то время, когда «мы все еще отчаянно нуждаемся… во внутреннем единстве». Хаас закончил патриотическим крещендо: «теперь превыше всего [нам нужны] единство и гармония в интересах родины»93.
no subject
Date: 2025-08-03 06:25 pm (UTC)VII. Крушение
no subject
Date: 2025-08-03 06:27 pm (UTC)Эрнст Симон, выдающийся израильский педагог и философ, во времена Вердена был молодым и весьма неопытным добровольцем. В отличие от еще 143 000 немцев он выжил в тяжелом бою, но лишь случайно. Получив опасное ранение в ногу, он вначале отправился в военный госпиталь, а затем был переведен в Берлин на восстановление в течение зимних месяцев1. Раны Симона в конце концов зажили, но ужасы битвы при Вердене и последующая перепись евреев оставили в нем куда более глубокий след. Эти два эпизода оказали судьбоносное влияние на саму его личность. Сначала ранение, а затем пересчет уничтожили все его прежнее воодушевление конфликтом и оставили в раздумьях о подлинной своей принадлежности. Ответы на свои экзистенциальные вопросы Симон начал находить только после присоединения к сионистской молодежной группе в Берлине. Как он выразился впоследствии, после переписи «мы все стали сионистами»2.
Это «мы», употребленное Симоном, было не таким всеобъемлющим, как он подразумевал. То, что устроенная военными перепись необратимо изменила взаимоотношения немецких евреев с Германией, стало почти общим местом. Некоторые евреи, как Симон, стали сионистами, другие, по-видимому, глубже осознали свою еврейскую идентичность и дистанцировались от войны, которую вела Германия3. Однако, хотя свидетельства усиления «еврейского самосознания», несомненно, присутствовали, они были скорее исключением, чем правилом. Так, студенты «Kartell-Convent» продолжали издавать свою военную газету, и каждый выпуск гордо перечислял собратьев, погибших «смертью героя» или заслуживших в бою Железный Крест4. Рав Мартин Саломонский также, казалось, почти не растерял былых намерений поддерживать конфликт. Моменты особого патриотизма по-прежнему были свойственны ему. Например, когда в январе 1917 года кайзеру исполнилось пятьдесят восемь, Саломонский упивался масштабными военными торжествами в Сен-Кантене. «Мы хотим поблагодарить кайзера, – без тени иронии отмечал он, – за развитие наших вооруженных сил и создание великолепного немецкого флота»5.
На самом деле за армейской переписью евреев последовало не столько более отчетливое чувство еврейской солидарности, сколько новые, более глубокие разногласия. В то время как Эрнст Симон и ему подобные обратились за поддержкой внутрь общины, другие, такие как Мартин Саломонский, продолжали твердо отстаивать необходимость конфликта. Трещины, разверзшиеся внутри немецко-еврейских сообществ, отражали ситуацию в остальном социуме. В 1917 году Германия как единое целое начала раскалываться по все растущим региональным, социальным, политическим и религиозным фронтам. Даже военный фронт не был в безопасности от таких расколов. Там, где находился Виктор Клемперер, разговоры шли уже не о немецкой армии, а о боевой укрепленности ее различных сегментов. «Пруссаки потеряли позицию, теперь баварцам ее отвоевывать», – гласила одна общая жалоба6. Как предстояло узнать немцам в послевоенные годы, оказалось очень трудно залечить эти раны, раз нанесенные, и вернуть обществу его целостность.
no subject
Date: 2025-08-03 06:31 pm (UTC)только от недоедания умерло 700 000 немцев
Date: 2025-08-03 06:33 pm (UTC)no subject
Date: 2025-08-03 06:36 pm (UTC)no subject
Date: 2025-08-03 06:40 pm (UTC)Но все же история Первой мировой войны в 1917 году не была лишь историей о том, как новые, более молодые лица занимали позиции в армии. Во многих случаях воодушевление старших, участвовавших в войне с самого начала, оставалось неомраченным. Фриц Габер, например, казался так же увлеченным конфликтом, как и всегда. Когда той осенью он женился вторым браком на Шарлотте Натан, на церемонии он появился в полной военной форме. На фотографии, сделанной в тот день, видна спокойная и радостная, широкая улыбка Габера, сияющая из-под островерхой каски. Даже если не считать нового брака, у него было много причин улыбаться. Габер, похоже, добрался до самого сердца Германии – он мог рассылать письма на бланках Военного министерства или мчаться в воюющие области на востоке и западе, чтобы удовлетворить срочные нужды армии51.
no subject
Date: 2025-08-03 06:44 pm (UTC)Мало было разбитых окон и грабежей – еще сильнее власти были обеспокоены тем, что в апрельские забастовки вмешалась политика. Те, кто вышел на улицы, требовали не только пищи и лучших условий работы, но и мира и больших прав при голосовании. Еще не забывшее недавние события в Петрограде, руководство Германии никак не могло допустить собственной революции. Поэтому армия и полиция быстро подавляли любые признаки левой агитации. Польская еврейка Роза Люксембург, лидер «Союза Спартака», уже находилась в тюрьме по обвинению в государственной измене вместе с Карлом Либкнехтом, сооснователем союза. Те, кто был еще на свободе и стремился политизировать забастовочное движение, как Оскар Кон и Гуго Гаазе, столкнулись с угрозой заключения. Одна их современница, молодая еврейская социалистка Рози Вольфштейн, сама оказалась под арестом после того как попалась на распространении политических памфлетов в промышленной Рурской области77.
Участие в апрельских забастовках Вольфштейн, Кона и Гаазе, а также Адольфа Коэна – главы союза металлистов – способствовало распространенному мнению, при котором ассоциировались евреи и социалистическая агитация. Генрих Класс, бывший, как всегда, в первых рядах антисемитских компаний, подозревал международный еврейский заговор, разработанный для захвата власти над миром78. Катастрофический раскол в рядах SPD в том же месяце предоставил желающим еще одно доказательство, что немецкие евреи отказались от военно-экономической деятельности ради социалистического и пацифистского будущего. Крайне левая фракция SPD, уже отделившаяся от основной партии, в апреле 1917 года окончательно откололась и образовала новую Независимую социал-демократическую партию Германии (Unabhängige Sozialdemokratische Partei Deutschlands, USPD). После бурного раскола теперь уже две партии утверждали, что говорят от имени рабочего класса Германии. Однако USPD пошла дальше и позиционировала себя как оппозицию «военной политике императорского правительства», которую SPD, напротив, продолжала поддерживать79.
