стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Одной из самых вдохновляющих историй того времени была история немецко-еврейского солдата Рихарда Адлера. Выжив в русском плену две долгих зимы, Адлер предпринял дерзкий побег в конце 1917 года. Очутившись за колючей проволокой лагеря для военнопленных, Адлер пережил те приключения, которые позже популяризировал Арнольд Цвейг в своем романе о Великой войне «Спор об унтере Грише»; он добывал на черном рынке русскую военную форму, прыгал с поезда на ходу и пробирался по заснеженным ландшафтам, пока наконец не вышел к немецким позициям. Как сообщала пресса, восстановив силы в тылу, Адлер догнал свой батальон на западе; намек был на то, что, раз победа близка, немецкий солдат готов пройти пол-Европы, чтобы разделить этот момент43.

Воссоединившись со своим батальоном на Западном фронте, Адлер, вполне возможно, задумался, не поторопился ли он бежать от русских. Немецкая армия все еще шагала вперед, но сражения были кровавыми и жестокими.

К несчастью для немецких солдат на фронте и для тех, кто приносил жертвы в тылу, мощное чувство движения вперед, которому, как всем казалось, они были свидетелями, оказалось чем-то вроде миража. На самом деле немецкое наступление стояло на очень зыбком фундаменте. Хотя армии удалось отбросить британцев и французов как минимум на 60 километров, в реальности она лишь отбила те земли, которые потеряла в прошлом году, когда немецкие силы отошли к линии Гинденбурга. Людендорф невозмутимо провел еще ряд наступательных операций в начале лета, но и с их помощью удалось лишь добиться захвата некоторых стратегически не значимых территорий. Более того, возвращение этих изуродованных сражениями ландшафтов далось ценой множества жизней – около 500 000 убитых и раненых за едва различимый выигрыш45. Рихард Адлер, чьи героические подвиги при побеге из русского плена попали в национальную прессу, был одним из убитых в наступательных операциях этого года. Его «наградой» за бегство от русских была смерть в последние месяцы войны и одинокая могила в Бельгии.