стал поводом для празднества
Aug. 3rd, 2025 05:36 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.
Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.
Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.
Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.
Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-08-03 07:14 pm (UTC)Очень быстро дебаты о закрытии восточных границ сменились вниманием к событиям на Западном фронте. В конце сентября Людендорфу изменило мужество, и он внезапно признал истинный масштаб задачи армии. «О победе не может быть и речи, – писал он Паулю фон Хинцу. – Положение армии требует немедленного перемирия, если мы хотим избежать катастрофы»70. В этих нескольких строчках Людендорф действительно признал поражение, после которого стремительно настал финал. В последние отчаянные недели конфликта мифы о поражении укрепились еще сильнее, глубже запустив корни в общественное сознание. Их росту способствовало физическое состояние армии. Хотя к концу войны немецкая армия была вчистую разбита, ей все еще удавалось сохранять внешнее впечатление, что она во многом невредима. Небольшое количество немецких евреев содействовало – в основном невольно – этой фальшивой картине, подбадривая военных, когда все говорило о том, что война проиграна.
Людендорф впоследствии попытался взять назад свои жестокие слова о боевых качествах армии. В конце октября он вместе с Гинденбургом намекнул, что армия все еще сильна, а потому нет нужды просить о мире. Но реальность была иной71. Первоначальный анализ немецкой армии Людендорфом, хотя и преувеличенный, был гораздо ближе к истине. С середины июля немецкие войска находились исключительно в глухой обороне. При поддержке свежих американских войск силы Антанты наступали весь август и сентябрь, отбив большую часть территории, потерянной в начале лета. Людвиг Хирш, только что отметивший на фронте свой двадцатый день рождения, испытал на себе всю силу этого натиска. В сентябре противотанковая батарея, которой он командовал, попала под прямую атаку французов. В результате двое его солдат погибли, а остальные не снимали противогазов еще десять часов. «Я сам вдохнул немного газа», – буднично заметил Хирш. Семь дней спустя он скончался от последствий этой газовой атаки, пополнив ряды погибших на войне немецких евреев72.