стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

а также молодой Адольф

[belkafoto.livejournal.com]

Этот феномен воображаемого еврея нигде не был так заметен, как на фронте. Во второй половине войны давление на еврейских солдат начало расти. Разочарование от отсутствия военных успехов в сочетании с внутренними раздорами и упадком морального духа привели к росту антисемитских инцидентов. Эрих Шлезингер, еврейский юрист, жаловался на взрывоопасные настроения, царившие на фронте. «Как я мог лично наблюдать, – писал он, – антисемитизм сильнее, чем когда-либо». На румынском фронте ситуация, похоже, была не лучше. Медсестра Роза Бендит рассказывала, как пожилой военный врач отпустил откровенно антисемитскую реплику при ней и ее коллегах. «Антисемитизм распространился здесь очень широко», – сокрушенно замечала она100. Но на каждую Бендит и каждого Шлезингера приходилось столько же немецких евреев, мало сталкивавшихся с повседневной дискриминацией. Один еврейский солдат вспоминал, что «никогда не сталкивался ни с какими неприятностями», которые можно было бы счесть «антиеврейскими тенденциями или взглядами». Другой, которому довелось служить вместе с братом на Восточном фронте, писал: «Мы никогда не слышали ни одного оскорбительного слова, ни одного антисемитского высказывания»101.

Поразительная разница в опыте этих солдат на фронте может быть связана с различием между воображаемыми и реальными евреями. Там, где солдаты жили и сражались бок о бок, взаимоотношения пускали глубокие корни. Иногда они становились дружбой, но чаще на микроуровне преобладало, по крайней мере, чувство «групповой солидарности или товарищества»102. В небольших фронтовых подразделениях, где вместе сражались евреи и другие немцы, антисемитизм редко был направлен внутрь, на евреев в их составе. Так, в Баварском полку имени Листа, в рядах которого состояло пятьдесят девять немецких евреев, а также молодой Адольф Гитлер, почти не наблюдалось признаков антисемитизма в какой-либо форме103.