Из восемнадцати основателей USPD шесть были евреями, включая первого лидера партии Гуго Гаазе, оставившего свой пост председателя SPD в прошлом году. Преобладание евреев в составе USPD не прошло незамеченным. Консервативные и крайне правые политики, чьи задачи явно расходились с задачами USPD, называли новую партию «группой Гаазе» или «партией герра Кона». Выбранный ярлык всегда содержал в себе имя одного из еврейских членов USPD. Рейнхард Мумм, последователь антисемитской идеологии Альфреда Штеккера, довел эту тенденцию до предела, называя новую партию «группой Кона-Герцфельда-Штадтхагена-Бернштейна». Все четверо были еврейского происхождения, и это не случайность80.
no subject
Date: 2025-08-03 06:46 pm (UTC)Публичная причастность Гаазе и Давида к мирной резолюции, пусть и на противоположных сторонах, еще больше разозлила немецких правых. И так взбешенный дерзостью избранных политиков, подрывающих военную кампанию, Генрих Класс со своими сторонниками пошел в атаку. Константин фон Гебзаттель, давний участник Пангерманского союза Класса, пренебрежительно назвал парламентскую резолюцию «еврейским миром», угрожающим истинному «германскому миру»87. Но это было только начало. В сентябре немецкие правые объединились вокруг нового националистического движения – Немецкой отечественной партии (Deutsche Vaterlandspartei). Под руководством Вольфганга Каппа и грозного Альфреда фон Тирпица партия быстро росла и стала приютом для недовольных немцев, приверженных националистическим убеждениям. Отчасти правых привлекало к этой партии то, что она обещала «мир Гинденбурга», который, в отличие от парламентской мирной резолюции, подразумевал, что война окончится территориальным расширением.
Немцы были разозлены и разошлись во мнениях из-за неудачи неограниченной подводной войны, а затем – из-за мирной резолюции, и падение Бетман-Гольвега стало в некотором роде неизбежностью. Канцлер был достаточно мудр, чтобы понимать, что конец близок, и потому в безуспешной попытке спасти себя он пообещал реформировать устаревшую избирательную систему в Пруссии. Но, как остроумно указал Баллин, этого было слишком мало и это было слишком поздно. «Бетман похож на обанкротившегося банкира, – заметил он, – который хочет еще несколько дней наслаждаться зрелищем биржи и для этого грабит банковское хранилище»88. Когда Бетман-Гольвег наконец заявил о том самом банкротстве и удалился в свое поместье Гогенфинов, мало кто из немцев об этом скорбел. Так, Гаазе больше всего беспокоило, что новый канцлер Георг Михаэлис – лишь «рупор Людендорфа»89. Но хотя уход Бетман-Гольвега в целом одобряли, это все же был предсказуемый финал стратегии, которой Германия придерживалась в 1917 году. Вместо обещанного окончания войны подводная кампания лишь высветила политические, социальные и военные проблемы страны.
а также молодой Адольф
Date: 2025-08-03 06:48 pm (UTC)Поразительная разница в опыте этих солдат на фронте может быть связана с различием между воображаемыми и реальными евреями. Там, где солдаты жили и сражались бок о бок, взаимоотношения пускали глубокие корни. Иногда они становились дружбой, но чаще на микроуровне преобладало, по крайней мере, чувство «групповой солидарности или товарищества»102. В небольших фронтовых подразделениях, где вместе сражались евреи и другие немцы, антисемитизм редко был направлен внутрь, на евреев в их составе. Так, в Баварском полку имени Листа, в рядах которого состояло пятьдесят девять немецких евреев, а также молодой Адольф Гитлер, почти не наблюдалось признаков антисемитизма в какой-либо форме103.
no subject
Date: 2025-08-03 06:50 pm (UTC)Для Арнольда Тенцера зима 1917–18 годов оказалась одной из самых тяжелых, но продуктивных. Мало того, что он был постоянно в пути как армейский раввин на Восточном фронте, – в свободное время ему еще удавалось вести исследования и писать историю евреев Брест-Литовска. Этот польский (впоследствии белорусский) город, ранее бывший домом для процветающего еврейского населения, серьезно пострадал при отступлении русских в 1915 году. Под «игом» «московитов», как Тенцер называл русских, здания были разрушены, а еврейское население города подверглось нападениям. Он надеялся, что благодаря «храбрости союзных армий», отбивших Брест-Литовск, жизнь евреев снова расцветет1. Книга Тенцера задела некую струну в душе правящих классов Германии, которые, разумеется, приветствовали его описание немецкой армии как благонамеренной силы добра. Кайзер, Людендорф и Гинденбург прислали Тенцеру поздравления по случаю выхода его книги2.
Время публикации книги Тенцера – он закончил ее в октябре 1917 года – также содействовало теплому приему. Через два месяца после того, как он завершил свою историю, российская и немецкая делегации приехали в Брест-Литовск – то самое место действия книги Тенцера, – чтобы обсудить завершение военных действий на востоке. Когда Россия была почти разбита, немцы наконец могли мечтать о мире. Такое впечатление в основном пытался создать кайзер. В новогоднем послании 1918 года он радовался «мощным ударам», которые принесли «огромные успехи» на востоке, и надеялся на «новые свершения и новые победы» в будущем году3.
Но менее чем через шесть месяцев от этой бравады ничего не осталось; вера в победу Германии, особенно среди солдат, иссякла за лето, и Германия поползла по пути к бесславному поражению. И хотя этот драматичный и внезапный поворот военной удачи Германии сам по себе вызывал растерянность, еще более постыдным поражение сделал тот факт, что к концу войны ни один вражеский солдат не ступил на немецкую почву и сама армия все еще казалась невредимой. Мрачной тенью над немецким народом навис очевидный вопрос: как Германия прошла от эйфории к разгрому меньше чем за год? В конце войны появилось много упрощенных ответов на этот сложнейший из вопросов. Но семена, из которых взошли эти мифы, были посеяны намного раньше – среди всплеска эйфории в 1918 году.
no subject
Date: 2025-08-03 06:53 pm (UTC)Роль Эйснера и Гаазе в январской забастовке, похоже, представила новые доказательства тем, кто считал, что немецкие евреи каким-то образом неразрывно связаны с революционным, непатриотичным поведением. Так, в Берлине появились листовки, возлагавшие ответственность за забастовку на немецких евреев, таких как Эйснер и Гаазе, и обвинявшие их в государственной измене7. Но на самом деле участие евреев в забастовочном движении было скорее исключением, чем правилом. Еврейские промышленники, чьи фирмы пострадали от стачек, такие как AEG и оружейные заводы Людвига Леве в Берлине, резонно были настроены против забастовочного движения8. Сам Ратенау рекомендовал «бороться» с «вредными движениями», стоящими за забастовками9. И если реакция Ратенау была скорее ожидаемой, комментарий в «Allgemeine Zeitung des Judentums» в большей степени стал сюрпризом. Самая многотиражная газета из еврейских еженедельников сокрушалась о «досадных беспорядках» в некоторых городах, нанесших ущерб военной экономике Германии. Она призывала «наивные массы» «одуматься» и признать, что их действия «лишь сыграли на руку нашим врагам»10.
