Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Меня уже била дрожь: сейчас придёт с работы тётушка, усталая и голодная, а у нас посторонний мужчина. Нарочито показываю свою занятость: стелю детям постели, из кухни принесла тазик с недостиранными их рубашонками. А он молчит, уставившись в пол.

Тогда я спросила, стараясь скрыть своё раздражение.

— Может, вы, Стефан, всё-таки соберётесь с силами и скажете что-нибудь. Какая надобность привела вас в нашу каморку?

Стефан неожиданно поднялся с дивана, подошёл ко мне и, поцеловав руку, пошёл к двери.

— Я скажу вам потом. До ведзения!

Дверь тихо закрылась за ним.

[belkafoto.livejournal.com]

Время стоит голодное, все запасы подъели. Мы бы умерли с голода, если бы не крестьяне. По-прежнему мы для них — свои, нас принимают, кормят и дают с собой всё, что ни попросишь. Люди мы скромные, просим только хлеба, картошки и молока. Остальное: яйца, сыр, сало — это уж дают нам в подарок как гостинцы.

Немка как-то вынесла им по конфетке, и теперь мой сынишка, как увидит её, кричит: «Дай! Дай!» Она снова даст по конфетке, а ему всё мало. Он кричит: «Дай кутю! Кутю!». «Кутю» — это значит «кучу», то есть «много». Понятие «много» ассоциируется у него с большой кучей песка, на котором он сидит и играет.

На днях прихожу к Тиминским. Сидит за машинкой Вера Ивановна и шьёт детское платьице из розового шёлка. Я думала — Светланке. А в троицын день увидала Ирочку в нём, дочку «иезуитов».

15 июня. Сегодня нас вызывали в паспортный отдел получать настоящие паспорта взамен временных зелёных бумажек, которые выдали нам в прошлом году. Мы зашли за Верой Ивановной, но их никого дома не было. Пошли одни.

Возле ратуши повстречалась нам арийка. Фрау вела за ручку мальчика лет четырёх-пяти, свершено голенького. Фигурка у него стройненькая, плечики развёрнутые, грудка вперёд, животик поджарый — чистый спартанец. Светланка моя жалостливо воскликнула:

— Мама, у мальчика нет штанишек! Бедный мальчик!

27 июня. Инженер Бучек попал в беду. Вернувшись с работы, тётушка рассказала мне, как его истязал немец. Бил он его наотмашь кулаком по голове, разбил ему в кровь нос, рассёк бровь. Кровь текла по его шее и рубашке. Бучек стоял с закрытыми глазами, прижавшись спиной к стене. Немец хватил его по виску, и он осел на пол. Тогда немец стал пинать его носком ботинка. Ведьма-немка, заметив, что уборщицы стоят на лестничной площадке и смотрят вниз, в вестибюль, заорала на них не своим голосом и погрозила кулаком. Уборщицы вмиг разбежались по своим рабочим местам.

Тётушку сильно напугало зрелище дикой расправы над Бучеком. Вера Ивановна целый день отпаивала её настоем своих знаменитых трав.

Бучек с минуты на минуту ждал ареста, но переживал он больше за друзей, которые при виде его избиения не отмолчались, как это постоянно бывало в подобных случаях, когда немцы кого-то хлестали, а стали в этот раз выражать своё возмущение.

— Вот так «вызволители»!

— Неможно так! Забьёте, пся крэвь!

— Держись, пан Бучек! Не поддавайся на провокацию! Понял меня?!

Со второго этажа неторопливо спустился в вестибюль пожилой немец и, увидев в коридоре возбужденных людей, враждебно смотрящих на него, приказал всем немедленно разойтись «працовать». Служащие, однако, остались на месте, требуя прекратить расправу. Кто-то из них крикнул:

При Советах мордобоя не было!

Садист, услышав такие «бунтарские» речи, оставил Бучека и зверем набросился на людей, защищавших его. Направо и налево посыпались удары его кулаков, послышались стоны, упала женщина, обливаясь кровью. Пожилой немец стал помогать садисту: вышибать у «бунтарей» зубы и расквашивать носы…

Рассказывать всё это Бучеку было тяжело. От побоев и боли, только что перенесенной, ему трудно было стоять. У него кружилась голова, ныли разбитые дёсна, он душевно страдал от того, что стал причиной несчастья своих коллег по работе. Теперь гестапо схватит не только его, но и всех, кто осмелился в защиту его высказать хотя бы доброе слово.

Я спросила Бучека, за что же всё-таки его так избили. Ответил он нехотя. Сказал, что не совсем правильно сделал выкладку сельскохозяйственных обложений по некоторым селениям, то есть занизил налоговые цыфры.

— Я не ошибся, пани. Я сознательно занизил…Нельзя же, пани Лидия, чтобы всё добро наше утекало в Германию! Да разве проведешь немецких чинуш! У них свои подсчёты.

