стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Именно на этом фоне социального раздора и слабеющей государственной власти Германия пережила худший кризис общественного порядка за время войны. 28 января 200 000 рабочих в Берлине отложили инструменты, требуя «большей и лучшей еды», мира и демократических реформ. В последующие дни еще тысячи мужчин и женщин объявили забастовку в столице, в остальной Германии наблюдалась та же картина – рабочие в основных промышленных центрах страны покидали заводы и выходили на улицы. По статистике, всего к забастовочному движению присоединилось около миллиона человек, привлеченных основными требованиями: демократизация, пища и роль рабочих в мирных переговорах. Среди лидеров забастовок весьма выделялись немецкие евреи. В Берлине Гуго Гаазе, воодушевленно назвавший январскую забастовку «одним из величайших событий в истории рабочего класса», заседал в агитационном комитете, а южнее, в Мюнхене, еще один политик из USPD Курт Эйснер руководил собственным забастовочным движением. Опасаясь повторения недавнего большевистского восстания в России, власти быстро приняли меры для прекращения забастовки, арестовав многих рабочих и отправив их на фронт. Сам Эйснер был задержан и заключен в тюрьму до конца войны6.

Роль Эйснера и Гаазе в январской забастовке, похоже, представила новые доказательства тем, кто считал, что немецкие евреи каким-то образом неразрывно связаны с революционным, непатриотичным поведением. Так, в Берлине появились листовки, возлагавшие ответственность за забастовку на немецких евреев, таких как Эйснер и Гаазе, и обвинявшие их в государственной измене7. Но на самом деле участие евреев в забастовочном движении было скорее исключением, чем правилом. Еврейские промышленники, чьи фирмы пострадали от стачек, такие как AEG и оружейные заводы Людвига Леве в Берлине, резонно были настроены против забастовочного движения8. Сам Ратенау рекомендовал «бороться» с «вредными движениями», стоящими за забастовками9. И если реакция Ратенау была скорее ожидаемой, комментарий в «Allgemeine Zeitung des Judentums» в большей степени стал сюрпризом. Самая многотиражная газета из еврейских еженедельников сокрушалась о «досадных беспорядках» в некоторых городах, нанесших ущерб военной экономике Германии. Она призывала «наивные массы» «одуматься» и признать, что их действия «лишь сыграли на руку нашим врагам»10.

Освещение январских забастовок в «Allgemeine Zeitung des Judentums» было явно взрывоопасным. Подтекст статьи был ясен: бастующие рабочие подорвали бесстрашные усилия солдат на фронте как раз в то самое время, когда все немцы должны держаться вместе. Газета была не одинока в этом мнении. Как всегда на протяжении конфликта, на сцену вышел Георг Бернхард, чтобы еще подлить масла в огонь дебатов. В длинной передовице он красочно объяснял, как невозможность сделать всего один снаряд «представляет собой ослабление ударной силы армии». С еще большей полемической яростью Бернхард заключил, что рабочие в тылу «нанесли воюющей армии удар в спину»11. Мнение об «ударе в спину» обычно считается послевоенным мифом, который развился, чтобы объяснить бесславное поражение Германии, но злополучное выражение Бернхарда проливает свет на происхождение этой идеи из военных лет12.