Освещение январских забастовок в «Allgemeine Zeitung des Judentums» было явно взрывоопасным. Подтекст статьи был ясен: бастующие рабочие подорвали бесстрашные усилия солдат на фронте как раз в то самое время, когда все немцы должны держаться вместе. Газета была не одинока в этом мнении. Как всегда на протяжении конфликта, на сцену вышел Георг Бернхард, чтобы еще подлить масла в огонь дебатов. В длинной передовице он красочно объяснял, как невозможность сделать всего один снаряд «представляет собой ослабление ударной силы армии». С еще большей полемической яростью Бернхард заключил, что рабочие в тылу «нанесли воюющей армии удар в спину»11. Мнение об «ударе в спину» обычно считается послевоенным мифом, который развился, чтобы объяснить бесславное поражение Германии, но злополучное выражение Бернхарда проливает свет на происхождение этой идеи из военных лет12.
за неделю продвинулась на 60 км
Date: 2025-08-03 07:04 pm (UTC)no subject
Date: 2025-08-03 07:07 pm (UTC)Воссоединившись со своим батальоном на Западном фронте, Адлер, вполне возможно, задумался, не поторопился ли он бежать от русских. Немецкая армия все еще шагала вперед, но сражения были кровавыми и жестокими.
К несчастью для немецких солдат на фронте и для тех, кто приносил жертвы в тылу, мощное чувство движения вперед, которому, как всем казалось, они были свидетелями, оказалось чем-то вроде миража. На самом деле немецкое наступление стояло на очень зыбком фундаменте. Хотя армии удалось отбросить британцев и французов как минимум на 60 километров, в реальности она лишь отбила те земли, которые потеряла в прошлом году, когда немецкие силы отошли к линии Гинденбурга. Людендорф невозмутимо провел еще ряд наступательных операций в начале лета, но и с их помощью удалось лишь добиться захвата некоторых стратегически не значимых территорий. Более того, возвращение этих изуродованных сражениями ландшафтов далось ценой множества жизней – около 500 000 убитых и раненых за едва различимый выигрыш45. Рихард Адлер, чьи героические подвиги при побеге из русского плена попали в национальную прессу, был одним из убитых в наступательных операциях этого года. Его «наградой» за бегство от русских была смерть в последние месяцы войны и одинокая могила в Бельгии.
no subject
Date: 2025-08-03 07:09 pm (UTC)Как только уверенность на фронте начала падать, такой же пессимизм вскоре воцарился и в тылу. Письма от близких на фронте часто показывали неоднозначную картину немецкого продвижения, бросая вызов самым бодрым репортажам в прессе. Пережив злополучное наступление Людендорфа на Марне в июле, Виктор Эренберг доверил бумаге свои мысли о шансах армии. Наступление, писал он, «полностью провалилось». Он все еще надеялся, что что-то вернет немцам инициативу, но, «как бы то ни было, все подавлены», – мрачно заключил он48. Даже кайзер, который, как все, отчаянно ждал хороших новостей, уже не мог игнорировать масштабы трудностей армии. «Кайзер был в очень мрачном расположении духа за обедом», – сообщал один из его советников. Он «съел лишь шоколадный мусс»49. Весной евреи и другие немцы питали большие надежды продолжить успехи на востоке, одержав победу на западе, но их вера быстро померкла. Как только британские и французские войска перешли в июле от отступления к атаке, все, что осталось немцам, – отчаяние. Кайзер мог утешить себя шоколадным муссом, но ничто не могло утолить разочарование умирающего от голода немецкого народа.
no subject
Date: 2025-08-03 07:10 pm (UTC)Всего какие-то месяцы отделяли громкую победу немецкой армии на востоке от сокрушительной неудачи на западе. Столь быстрый поворот военной фортуны Германии создал плодородную почву для укоренения прочных мифов о поражении. Что было тревожнее всего в долгосрочной перспективе – то, что провал весеннего наступления добавил к этим зарождающимся мифам элемент вины; кто-то должен был отвечать за внезапное и стремительно нарастающее отчаяние. Летом 1918 года, словно капризные дети, немцы набросились на целый ряд разнообразных мишеней народного гнева. Некоторые критиковали власти за плохую организацию поставок продовольствия, другие возлагали вину на богатых капиталистов, еще некоторые обвиняли военное руководство Германии. По мере того как охота на подходящих козлов отпущения набирала обороты, крепло ощущение, что и еврейским общинам следует взять на себя часть ответственности. В народном воображении немецкие евреи были уклонистами, а восточноевропейские вообще ничего не сделали, кроме распространения болезней и ослабления тела нации. Эта взаимосвязь между военными проблемами Германии и еврейскими сообществами укрепилась во второй половине 1918 года, и немецкие евреи оказались опасно замешаны в предстоящем поражении.
На всем протяжении войны претензии к евреям в уклонении от обязанностей усиливались и вновь затухали вместе с приливами и отливами военных успехов. Трудности армии на западе подняли новую волну антисемитизма. Опыт Зигфрида Маркса, торговца скотом из Ландсхута, стал примером жестокости таких атак. В середине июля, как раз когда продвижение Германии натолкнулось на преграду, на стол заместителя командующего в Мюнхене легло анонимное письмо. В нем говорилось только о Марксе и о том, как он, по-видимому, провел всю войну дома в Ландсхуте, а не там, где ему следовало быть, то есть на фронте. Единственная причина, по которой Маркс сумел избежать сражений, объяснял автор, – он дал взятку своему фельдфебелю. Не удовлетворяясь столь огульным суждением о характере Маркса, автор продолжал характеризовать его в ядовитых выражениях. Маркс, утверждал автор письма, был «наглым», «уклонистом», «пустым местом» и предельно «высокомерным». А вместо этого «глупого еврея», добавлял он, «сотням отцов семейства пришлось отдать свои жизни на поле боя»50.
Эта злобная атака на Маркса и грубость использованной лексики были характерны для антисемитизма на последних стадиях войны. Примерно в то же самое время, когда Маркс терпел клевету в Ландсхуте, еще один писатель повел более масштабную атаку на еврейские общины. По этому случаю он, также укрывшись плащом анонимности, создал маленькое едкое стихотворение, озаглавленное «Евреи в мировой войне» («Die Juden im Weltkriege»). Его главным рефреном было: «Их ухмылки везде, / но только не там, где окопы» («überall grinst ihr Gesicht / nur im Schützengraben nicht») 51. Судя по слабости стиха, главную манипулятивную роль играло не качество рифмованных куплетов, а скорее способ распространения. Анонимный автор сделал так, чтобы стихотворение напечатали и затем распространили по Германии и на фронте. Как жаловалась CV, копии стихотворения начали появляться в привокзальных харчевнях и даже висели на уличных рекламных тумбах52.
no subject
Date: 2025-08-03 07:13 pm (UTC)no subject
Date: 2025-08-03 07:14 pm (UTC)Очень быстро дебаты о закрытии восточных границ сменились вниманием к событиям на Западном фронте. В конце сентября Людендорфу изменило мужество, и он внезапно признал истинный масштаб задачи армии. «О победе не может быть и речи, – писал он Паулю фон Хинцу. – Положение армии требует немедленного перемирия, если мы хотим избежать катастрофы»70. В этих нескольких строчках Людендорф действительно признал поражение, после которого стремительно настал финал. В последние отчаянные недели конфликта мифы о поражении укрепились еще сильнее, глубже запустив корни в общественное сознание. Их росту способствовало физическое состояние армии. Хотя к концу войны немецкая армия была вчистую разбита, ей все еще удавалось сохранять внешнее впечатление, что она во многом невредима. Небольшое количество немецких евреев содействовало – в основном невольно – этой фальшивой картине, подбадривая военных, когда все говорило о том, что война проиграна.
