стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Оглядываясь на идею народного ополчения времен Французской революции, Ратенау призывал немецкий народ встать на защиту своей земли. Вместо того чтобы вяло подчиниться неправдоподобным условиям мира, следовало немедленно начать «защиту нации, восстание народа». Кабинет Максимилиана Баденского серьезно рассматривал это предложение. Впрочем, они очень быстро поняли, что усталое от войны, деморализованное население вряд ли сможет подняться, как того хотел Ратенау88.

Страстный призыв Ратенау под апокалиптическим заголовком «Темный день» появился на первой странице «Vossische Zeitung», и это не было совпадением. Страхи Ратенау по поводу приближающегося мира совпадали с позицией издателя газеты, Георга Бернхарда. В последующие недели Бернхард использовал свой статус, чтобы озвучить собственные тревоги по поводу «мирного диктата» («Friedendiktat») Вудро Вильсона, как он называл его; в какой-то момент он даже угрожал призвать все силы Германии к «национальной борьбе», если Вильсон не будет относиться к стране уважительнее89. Высказывания Бернхарда и Ратенау были опасны тем, что озвучивались в публичном пространстве. Тандем создавал у людей впечатление, что существует подлинная альтернатива предложенным условиям перемирия. Если армия продолжит сражаться, тогда Германия сможет договориться об ином конце войны, помимо предложенного Вильсоном. Но при слабеющем боевом духе немецкого народа идея, что у Германии есть альтернатива, была лишь выдачей желаемого за действительное. Бернхард и Ратенау занимались лишь лакировкой мрачной реальности положения Германии.

Конец, когда он все же наступил, был совершенно не таким, как могли представить Ратенау, Бернхард или любой другой немец. Эпоха Людендорфа как генерал-квартирмейстера подошла к бесславному финалу в конце октября, когда канцлер договорился о его смещении. Теодор Вольф, как многие либерально настроенные немцы, не слишком огорчился. «Людендорф верил в себя, и это была, возможно, его главная проблема. Воистину, он был так уверен в себе, что его поступки напоминали поступки диктатора», – проницательно заметил Вольф90. Лишившись стратега, армия протянула еще пару недель, пока 11 ноября заключение перемирия наконец не прекратило это бессмысленное сопротивление. В промежутке кайзер отрекся от престола и бежал в Голландию, так как саму Германию поглотила революция.

1918 год стал годом больших перемен. Начало его ознаменовалось искренней надеждой и уверенностью, что война может прийти к благоприятному концу. Предав огню и мечу Россию на востоке, армия стремилась добиться того же исхода на западе. Но провал весеннего наступления убил мечты о победе, и страна погрузилась во мрак поражения. В этой удручающей ситуации возник простой, но главный вопрос: как и почему судьба Германии столь драматично повернулась меньше чем за год? Очевидно, что ответы следовало бы искать в военном руководстве и неустойчивом положении армии. Но в послевоенной Германии люди искали их везде, кроме этого направления, и возлагали вину за поражение на тыл, на социалистов и на евреев, которые, по-видимому, нанесли армии удар в спину. Возникшие мифы о поражении были не просто взяты с потолка – они основывались на действиях евреев и других немцев в последние месяцы конфликта. Стоило семенам поражения пустить корни, как выкорчевать эти ядовитые ростки мифов оказалось практически невозможно.