стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

VII. Крушение

Эрнст Симон, выдающийся израильский педагог и философ, во времена Вердена был молодым и весьма неопытным добровольцем. В отличие от еще 143 000 немцев он выжил в тяжелом бою, но лишь случайно. Получив опасное ранение в ногу, он вначале отправился в военный госпиталь, а затем был переведен в Берлин на восстановление в течение зимних месяцев1. Раны Симона в конце концов зажили, но ужасы битвы при Вердене и последующая перепись евреев оставили в нем куда более глубокий след. Эти два эпизода оказали судьбоносное влияние на саму его личность. Сначала ранение, а затем пересчет уничтожили все его прежнее воодушевление конфликтом и оставили в раздумьях о подлинной своей принадлежности. Ответы на свои экзистенциальные вопросы Симон начал находить только после присоединения к сионистской молодежной группе в Берлине. Как он выразился впоследствии, после переписи «мы все стали сионистами»2.

Это «мы», употребленное Симоном, было не таким всеобъемлющим, как он подразумевал. То, что устроенная военными перепись необратимо изменила взаимоотношения немецких евреев с Германией, стало почти общим местом. Некоторые евреи, как Симон, стали сионистами, другие, по-видимому, глубже осознали свою еврейскую идентичность и дистанцировались от войны, которую вела Германия3. Однако, хотя свидетельства усиления «еврейского самосознания», несомненно, присутствовали, они были скорее исключением, чем правилом. Так, студенты «Kartell-Convent» продолжали издавать свою военную газету, и каждый выпуск гордо перечислял собратьев, погибших «смертью героя» или заслуживших в бою Железный Крест4. Рав Мартин Саломонский также, казалось, почти не растерял былых намерений поддерживать конфликт. Моменты особого патриотизма по-прежнему были свойственны ему. Например, когда в январе 1917 года кайзеру исполнилось пятьдесят восемь, Саломонский упивался масштабными военными торжествами в Сен-Кантене. «Мы хотим поблагодарить кайзера, – без тени иронии отмечал он, – за развитие наших вооруженных сил и создание великолепного немецкого флота»5.

На самом деле за армейской переписью евреев последовало не столько более отчетливое чувство еврейской солидарности, сколько новые, более глубокие разногласия. В то время как Эрнст Симон и ему подобные обратились за поддержкой внутрь общины, другие, такие как Мартин Саломонский, продолжали твердо отстаивать необходимость конфликта. Трещины, разверзшиеся внутри немецко-еврейских сообществ, отражали ситуацию в остальном социуме. В 1917 году Германия как единое целое начала раскалываться по все растущим региональным, социальным, политическим и религиозным фронтам. Даже военный фронт не был в безопасности от таких расколов. Там, где находился Виктор Клемперер, разговоры шли уже не о немецкой армии, а о боевой укрепленности ее различных сегментов. «Пруссаки потеряли позицию, теперь баварцам ее отвоевывать», – гласила одна общая жалоба6. Как предстояло узнать немцам в послевоенные годы, оказалось очень трудно залечить эти раны, раз нанесенные, и вернуть обществу его целостность.