Людендорф впоследствии попытался взять назад свои жестокие слова о боевых качествах армии. В конце октября он вместе с Гинденбургом намекнул, что армия все еще сильна, а потому нет нужды просить о мире. Но реальность была иной71. Первоначальный анализ немецкой армии Людендорфом, хотя и преувеличенный, был гораздо ближе к истине. С середины июля немецкие войска находились исключительно в глухой обороне. При поддержке свежих американских войск силы Антанты наступали весь август и сентябрь, отбив большую часть территории, потерянной в начале лета. Людвиг Хирш, только что отметивший на фронте свой двадцатый день рождения, испытал на себе всю силу этого натиска. В сентябре противотанковая батарея, которой он командовал, попала под прямую атаку французов. В результате двое его солдат погибли, а остальные не снимали противогазов еще десять часов. «Я сам вдохнул немного газа», – буднично заметил Хирш. Семь дней спустя он скончался от последствий этой газовой атаки, пополнив ряды погибших на войне немецких евреев72.
no subject
Date: 2025-08-03 07:16 pm (UTC)no subject
Date: 2025-08-03 07:17 pm (UTC)Но, несмотря на все эти проблемы, в 1918 году армия не просто рухнула. Может быть, она и была опасно ослаблена, но оставалась практически невредимой. Военные приказы продолжали выполняться, большинство солдат оставалось на посту, пусть и неохотно78. Таким образом, наблюдалось резкое расхождение между реальными боевыми качествами армии – все более ограниченными – и ее образом в представлении общественности. Последствия этого несовпадения отозвались в послевоенные годы, питая зарождающиеся мифы о поражении. Люди хотели знать ответ на вопрос: если армия до сих пор невредима, то почему война проиграна. Пусть в основном ненамеренно, но в последние месяцы конфликта евреи и другие немцы помогли скрыть некоторые из худших проблем армии, тем самым создавая ложное впечатление ее силы.
Читая публичные высказывания еврейских сообществ за лето 1918 года, трудно было бы поверить, что немецкая армия испытывает существенные затруднения. Как обычно на протяжении конфликта, основные газеты общины продолжали печатать списки недавно награжденных и поименно перечислять тех, кто принял «героическую смерть» на фронте79. «Israelitisches Familienblatt» сообщала ту же информацию, но в гораздо более доступном формате. До самого конца войны она регулярно публиковала на всю страницу материалы о немецких евреях, которых наградили Железным Крестом 1 степени. Газета не только подробно рассказывала о награжденных, но и печатала фотографию каждого из них, наряженного в военную форму. В этой практике несомненно был элемент самозащиты – она давала наглядное доказательство верной службы немецких евреев. Но в то же время акцентирование внимания на военной атрибутике создавало впечатление, что немецкая армия в основе своей все еще нерушима.
Даже выполнение простейших административных задач говорило о порядке среди хаоса. Нигде это не было так заметно, как при организации в сентябре 1918 года еврейского праздника Рош ха-Шана для фронтовиков. Несмотря на очевидные затруднения отступающей армии, Военное министерство, как и раньше, позволило армейским раввинам проводить богослужения в честь праздника. Так, командующий 3 армией разрешил солдатам-евреям, где это «возможно с военной точки зрения», посещать богослужения, которые проводил рав Рейнгольд Левин в кинотеатре в Седане80. Хотя строчка «возможно с военной точки зрения» давала командирам повод для отговорок, многим немецким евреям все же удалось покинуть для празднования свои позиции. Рав Зигфрид Кляйн оценивал, что на его богослужение на Рош ха-Шана пришло около 1 400 солдат, и ожидал примерно такого же количества на Иом-кипур в том же месяце. Военные даже предусмотрели наличие дополнительных поездов по такому случаю и помогали с организацией необходимых обрядов81. На посторонний взгляд празднование Рош ха-Шана в сентябре 1918 года не производило впечатления одного из последних движений сломанной и почти разгромленной военной машины.
no subject
Date: 2025-08-03 07:21 pm (UTC)Страстный призыв Ратенау под апокалиптическим заголовком «Темный день» появился на первой странице «Vossische Zeitung», и это не было совпадением. Страхи Ратенау по поводу приближающегося мира совпадали с позицией издателя газеты, Георга Бернхарда. В последующие недели Бернхард использовал свой статус, чтобы озвучить собственные тревоги по поводу «мирного диктата» («Friedendiktat») Вудро Вильсона, как он называл его; в какой-то момент он даже угрожал призвать все силы Германии к «национальной борьбе», если Вильсон не будет относиться к стране уважительнее89. Высказывания Бернхарда и Ратенау были опасны тем, что озвучивались в публичном пространстве. Тандем создавал у людей впечатление, что существует подлинная альтернатива предложенным условиям перемирия. Если армия продолжит сражаться, тогда Германия сможет договориться об ином конце войны, помимо предложенного Вильсоном. Но при слабеющем боевом духе немецкого народа идея, что у Германии есть альтернатива, была лишь выдачей желаемого за действительное. Бернхард и Ратенау занимались лишь лакировкой мрачной реальности положения Германии.
Конец, когда он все же наступил, был совершенно не таким, как могли представить Ратенау, Бернхард или любой другой немец. Эпоха Людендорфа как генерал-квартирмейстера подошла к бесславному финалу в конце октября, когда канцлер договорился о его смещении. Теодор Вольф, как многие либерально настроенные немцы, не слишком огорчился. «Людендорф верил в себя, и это была, возможно, его главная проблема. Воистину, он был так уверен в себе, что его поступки напоминали поступки диктатора», – проницательно заметил Вольф90. Лишившись стратега, армия протянула еще пару недель, пока 11 ноября заключение перемирия наконец не прекратило это бессмысленное сопротивление. В промежутке кайзер отрекся от престола и бежал в Голландию, так как саму Германию поглотила революция.
