стал поводом для празднества

[arbeka]

"Это беспечное отношение к массе смертей стало основополагающей частью военной культуры Германии.


Если бы до 1914 года кто-то предположил, что люди будут умирать тысячами и что будут потеряны города и культурные ценности, большинство немцев были бы просто ошеломлены. Но когда война вступила в свои права, невероятный масштаб людских потерь и разрушений стал поводом не для скорби, а для празднества. Перемена общественных ценностей основывалась на военных целях, на разгроме вражеских войск или подразделений. Однако очень скоро эти цели стали более масштабными. Уничтожение вражеских предприятий, домов и собственности, даже самих гражданских лиц, стало поводом для ликования. Язык милитаризма, радость разрушения и атмосфера насилия были присущи не только военной культуре Германии. Так, французская пресса вкладывала много сил в осуждение немцев как варваров, чьи расовые свойства приспособили их к корыстному насилию, а британские интеллектуалы оказались не менее искусны в превознесении достоинств военного насилия5, чем их немецкие оппоненты.

Как ясно показывало воодушевление Морица Давида победой Германии при Ютланде, члены еврейских сообществ тоже относительно легко приняли новую «динамику разрушения» в Германии. Регулярные публикации Макса Либерманна в газете «Kriegszeit» зафиксировали это чувство. В одном из выпусков он нарисовал грозные цеппелины, летящие бомбить Британию. Позднее еще один его рисунок изобразил строй немецких солдат, горящих желанием стрелять во врага6. В других местах многие немецкие евреи радовались гибели врагов Германии, оправдывали разгром Бельгии и высмеивали культурные достижения Британии и Франции. Немецко-еврейский сексолог Магнус Хиршфельд, наиболее известный научными рассуждениями об однополых отношениях, сделал перерыв в исследованиях, чтобы осудить Антанту в расовом отношении. На одном полюсе, объяснял он, находятся немецкие дисциплина и порядок, на другом – «дикие и полуцивилизованные народы» из самых дальних краев7.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Битва в описании Вахснера была безжалостным делом: или ты убиваешь врагов, или ты и твои товарищи оказываются убиты сами.

Для большинства еврейских солдат Верден не стал первым опытом убийства. Те, кто сражался с начала войны, уже столкнулись с потрясением от убийства врага пулей, снарядом или штыком. Когда солдатам приходилось убивать впервые, почти всегда это был тяжелейший опыт. В конце концов, в большинстве своем это были гражданские лица, покинувшие домашний уют всего несколько недель назад. В прошлом месяце их жизнь вращалась вокруг работы, друзей и семьи, а в следующем они оказались в чужой стране и убивали других людей. Немецко-еврейский офицер Юлиус Маркс впервые встретился со смертью во время кампаний на французской границе в августе 1914 года. Лежа на обочине, он обнаружил тело молодого французского солдата, чья спина была переломлена пополам снарядом: «восковая фигура, бледная и желтая»18. Первое мертвое тело, которое увидел Стефан Вестман, было телом человека, которого он убил сам. В атаке на вражеские окопы он вонзил свой штык в грудь французского капрала. Когда схлынул адреналин сражения, у Вестмана «закружилась голова», «дрожали колени», затем ему «стало по-настоящему дурно»19.

Но первое потрясение оттого, что отнята чья-то жизнь, длилось недолго. Очень скоро большинство немецких евреев привыкли к обыденности смерти, став за это время весьма умелыми убийцами. Через какое-то время Вестман, медик по образованию, стал даже находить удовольствие в опасностях битвы. Впоследствии он описывал во всех отталкивающих деталях, как забил насмерть одного француза в рукопашной схватке. Солдат собирался бросить гранату, когда Вестман схватил саперную лопату и с такой силой обрушил ее на шею бедняги, что «с трудом вытащил ее». После этого кровавого происшествия Вестман счел вид смерти и сам акт убийства вполне переносимыми. «Меня уже не волновало, что моя форма в крови, – вспоминал он. – Я ожесточился».

В мемуарных описаниях Вестмана забить врага насмерть было всего лишь необходимой частью военной жизни, действий «хорошего солдата»20. Другие еврейские солдаты по-иному воспринимали свой фронтовой опыт. Племянник Генриетты Фюрт, активистки борьбы за права женщин, весьма радикально объяснял свое нападение на врага с ружьями и штыками. Это был вопрос «он или я», замечал он21. Мартин Файст, находившийся теперь в регионе Пикардия в Северной Франции, вкладывал в свой опыт такую же дихотомию «свой/чужой». После того как он и его товарищи скосили своим пулеметом ряд наступающих французских солдат, он просто заметил: «Нашей задачей была и остается защита этой позиции»22. Для Файста и для других немецко-еврейских солдат точные подробности о враге не имели значения. Важнее всего в этой ситуации было просто отбросить тех, кто пытался их атаковать.