стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Он сокрушался, что, с одной стороны, резолюция вряд ли приведет к немедленному заключению мира, а с другой – она также полна пустой риторики. Может быть, резолюция и призывала к миру без «насильственных территориальных аннексий», но, как указал Гаазе, она не упоминала о территории, приобретенной ненасильственно, где Германия пыталась распространить свое экономическое и политическое влияние менее агрессивными методами. Давид попросту отмел претензии Гаазе как «непорядочно аргументированные»86. Важнее всего в этой ссоре было то, что она столкнула не только USPD с SPD, но и одного немецкого еврея с другим.

Публичная причастность Гаазе и Давида к мирной резолюции, пусть и на противоположных сторонах, еще больше разозлила немецких правых. И так взбешенный дерзостью избранных политиков, подрывающих военную кампанию, Генрих Класс со своими сторонниками пошел в атаку. Константин фон Гебзаттель, давний участник Пангерманского союза Класса, пренебрежительно назвал парламентскую резолюцию «еврейским миром», угрожающим истинному «германскому миру»87. Но это было только начало. В сентябре немецкие правые объединились вокруг нового националистического движения – Немецкой отечественной партии (Deutsche Vaterlandspartei). Под руководством Вольфганга Каппа и грозного Альфреда фон Тирпица партия быстро росла и стала приютом для недовольных немцев, приверженных националистическим убеждениям. Отчасти правых привлекало к этой партии то, что она обещала «мир Гинденбурга», который, в отличие от парламентской мирной резолюции, подразумевал, что война окончится территориальным расширением.

Немцы были разозлены и разошлись во мнениях из-за неудачи неограниченной подводной войны, а затем – из-за мирной резолюции, и падение Бетман-Гольвега стало в некотором роде неизбежностью. Канцлер был достаточно мудр, чтобы понимать, что конец близок, и потому в безуспешной попытке спасти себя он пообещал реформировать устаревшую избирательную систему в Пруссии. Но, как остроумно указал Баллин, этого было слишком мало и это было слишком поздно. «Бетман похож на обанкротившегося банкира, – заметил он, – который хочет еще несколько дней наслаждаться зрелищем биржи и для этого грабит банковское хранилище»88. Когда Бетман-Гольвег наконец заявил о том самом банкротстве и удалился в свое поместье Гогенфинов, мало кто из немцев об этом скорбел. Так, Гаазе больше всего беспокоило, что новый канцлер Георг Михаэлис – лишь «рупор Людендорфа»89. Но хотя уход Бетман-Гольвега в целом одобряли, это все же был предсказуемый финал стратегии, которой Германия придерживалась в 1917 году. Вместо обещанного окончания войны подводная кампания лишь высветила политические, социальные и военные проблемы страны.