1918 год стал годом больших перемен. Начало его ознаменовалось искренней надеждой и уверенностью, что война может прийти к благоприятному концу. Предав огню и мечу Россию на востоке, армия стремилась добиться того же исхода на западе. Но провал весеннего наступления убил мечты о победе, и страна погрузилась во мрак поражения. В этой удручающей ситуации возник простой, но главный вопрос: как и почему судьба Германии столь драматично повернулась меньше чем за год? Очевидно, что ответы следовало бы искать в военном руководстве и неустойчивом положении армии. Но в послевоенной Германии люди искали их везде, кроме этого направления, и возлагали вину за поражение на тыл, на социалистов и на евреев, которые, по-видимому, нанесли армии удар в спину. Возникшие мифы о поражении были не просто взяты с потолка – они основывались на действиях евреев и других немцев в последние месяцы конфликта. Стоило семенам поражения пустить корни, как выкорчевать эти ядовитые ростки мифов оказалось практически невозможно.
no subject
Date: 2025-08-03 07:22 pm (UTC)Соглашение о перемирии, заключенное Германией, Антантой и ее союзниками 11 ноября 1918 года, наконец привело к первому дню мира после более чем четырех лет мрачных сражений. На улицах Лондона и Парижа огромные толпы праздновали прекращение боевых действий. Люди веселились, «звоня в колокольчики, сигналя клаксонами, оглушительно свистя в свистки, гремя жестянками и колотя во все, во что можно колотить», – сообщала лондонская «Times»1. Напротив, мало кто из немцев мог найти поводы для ликования. Йозеф Леви, кантор-ортодокс из Франкфурта, хмуро наблюдал, как конфликт движется к концу. Когда пришли известия о перемирии, вспоминал Леви, он «едва не рухнул от потрясения». К отчаянию Леви привело не только поражение Германии, но и тот факт, что оно воплощало смерть императорской Германии. Леви посвятил себя Германской империи и ее войне, проводив старшего сына на фронт и сам записавшись в армейский резерв в почтенном возрасте сорока пяти лет. Прихожане его синагоги даже привыкли, что Леви читает молитвы, с головы до ног облаченный в полную военную форму. Но события ноября 1918 года положили всему конец. Со слезами на глазах Леви воскликнул, словно предвещая кончину родины: «Она погибла»2.
Всеобщее уныние в ноябре 1918 года сильно контрастировало с внешним воодушевлением, которым встречали разразившуюся войну в августе 1914 года. Унизительное поражение не могло быть поводом для размахивания флагами и патриотических песен. Мир был иным, Германия изменилась. Мало кто из немцев хотел даже говорить о связанном с началом войны восторге четырехлетней давности. Теодор Вольф, с самого начала входивший в число редких скептиков, с некоторой насмешкой вспоминал «воинственную шумиху августа 1914 года», но и только3. И все же метафора «духа 1914 года» не умерла окончательно. Идея общественного единства, так мощно принятая населением в первые месяцы войны, оставалась целью некоторых политиков, даже несмотря на то, что хаос послевоенной Германии превращал мысль о любом объединении в далекую мечту4.
Но пока «дух 1914 года» в первые послевоенные годы в основном пребывал в спячке, прочее наследие военного времени давало о себе знать. Продолжали сказываться последствия всеобщей войны, грубых разрушений и масштабных аннексий. К тому же Германия оставалась крайне разобщенной, меньшинства все так же подвергались критике, а мифы о поражении стали еще сильнее. Может быть, евреи и другие немцы вместе помогали сформировать стиль поведения Германии в Первой мировой войне, но когда сражения прекратились, евреи сыграли самую незначительную роль в распространении оставшегося наследия. Напротив, многие опасные пережитки войны все чаще обращались против своих соавторов, немецких евреев, по мере того как антисемитизм и социальные проблемы набирали обороты.
no subject
Date: 2025-08-03 07:24 pm (UTC)В конце войны немецкие евреи не только столкнулись со сложной задачей по улаживанию последствий всеобщей войны – перед ними встала проблема растущего антисемитизма. Первым этапом на долгом пути возвращения к миру для всех немцев стала демобилизация. По условиям ноябрьского перемирия у немецких властей было две недели для отвода войск с Западного фронта. Фриц Бекхардт, проведший последние два года войны в небе, эвакуировался без особых проблем. Но его скорость не следовало принимать за согласие с требованиями союзников. Бекхардт, молодой и своенравный летчик-истребитель, пренебрег указаниями сдать самолет французам и вместо этого направил свою драгоценную машину в безопасную Швейцарию. Приземлившись неподалеку от городка Рапперсвиль у Цюрихского озера, Бекхардт был арестован и отправлен назад в Германию5. Отто Мейер, который, как и Бекхардт, был солдатом еврейского происхождения, добирался домой куда труднее. Его подразделение, находившееся в Арденнах, начало долгий путь в Германию 13 ноября. С трудом пройдя через ландшафт, отмеченный победоносными бельгийскими флагами и обломками войны – сбитыми самолетами, искореженными машинами и брошенной техникой, – Мейер и его товарищи наконец пересекли границу Германии 21 ноября. Еще девять дней они провели в казармах в Кобленце, ожидая демобилизации.
Последняя строка в военном дневнике Мейера гласит просто: «9 декабря 1918 года. В середине дня прибыл в Реду»6. Эти заключительные слова явно были попыткой отделить годы войны от новой мирной жизни. Но очевидное облегчение оттого, что добрался домой невредимым – что выжил в войне, – часто оказывалось недолговечным, так как вскоре солдаты сталкивались с реалиями послевоенной Германии. Тот же Мейер, вернувшись в Реду, обнаружил, что некогда процветающая фабрика одежды, принадлежавшая его семье, сохранилась, но ведет тяжелую борьбу за прибыль. Фридрих Рюльф, молодой помощник армейского раввина, освобожденный от службы в ноябре, также испытал серьезные финансовые затруднения. Отчаянно нуждаясь в деньгах для продолжения учебы в Бреслау, Рюльф обратился к Союзу немецких евреев за недостающей сотней марок, которая, как он полагал, причиталась ему за работу в качестве капеллана7.
