стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Культура насилия

Эмиль Юлиус Гумбель, своевольный и крайне самоуверенный еврейский ученый, сделал краткую и непримечательную военную карьеру. Выйдя в отставку в 1915 году по состоянию здоровья, Гумбель провел остаток войны за изучением математики и заигрыванием с антивоенным движением39. В 1921 году Гумбель применил к делу свои пацифистские убеждения, опубликовав короткий памфлет под заголовком «Два года убийств». Бесстрастное заключение гласило: мало того, что сторонники правых совершили на 326 убийств больше, чем левые, но к тому же большинство убийц избегли правосудия40. Год спустя Гумбель переиздал свой памфлет под измененным заголовком «Четыре года политических убийств»; в этот раз он дополнил свои расчеты и продемонстрировал 354 политических убийства в правом крыле и лишь 22 в левом41. «Шесть лет политических убийств» Гумбель так и не опубликовал, хотя для этого нашлось бы достаточно оснований. Та же атмосфера разрушения, что и во время войны, пропитывала первые послевоенные годы. Но это не было простой преемственностью насилия и разрушения. Определенные нюансы касались и преступников, которые в целом стали намного моложе, и врага, которым была уже не Антанта, а коммунисты или даже, в некоторых случаях, евреи. Для крайне правых эти термины стали взаимозаменяемы42.

Во время восстания спартакистов немецкая революция вступила в смертоносную фазу. Спартакисты, ворвавшиеся в центр Берлина с пулеметами и артиллерией, ясно демонстрировали насильственные намерения. Но это было лишь начало цикла насилия. В попытке восстановить порядок временное правительство Германии одобрило создание добровольных воинских подразделений, известных как Фрайкор. Затем эти тяжеловооруженные отряды из молодежи и закаленных бойцов отправились громить Берлин, сокрушая спартакистов на своем пути. В конце концов 15 января 1919 года члены Фрайкора захватили Люксембург и Либкнехта и увели их на допрос в отель «Эден». Больше их не видели живыми: Либкнехта убили выстрелом в спину, а тело Люксембург после казни было извлечено из Ландвер-канала. В следующем месяце Курт Эйснер в Мюнхене не избежал той же участи – молодой аристократ-националист застрелил его на улице.

Все три убийства широко осуждались даже людьми вроде Георга Бернхарда, который ранее крайне сурово критиковал революционеров. Не испытывая особого сочувствия к самим жертвам, газета решительно осудила метод их устранения как жест «правосудие толпы»43. Семьи Либкнехта и Люксембург обратились к Зигфриду Вайнбергу и Курту Розенфельду, двум берлинским юристам, для расследования внезапной гибели их родных44. Тот факт, что Вайнберг и Розенфельд, так случилось, были евреями, чреват созданием совершенно ложного впечатления о простой дихотомии «преступник – жертва», где немецкие евреи находятся на стороне жертвы, а злобные неистовствующие немецкие правые – на стороне агрессора. Реальность была совершенно иной – в ходе революции в Германии, принимавшей все более насильственный характер, немецкие евреи были и жертвами, и преследователями.