[belkafoto.livejournal.com]

3 июля. Только что от нас ушла «мама» Полина. Она передала мне привет от Стефана и положила на стол бутылку немецкого витаминизированного рыбьего жира для детей, пачку сахара и с полкило манных круп. Это уже третья посылка от него. В первый раз он прислал десятка два яиц, во второй — белой муки. «Мама» удивилась, что я до сего времени не знаю, что Стефан работает переводчиком у начальника заготовительной конторы, немца уже немолодого, но страстно влюбленного в футбол. Стефан часто играет с ним один на один в поле за кладбищем — тешит его блажь. За это старик проникся к нему любовью и доверием. У Стефана нет только птичьего молока. Яйцами, консервами, мукой он снабжает Анечку с Клавой и Полину. А теперь решил помогать и мне. «Мама» уверяет, что он серьёзно влюбился в меня и хочет быть моим «милым другом». Нет, нет, нет! Я люблю только Сашу!

Юра не умеет плохо работать, — с раздражением, даже с каким-то вызовом сказала Вера Ивановна. — Немцы ли хозяева, Советы ли — не всё ли равно! Везде нужно быть честным в работе.

Я возмущённо воскликнула:

— Да что вы, Вера Ивановна! Вот сравнили! Одинаково работать, что на врагов, что на себя!

Юра крикнул предостерегающе:

— Мама!

— Нет, нет, я не так выразилась, — заюлила Вера Ивановна. — Вы меня не так поняли. Юра ещё мальчик…

Она прикусила язык, не зная, как оправдаться. Я не стала придираться к её словам и, как нив чём не бывало, перевела разговор на часы, красовавшиеся на Юриной руке.

— Да, Юра ещё мальчик. И хороший мальчик. Вон как мама и папа его балуют, какие часы купили ему.

— Это подарок деда, — сказала Вера Ивановна и нагнулась к грядке. Я не видела её лица, только шею и маленькие ушки, залитые краской стыда.

Она забыла, что дедовские часы мне показывала ещё при Советах. Те часы были совсем другие по форме и величине.

Вера Ивановна, вам стыдно было сказать правду «советке». Но представляю, как вы похвалялись немецким подарком в семье «иезуитов».

[belkafoto.livejournal.com]

На рассвете мы с тётей Адарьей пошли жать рожь. Сначала ей больно было сгибаться, а потом она разошлась, и полоску её мы с ней к вечеру одолели. Идя с поля домой, я спросила её, почему сын скрывается в лесу. Вот что она мне ответила:

— От Советов чего было ховаться! Они свои — братья. А германцы— супротивники. Убивают русских, а белорус помогай им. И в полицаи силой берут. А полицаю треба своих убивать, служить ворогу — супостату. Ну, а совесть-то куда денешь?... И что это за дрянной народ, эти германцы! В мировую от них терпели и теперь… А чтоб холера их скрутила!

Молодец тётка Адарья! Вере Ивановне далеко до неё. О парнях, что ушли в лес, уж я и не говорю — я восхищаюсь их святой любовью к Родине.

10 августа. Сейчас вбежали к нам во двор два немецких солдата. Держатся за штаны, приседают и вопят: «Аборт! Аборт!». Я этого слова по-немецки не знаю, что они хотят, не пойму. На вопли их выбежала Вера Ивановна из сарая — доила там козу — и показала им уборную. И смех, и грех.

[belkafoto.livejournal.com]

20 августа. К моему удивлению, Вера Ивановна и в самом деле привезла из Белостока девочку. Ей можно дать лет девять-десять. Звать её Шура, фамилия — Савченко. Я думала, что в доме Тиминских появится маленький хрупкий человечек. А тут вижу взрослую девчурку с беленькими косичками, голубоглазую, с каким-то уж очень бледным и изнурённым личиком. Тяжёлое чувство осталось у меня после разговора с ней. Она не могла назвать ни города, ни деревни, где жила до войны. Моя трёхлетняя Светланка назовёт и город, и улицу, на которой её дом стоит. А Шуре до войны было лет семь. Она с трудом назвала имена отца и матери, а кем были они, где работали, не могла вспомнить. На вопрос, как попала в Белосток, ответила, что приехала в этот город в пионерский лагерь. Мне кажется, что выросла она в детдоме, а маму с папой придумала себе, потому что хочет их иметь.

Я спросила, как ей жилось в Доме Сирот.

— У тёти Веры лучше, — сказала Шура, прижимая к себе куклу в нарядном платье и шляпке с вуалью, которую Вера Ивановна специально принесла для неё от Евцев. «Там куколок таких не было,— вздохнула она, — совочки да песок во дворе для маленьких. А я уж большая. У меня подружки были».

— Хорошие подружки были?

— Да. И плохие были.

— И немцы приходили к вам?

Да, в белом.

— Почему же в белом?

— Они нас лечить приходили. Вот как в больнице доктор ведь в белом? Да? И немцы тоже в белом.

— Ну и как они вас лечили?

— Иголкой. Мы все плакали. А потом спали. Вот как уколют сюда, — Шура показала на локтевой сгиб левой руки, — а потом и конфетку дадут… Бай-бай-бай-бай, поскорее засыпай, — пропела она вдруг тоненьким голоском, укачивая куклу.