Опасная нехватка продовольствия и основных товаров в первую послевоенную зиму еще более усилила страдания населения. Одно дело – голодать во время войны, вспоминала Рахель Штраус, но совсем другое – когда «война закончилась, [и все же] голод остался»8. Решение союзников не снимать морскую блокаду немецких портов усугубило и без того сложное положение. Сознавая тяжесть продовольственного кризиса, одна из самых выдающихся феминисток Германии, немецко-еврейская журналистка и политик Дженни Аполант, дала прямой отпор союзникам. С характерным упорством она составила проект петиции, требующей, чтобы союзники позволили вновь поставлять продовольствие и товары в Германию. Ее план заключался в том, чтобы распространить этот текст среди женских объединений во всем мире, в надежде, что женская солидарность заставит союзников передумать9.
no subject
Date: 2025-08-03 07:25 pm (UTC)Если для семей, чьи близкие вернулись домой, переходный период был трудным, еще более его тяжесть чувствовалась в семьях, куда солдат не вернулся, – если он был мертв, находился в плену или в госпитале. Семья Йозефов (мать Фанни, сестра Ева и брат Отто, все – члены еврейской реформистской общины Берлина) думала, что пережила войну невредимой. И вдруг 9 ноября – за два дня до перемирия – в Берлин пришло письмо, сообщавшее, что Отто пропал без вести в начале сентября. «Я не сообщал вам об этом, – писал командир Отто, – потому что надеялся, что он найдет дорогу назад к батарее». К несчастью, этого так и не произошло, и Отто пополнил многочисленные ряды погибших на войне немецких евреев – к концу войны их было около 12 00013. Еврейские сообщества делали все возможное, чтобы утешить осиротевшие семьи. В некоторых общинах специально создавались метрические книги (Memorbücher), традиционный способ записи погибших на войне. И по всей стране вырастали один за другим военные мемориалы в синагогах и на еврейских кладбищах14.
Ужасные масштабы смертей на войне напоминали об опустошительном наследии всеобщей войны. Как и Йозефам, миллионам семей по всей Германии пришлось заново строить жизнь в ситуации зияющей пустоты. В некоторых случаях, особенно с наиболее тяжело раненными, пустота была особенно осязаемой. В то время как большинство раненых ветеранов вернулись к семьям, хотя и не обязательно к прежней профессии, немногочисленные изувеченные ветераны так и не смогли попасть домой. Высказывались мнения, что еврейские общины должны последовать примеру христианских церквей и организовать специальные центры для раненных на войне. Артур Кан, еврейский врач из Берлина, мечтал о ряде реабилитационных центров в сельской местности, где раненных на войне евреев могли бы по возможности обучить сельскохозяйственным профессиям. К сожалению, его план так и остался на бумаге15.
no subject
Date: 2025-08-03 07:30 pm (UTC)Обвинение в незаконной наживе на войне, подкрепленное нездоровой дозой антисемитизма, которое присутствовало в слухах о фабрике флагов Мейера, всплыло и в некоторых нападках на Ратенау. Рейнхард Мумм, политик-консерватор и полемист не лучшей репутации, обвинил Ратенау в «диком капитализме», который привел к тому, что Германия оказалась «под контролем евреев»20. Большая часть этого сарказма была направлена на Корпорации военных ресурсов, созданию которых Ратенау содействовал в первые месяцы конфликта. Выступая в Рейхстаге, Вильгельм Брун, низенький и довольно пухлый политик чуть старше пятидесяти, разыграл зрелищную и хорошо отрепетированную политическую пьесу. В разыгрываемых дебатах о деятельности корпорации Брун подчеркивал возраст и предполагаемое жалованье некоторых руководителей этих организаций. После каждого описания соратники Бруна по националистически-консервативной DNVP (Немецкой национальной народной партии) кричали в унисон: «Так как его зовут?». В ответ Брун выкрикивал фамилию с узнаваемым еврейским звучанием: «Мейер через Y!». И спектакль продолжался21.
Ратенау и основные еврейские организации полностью опровергали разговоры о спекуляции и изо всех сил защищали Корпорации военных ресурсов. В серьезном исследовании, посвященном этому вопросу, CV вычислило, что лишь 11 % штата корпораций были евреями; тем временем Ратенау резко разъяснил самому Мумму, что Отдел поставок военных ресурсов всегда «дистанцировался от договорных и финансовых вопросов»22. Но в эпоху нестабильности, переворотов и перемен немецкие правые продолжали находить плодородную почву для антисемитских выступлений23. Людям хотелось возвращения к стабильности довоенного мира, к временам перед войной. Но вместо этого они получили совершенно другую Германию, навсегда измененную потрясениями всеобщей войны. И немецкие евреи, ложно объявленные финансовыми победителями в войне, в результате приняли на себя груз осуждения.
no subject
Date: 2025-08-03 07:31 pm (UTC)Разговоры о спекуляции, ходившие по разоренной войной Германии, свидетельствовали о глубоком расколе в немецком обществе. По мере того как война затягивалась, люди все больше разделялись по классовым, религиозным, политическим и региональным признакам. Баварцы обратились против пруссаков, SPD набросилась сама на себя, разбившись на две соперничающие фракции в 1916–1917 годах, а горожане направили свой гнев на землевладельцев за якобы запасенное продовольствие. Немецкие евреи испытали на себе все эти разногласия как немцы, но в то же время пострадали и как евреи – самыми наглядными примерами были растущий антисемитизм и перепись евреев в армии. Революция в Германии намного ухудшила положение дел, еще сильнее разделив и без того разобщенный социум. Немецкие евреи стали основной мишенью обвинений за бурный революционный период, но они и сами были так же разделены, как остальное немецкое общество.
Сама революция всерьез началась в первые дни ноября, когда моряки в Киле запротестовали против планов по отправке их в последнее сражение против британцев – по их мнению, бесполезное. Из этого северогерманского порта уличные демонстрации быстро перекинулись в Гамбург, Кельн, Франкфурт и Мюнхен и достигли Берлина 9 ноября. Кульминация революции произошла в тот же день, когда кайзер был вынужден отречься, и это событие послужило объявлению новой Германской республики. Учитывая, насколько массивные перемены за этим последовали, первая фаза революции прошла относительно мирно. В Берлине Теодор Вольф даже чувствовал себя настолько уверенно, что повел на улицу своих детей, «которым обязательно нужно [было] увидеть революцию»24. Как будто бы падение Гогенцоллернов было просто бесплатным семейным развлечением.
Вольфа явно захлестнули с головой эмоции революции. Эта «величайшая из всех революций», писал он в «Berliner Tageblatt», разнесла в клочья «глубоко укоренившуюся» систему: «Вчера утром все было на месте… Вчера вечером ничего не осталось»25. Но не все немецкие евреи разделяли этот восторг. И дело не столько в том, что немецкие евреи были глубоко преданы кайзеру – хотя некоторые, несомненно, были; скорее дело было в том, что революция, вынудившая его отречься, означала неуверенность в будущем. Макс Либерманн изо всех сил старался спрятать голову в песок. Он бросился в рисование просто чтобы не приходилось «думать обо всех несчастьях»26. «Allgemeine Zeitung des Judentums» лучше выразила опасения общественности, подчеркнув, что впереди ждут «трудные годы, более того, трудные десятилетия»27. Немецкие сионисты оказались перед той же дилеммой, одновременно радуясь падению дискриминирующей системы и опасаясь будущего. «Мы не можем предсказать, каких успехов добьется революция и как будет развиваться дальше», – объясняла сионистская «Jüdische Rundschau»28.
no subject
Date: 2025-08-03 07:34 pm (UTC)В то время как Либкнехт и Люксембург оказались несколько в стороне от событий соответственно в Берлине и Бреслау, в Мюнхене Курт Эйснер уже проводил в жизнь социалистическую повестку дня. Эйснер в совершенстве исполнял роль левого радикала. Даже его друг, мюнхенский юрист Филипп Левенфельд, насмешливо заявил, что Эйснера «можно перепутать с Карлом Марксом» из-за косматой седой бороды, спадающей на грудь32. Седьмого ноября Эйснер почти единолично начал и в тот же день завершил баварскую революцию. Выступив перед большой толпой в Мюнхене во второй половине дня, он повел шествие к казармам, где солдаты присоединились к революционному движению. Той же ночью, когда город фактически находился в руках Эйснера, была объявлена республика; еще до восхода солнца берлинский еврей Эйснер также был назначен первым республиканским премьер-министром Баварии33. Все произошло так быстро, что многие узнали о новой республике лишь проснувшись на следующий день. «Я не мог в это поверить. Я действительно проспал революцию?» – сострил немецко-еврейский ученый Мориц Бонн34.
