стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Стремление к миру

В конце войны немецкие евреи не только столкнулись со сложной задачей по улаживанию последствий всеобщей войны – перед ними встала проблема растущего антисемитизма. Первым этапом на долгом пути возвращения к миру для всех немцев стала демобилизация. По условиям ноябрьского перемирия у немецких властей было две недели для отвода войск с Западного фронта. Фриц Бекхардт, проведший последние два года войны в небе, эвакуировался без особых проблем. Но его скорость не следовало принимать за согласие с требованиями союзников. Бекхардт, молодой и своенравный летчик-истребитель, пренебрег указаниями сдать самолет французам и вместо этого направил свою драгоценную машину в безопасную Швейцарию. Приземлившись неподалеку от городка Рапперсвиль у Цюрихского озера, Бекхардт был арестован и отправлен назад в Германию5. Отто Мейер, который, как и Бекхардт, был солдатом еврейского происхождения, добирался домой куда труднее. Его подразделение, находившееся в Арденнах, начало долгий путь в Германию 13 ноября. С трудом пройдя через ландшафт, отмеченный победоносными бельгийскими флагами и обломками войны – сбитыми самолетами, искореженными машинами и брошенной техникой, – Мейер и его товарищи наконец пересекли границу Германии 21 ноября. Еще девять дней они провели в казармах в Кобленце, ожидая демобилизации.

Последняя строка в военном дневнике Мейера гласит просто: «9 декабря 1918 года. В середине дня прибыл в Реду»6. Эти заключительные слова явно были попыткой отделить годы войны от новой мирной жизни. Но очевидное облегчение оттого, что добрался домой невредимым – что выжил в войне, – часто оказывалось недолговечным, так как вскоре солдаты сталкивались с реалиями послевоенной Германии. Тот же Мейер, вернувшись в Реду, обнаружил, что некогда процветающая фабрика одежды, принадлежавшая его семье, сохранилась, но ведет тяжелую борьбу за прибыль. Фридрих Рюльф, молодой помощник армейского раввина, освобожденный от службы в ноябре, также испытал серьезные финансовые затруднения. Отчаянно нуждаясь в деньгах для продолжения учебы в Бреслау, Рюльф обратился к Союзу немецких евреев за недостающей сотней марок, которая, как он полагал, причиталась ему за работу в качестве капеллана7.

Опасная нехватка продовольствия и основных товаров в первую послевоенную зиму еще более усилила страдания населения. Одно дело – голодать во время войны, вспоминала Рахель Штраус, но совсем другое – когда «война закончилась, [и все же] голод остался»8. Решение союзников не снимать морскую блокаду немецких портов усугубило и без того сложное положение. Сознавая тяжесть продовольственного кризиса, одна из самых выдающихся феминисток Германии, немецко-еврейская журналистка и политик Дженни Аполант, дала прямой отпор союзникам. С характерным упорством она составила проект петиции, требующей, чтобы союзники позволили вновь поставлять продовольствие и товары в Германию. Ее план заключался в том, чтобы распространить этот текст среди женских объединений во всем мире, в надежде, что женская солидарность заставит союзников передумать9.