стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

немецкие евреи были и жертвами, и преследователями.

Одним из самых печально известных преступников в этом отношении был Рудольф Липман, или «убийца Липман», как его называла коммунистическая газета «Die Rote Fahne»45. Был он или нет на фотографии, всплывшей вскоре после убийства Люксембург и Либкнехта, – убийцы сидят вокруг стола с напитками, словно на вечеринке после работы, – но он явно был причастен к их смерти46. Как и его сообщники, Липман сражался на войне, дослужился до лейтенанта, но, в отличие от остальных, он был выходцем из еврейской семьи среднего класса. На организованном самими военными допросе, превратившемся скорее в фарс, Липман признал свою причастность к смерти Либкнехта, сказав, что сделал один выстрел, но лишь потому, что этот «чрезвычайно опасный враг» пытался бежать47. Как и остальные ответчики, Липман отделался мягким приговором – шесть недель домашнего ареста. Не слишком взволнованный этими событиями, Липман продолжил воевать на улицах с левыми революционерами, пока весной 1920 года сам не попал под выстрел и не был тяжело ранен в ногу48.

Может быть, случай Липмана и был из ряда вон выходящим, но он был отнюдь не единственным среди немецких евреев, вовлеченных в насилие первых послевоенных лет. Бернхард Кан, берлинский предприниматель еврейского происхождения, вспоминал, как ему в то время угрожал другой немецкий еврей. Кан попал под подозрение просто потому, что был хорошим другом Либкнехта. Однажды утром, открыв дверь, Кан столкнулся с группой солдат, которых вел «очень наглый, громогласный и агрессивный сержант-еврей». Он потребовал у Кана денег – или его «чудесная коллекция керамики… [будет] разбита при обыске». Тысячи марок оказалось достаточно, чтобы отправить солдат своей дорогой49.

Вне столицы множество других немецких евреев записывались во Фрайкор и вовлекались в атмосферу антибольшевистского насилия. В Южной Баварии Фриц Дишпекер, недавно вернувшийся с фронта, вступил в группу Фрайкора в Ландсберге, а в Бохуме еще один ветеран еврейского происхождения – юрист доктор Коппель – помогал патрулировать улицы на пике восстания спартакистов50. Как и другие немцы, еврейские участники Фрайкора обладали разнообразными биографиями51. Во Фрайкор вступали не только ветераны войны, такие как Дишпекер, Коппель и Липман. Туда вступало и более молодое поколение немецких евреев, слишком юных, чтобы самим изведать насилие на фронте. В Мюнхене в эту категорию попал 17-летний Альфред Ноймайер, ставший участником отделения Фрайкора в начале 1919 года. Как он объяснял впоследствии, им двигало стремление «искоренить власть красных», но, как и другие юные немцы, «видя униформу и наблюдая уличные бои», Ноймайер также воодушевился авантюрным характером конфликта52.