Может быть, и так, но события, которые произошли в Берлине в начале 1919 года, проспать было невозможно. Пятого января в центре Берлина собрались огромные толпы, протестующие против отставки начальника полиции Берлина, который был преданным членом USPD. В течение дня демонстрация превзошла все ожидания, ее размер и яростные настроения только росли. К вечеру часть протестующих отделилась и захватила правительственные здания и редакции основных изданий; позднее в руки мятежников также попали центральные вокзалы Берлина. Георг Бернхард, крайне возмущенный оккупацией своего издательства, обозвал левых повстанцев «толпой дезертиров и тюремными отбросами»35.
Восстание спартакистов, как прозвали в народе мятеж, вывело под лучи революционного маяка все еврейское население Германии. Мало того, что еврейкой была Роза Люксембург, сооснователь движения спартакистов, но и другие выдающиеся его участники, такие как Лео Йогихес и Пауль Леви, были выходцами из еврейских семей. Крайние правые, которые не слишком нуждались в поводах для атаки, сокрушались, что революция «народа» оказалась лишь «диктатурой евреев»36. Но здесь практически не учитывалось, до какой степени на самом деле были разобщены евреи и остальные немцы. Политика крайних левых не слишком привлекала немецких евреев, которые чаще всего сочувствовали в лучшем случае умеренным силам. В самом деле, CV так решительно дистанцировалось от социалистов-революционеров, что попыталось напомнить о протестантском наследии Либкнехта. Под весьма некорректным заголовком «Арийские предки Либкнехта» организация напечатала копии его свидетельств о рождении и крещении37. Но крайние правые не слишком интересовались подробностями – они уже решили, что революцию организовали евреи, «прислужники Антанты»38.
no subject
Date: 2025-08-03 07:36 pm (UTC)Эмиль Юлиус Гумбель, своевольный и крайне самоуверенный еврейский ученый, сделал краткую и непримечательную военную карьеру. Выйдя в отставку в 1915 году по состоянию здоровья, Гумбель провел остаток войны за изучением математики и заигрыванием с антивоенным движением39. В 1921 году Гумбель применил к делу свои пацифистские убеждения, опубликовав короткий памфлет под заголовком «Два года убийств». Бесстрастное заключение гласило: мало того, что сторонники правых совершили на 326 убийств больше, чем левые, но к тому же большинство убийц избегли правосудия40. Год спустя Гумбель переиздал свой памфлет под измененным заголовком «Четыре года политических убийств»; в этот раз он дополнил свои расчеты и продемонстрировал 354 политических убийства в правом крыле и лишь 22 в левом41. «Шесть лет политических убийств» Гумбель так и не опубликовал, хотя для этого нашлось бы достаточно оснований. Та же атмосфера разрушения, что и во время войны, пропитывала первые послевоенные годы. Но это не было простой преемственностью насилия и разрушения. Определенные нюансы касались и преступников, которые в целом стали намного моложе, и врага, которым была уже не Антанта, а коммунисты или даже, в некоторых случаях, евреи. Для крайне правых эти термины стали взаимозаменяемы42.
Во время восстания спартакистов немецкая революция вступила в смертоносную фазу. Спартакисты, ворвавшиеся в центр Берлина с пулеметами и артиллерией, ясно демонстрировали насильственные намерения. Но это было лишь начало цикла насилия. В попытке восстановить порядок временное правительство Германии одобрило создание добровольных воинских подразделений, известных как Фрайкор. Затем эти тяжеловооруженные отряды из молодежи и закаленных бойцов отправились громить Берлин, сокрушая спартакистов на своем пути. В конце концов 15 января 1919 года члены Фрайкора захватили Люксембург и Либкнехта и увели их на допрос в отель «Эден». Больше их не видели живыми: Либкнехта убили выстрелом в спину, а тело Люксембург после казни было извлечено из Ландвер-канала. В следующем месяце Курт Эйснер в Мюнхене не избежал той же участи – молодой аристократ-националист застрелил его на улице.
Все три убийства широко осуждались даже людьми вроде Георга Бернхарда, который ранее крайне сурово критиковал революционеров. Не испытывая особого сочувствия к самим жертвам, газета решительно осудила метод их устранения как жест «правосудие толпы»43. Семьи Либкнехта и Люксембург обратились к Зигфриду Вайнбергу и Курту Розенфельду, двум берлинским юристам, для расследования внезапной гибели их родных44. Тот факт, что Вайнберг и Розенфельд, так случилось, были евреями, чреват созданием совершенно ложного впечатления о простой дихотомии «преступник – жертва», где немецкие евреи находятся на стороне жертвы, а злобные неистовствующие немецкие правые – на стороне агрессора. Реальность была совершенно иной – в ходе революции в Германии, принимавшей все более насильственный характер, немецкие евреи были и жертвами, и преследователями.
no subject
Date: 2025-08-03 07:39 pm (UTC)Одним из самых печально известных преступников в этом отношении был Рудольф Липман, или «убийца Липман», как его называла коммунистическая газета «Die Rote Fahne»45. Был он или нет на фотографии, всплывшей вскоре после убийства Люксембург и Либкнехта, – убийцы сидят вокруг стола с напитками, словно на вечеринке после работы, – но он явно был причастен к их смерти46. Как и его сообщники, Липман сражался на войне, дослужился до лейтенанта, но, в отличие от остальных, он был выходцем из еврейской семьи среднего класса. На организованном самими военными допросе, превратившемся скорее в фарс, Липман признал свою причастность к смерти Либкнехта, сказав, что сделал один выстрел, но лишь потому, что этот «чрезвычайно опасный враг» пытался бежать47. Как и остальные ответчики, Липман отделался мягким приговором – шесть недель домашнего ареста. Не слишком взволнованный этими событиями, Липман продолжил воевать на улицах с левыми революционерами, пока весной 1920 года сам не попал под выстрел и не был тяжело ранен в ногу48.
