стал поводом для празднества
Aug. 3rd, 2025 05:36 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.
Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.
Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.
Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.
Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2025-08-03 07:22 pm (UTC)Соглашение о перемирии, заключенное Германией, Антантой и ее союзниками 11 ноября 1918 года, наконец привело к первому дню мира после более чем четырех лет мрачных сражений. На улицах Лондона и Парижа огромные толпы праздновали прекращение боевых действий. Люди веселились, «звоня в колокольчики, сигналя клаксонами, оглушительно свистя в свистки, гремя жестянками и колотя во все, во что можно колотить», – сообщала лондонская «Times»1. Напротив, мало кто из немцев мог найти поводы для ликования. Йозеф Леви, кантор-ортодокс из Франкфурта, хмуро наблюдал, как конфликт движется к концу. Когда пришли известия о перемирии, вспоминал Леви, он «едва не рухнул от потрясения». К отчаянию Леви привело не только поражение Германии, но и тот факт, что оно воплощало смерть императорской Германии. Леви посвятил себя Германской империи и ее войне, проводив старшего сына на фронт и сам записавшись в армейский резерв в почтенном возрасте сорока пяти лет. Прихожане его синагоги даже привыкли, что Леви читает молитвы, с головы до ног облаченный в полную военную форму. Но события ноября 1918 года положили всему конец. Со слезами на глазах Леви воскликнул, словно предвещая кончину родины: «Она погибла»2.
Всеобщее уныние в ноябре 1918 года сильно контрастировало с внешним воодушевлением, которым встречали разразившуюся войну в августе 1914 года. Унизительное поражение не могло быть поводом для размахивания флагами и патриотических песен. Мир был иным, Германия изменилась. Мало кто из немцев хотел даже говорить о связанном с началом войны восторге четырехлетней давности. Теодор Вольф, с самого начала входивший в число редких скептиков, с некоторой насмешкой вспоминал «воинственную шумиху августа 1914 года», но и только3. И все же метафора «духа 1914 года» не умерла окончательно. Идея общественного единства, так мощно принятая населением в первые месяцы войны, оставалась целью некоторых политиков, даже несмотря на то, что хаос послевоенной Германии превращал мысль о любом объединении в далекую мечту4.
Но пока «дух 1914 года» в первые послевоенные годы в основном пребывал в спячке, прочее наследие военного времени давало о себе знать. Продолжали сказываться последствия всеобщей войны, грубых разрушений и масштабных аннексий. К тому же Германия оставалась крайне разобщенной, меньшинства все так же подвергались критике, а мифы о поражении стали еще сильнее. Может быть, евреи и другие немцы вместе помогали сформировать стиль поведения Германии в Первой мировой войне, но когда сражения прекратились, евреи сыграли самую незначительную роль в распространении оставшегося наследия. Напротив, многие опасные пережитки войны все чаще обращались против своих соавторов, немецких евреев, по мере того как антисемитизм и социальные проблемы набирали обороты.