Может быть, случай Липмана и был из ряда вон выходящим, но он был отнюдь не единственным среди немецких евреев, вовлеченных в насилие первых послевоенных лет. Бернхард Кан, берлинский предприниматель еврейского происхождения, вспоминал, как ему в то время угрожал другой немецкий еврей. Кан попал под подозрение просто потому, что был хорошим другом Либкнехта. Однажды утром, открыв дверь, Кан столкнулся с группой солдат, которых вел «очень наглый, громогласный и агрессивный сержант-еврей». Он потребовал у Кана денег – или его «чудесная коллекция керамики… [будет] разбита при обыске». Тысячи марок оказалось достаточно, чтобы отправить солдат своей дорогой49.
Вне столицы множество других немецких евреев записывались во Фрайкор и вовлекались в атмосферу антибольшевистского насилия. В Южной Баварии Фриц Дишпекер, недавно вернувшийся с фронта, вступил в группу Фрайкора в Ландсберге, а в Бохуме еще один ветеран еврейского происхождения – юрист доктор Коппель – помогал патрулировать улицы на пике восстания спартакистов50. Как и другие немцы, еврейские участники Фрайкора обладали разнообразными биографиями51. Во Фрайкор вступали не только ветераны войны, такие как Дишпекер, Коппель и Липман. Туда вступало и более молодое поколение немецких евреев, слишком юных, чтобы самим изведать насилие на фронте. В Мюнхене в эту категорию попал 17-летний Альфред Ноймайер, ставший участником отделения Фрайкора в начале 1919 года. Как он объяснял впоследствии, им двигало стремление «искоренить власть красных», но, как и другие юные немцы, «видя униформу и наблюдая уличные бои», Ноймайер также воодушевился авантюрным характером конфликта52.
no subject
Date: 2025-08-03 07:40 pm (UTC)Немецкие евреи присутствовали не только в революционном правительстве Баварии, но и в рядах тех, кто пришел свергнуть Советскую Республику. Так, когда во франконском городе Вюрцбург было создано отделение Фрайкора, туда заявились волонтерами и евреи, и другие немцы, включая нескольких студентов-евреев. Перед отъездом в Мюнхен вся группа выстроилась на центральном вокзале для фотографии, словно они отправлялись в развлекательную однодневную поездку. Кроме Бруно Гелльмана и Ойгена Кюрцингера, небрежно стоящих сзади, там есть еще один еврейский волонтер, Фриц Рушкевич, демонстрирующий немецкую форменную каску на переднем плане54. Но к тому моменту, как вюрцбургский Фрайкор добрался до Мюнхена, Баварская Советская Республика уже безвременно почила в бозе. Другие отряды Фрайкора разгромили город и его окрестности, убив более 550 человек. В их числе был Густав Ландауэр, забитый до смерти в тюрьме, и Евгений Левине, которого поставили к стенке55.
После того как волна насилия прокатилась по Берлину и Мюнхену, крайне правые без труда нашли виновников. «Münchener Beobachter», рупор яростно антисемитского Общества Туле, довел накал пропаганды до предела, публикуя статьи, памфлеты и выступления, где евреи обвинялись в недавнем насилии и беспорядках56. В одной листовке, напечатанной анонимным источником, попросту заявлялось, что «спартакисты – не более чем еврейская чушь»57. Таким образом в этих постоянных атаках евреи и большевики противопоставлялись тем, кто якобы защищал порядок во Фрайкоре.
Реальность на местах была совершенно иной. Немецкие евреи могли быть революционерами – но также и боевиками Фрайкора. Еврейские жертвы этой волны насилия были так же разделены. Если Люксембург и Ландауэр пали жертвами толп Фрайкора, то с Эрнстом Бергером произошло обратное. Бергер, еврейский преподаватель искусства, был задержан вместе с семью членами Общества Туле; все они находились в заложниках в Мюнхене, а потом были казнены сторонниками Баварской Советской Республики58.
как немецкий беженец – один из примерно 850 000
Date: 2025-08-03 07:44 pm (UTC)Йозеф Ланге много лет работал кантором в синагоге и учителем в западнопрусском городке Кульмзее, которому по условиям Версальского договора предстояло стать новоиспеченным польским городом Хелмжа. Несмотря на глубокую привязанность к общине, мысль о превращении в гражданина Польши не вдохновила его. Понимая, что «больше в Кульмзее оставаться нельзя», Ланге и его обширная семья решили перебраться на запад, в Берлин. Но переезд становился все сложнее. Ланге перенес личную утрату – смерть жены, одиночество, а затем выселение, когда домовладелец донес на него в жилищное управление. Кроме того, как признавал Ланге, у него были трудности с самоидентификацией и принадлежностью82. Как и другие немцы, Ланге внезапно оказался оторван от корней в собственной стране, без старых друзей и даже без собственного регионального наследия, на которое можно было бы опереться83.
Ланге прибыл в Берлин как немецкий беженец – один из примерно 850 000 бывших граждан Германии, которые предпочли начать с нуля в Веймарской республике, а не продолжать жить в новой польской нации84.
no subject
Date: 2025-08-03 07:47 pm (UTC)Знаковый образ печально известного мифа об «ударе в спину» появился на первой странице «Süddeutsche Monatshefte» в апреле 1924 года. Гигантский кинжал торчит из шеи поверженного солдата, неся ясное послание, что немецкую армию предали в тот самый момент, когда до победы, казалось, было рукой подать. Издатель «Süddeutsche Monatshefte», Пауль Николаус Коссман, явно одобривший этот рисунок, долгое время обвинял социалистов в тылу в поражении Германии. Его собственное еврейское происхождение, возможно, объясняет, почему он воздержался от открытого предъявления обвинений еврейским общинам. Но злополучное решение художника Коссмана не рисовать руку, держащую кинжал, означало, что аудитория может представить виновника по своему выбору. И нередко эта мрачная фигура оказывалась еврейской96.
no subject
Date: 2025-08-03 07:48 pm (UTC)В 1949 году немецко-еврейский историк-медиевист Эрнст Канторович сделал необыкновенное на первый взгляд заявление. Размышляя о своей воинской службе в немецкой армии Первой мировой войны, а затем во Фрайкоре, он констатировал, что его деятельность могла непреднамеренно посодействовать приходу Гитлера к власти. «Активные сражения с помощью винтовок и пушек, – объяснял он, – подготовили, даже косвенно и против моих намерений, дорогу к национал-социализму»1. Канторович никогда не боялся излагать свои мысли – как в научных трудах об императоре XIII столетия Фридрихе II, так и в спорах с университетским руководством2. То же, несомненно, относилось и к его критической оценке собственной биографии.
no subject
Date: 2025-08-04 04:49 am (UTC)no subject
Date: 2025-08-04 04:50 am (UTC)no subject
Date: 2025-08-04 04:51 am (UTC)no subject
Date: 2025-08-04 04:57 am (UTC)