Вера Ивановна многозначительно посмотрела на меня и пальцем поманила в другую комнату. Там шёпотом сказала:

— Кровь из детишек выкачивали, изверги! Такие они там все худющие, страшно смотреть! Ну, Шуру-то я воскрешу, конечно. У меня и витамины, и молоко козье. А другие погибнут. Малокровие, истощение…

Шла я к себе домой в раздумье. Как уживаются в одном человеке добро и зло? Многое в Вере Ивановне мне претит. И всё-таки она — человек добрый. Вот ведь и нас к себе взяла, и теперь девочку эту, Шуру.

В самом деле, что есть ещё, более прекрасное, чем спасение ребёнка?

переписала в твои тетрадки все «зимние» листочки

[belkafoto.livejournal.com]

21 августа. Здравствуй, толстячок! О, какой ты у меня внушительный стал! И уже едва влезаешь в свой закуток. Ничего, я нашла для тебя новое местечко. Радуюсь, что наконец-то переписала в твои тетрадки все «зимние» листочки. Это те, которые наспех дома писала и припрятывала на денёк-другой за шкафом. Но держать в комнате их небезопасно: вдруг эсэсовцы нагрянут… Пошарят и найдут записочки эти. Вот и лазила я в морозную стужу к тебе, друг мой, и совала в нутро твоё эти странички. Теперь переписано всё, и в тебе полный порядок.

Лето 43-го кончает свой бег.

[belkafoto.livejournal.com]

А сегодня я видела, как везли наших советских женщин из Гайновки, а куда везли, они и сами не знают. Повозки их остановились возле нашего дома. Солдат, сопровождавший их, заковылял в наш двор, а женщины, увидев меня в палисаднике, попросили дать им воды. Я притащила им целое ведро, узнав, кто они, дала им добрый совет удрать с подвод на какой-нибудь остановке близь леса — конвоир-то у них один, да и тот хромой. Одна женщина выставила мне на показ свои ноги, и я ужаснулась: на ногах у неё, как у пасущихся коней, были путы, только железные.

Вот и нас также повезут, может быть, хотя мы и не соседствуем с Беловежью.

Сами же «иезуиты», кроме Вадима Тарасовича, не прочь со мной поболтать. Вчера Елена Яковлевна остановила меня в саду и давай «обрабатывать». Она напала на товарища Сталина — он-де многих честных людей загубил — и стала на все лады расхваливать немцев. По словам её выходило, что они чуть ли не гуманисты, не сподвижники, взявшие на себя тяжёлое бремя спасения народов Европы от смерти. Я возразила ей, сказав, что Гитлер начал войну, и по вине его сейчас льётся кровь. Она вдруг разрыдалась и, захлёбываясь от слёз, стала снова клясть Сталина. Он предал смерти её мужа и брата. Людмила, её дочь, попытались успокоить мать, но та разошлась вовсю: вопила несуразное что-то, сверкая злющими глазами и потрясая кулаками.

Я жалею людей, когда они плачут. Но эту старую «иезуитку» мне не жаль. Уж больно в ней много злобы, мстительных чувств. У неё погибли родные. Конечно, это её трагедия. Но зачем же сейчас из-за этой личной трагедии оправдывать зверство фашизма? Оправдывать убийство тысячи тысяч людей на войне, начатой Гитлером?

После такой истеричной сцены я с детьми стараюсь держаться от неё подальше. Но она с дочерью, я это иногда вижу, суют моим крохам то кусок булки, то конфетку. Женщины-матери остаются матерями. Не все, конечно, но большинство.

Немцы звереют.

Я и сама думала так же, как они, и всё-таки стала успокаивать сестёр.

— Может быть, и пройдёт над нами гроза, — сказала я. Разве можно уничтожить всех советских людей?

— Ты уцелеешь. Ты под боком начальника полиции живёшь и рядом с тобой — немец, туз бубновый. Они тебя под своими кителями спрячут, — не то, шутя, не то серьёзно сказала Анечка. — Да и хозяйка в случае чего тебя выкупит.

Я возмутилась до глубины души. Мне даже разговаривать с ними расхотелось, не то чтобы убеждать, что ни с тем, ни с другим у меня никаких контактов нет, и что хозяйка моя не так уж богата, чтобы выкупать людей. Взглянув на моё лицо, Анечка вдруг фыркнула. Наверное, оно у меня было распалённым, чересчур взбешенным.

— Ну, ты чего это? Я смеюсь! Учительница, а не понимаешь юмора!

Уходя от нас, сёстры снова сделали свои физиономии постными и мне наказали, чтобы я на улице не очень «светилась»: не нужно досаждать врагам весёлым видом. Вот до чего додумались!

[belkafoto.livejournal.com]

Неслышно подошел ко мне герр гауптман. Давно я не видела его. В руках он держал книжечку, в зубах — неизменную трубку. Он кивнул мне головой и сквозь зубы процедил:

— Я, руссиш ист швайн.

Я набралась смелости, смотрю ему в глаза и говорю:

— Найн, найн! Варум руссиш швайн? Руссиш ист гут!

— О, я, я! — засмеялся он. — авер руссиш ист швайн!

Моё лицо пылало от негодования, немец, прежде такой корректный, ни с того ни с сего, вздумал ругаться. Что ему сказать? Как защититься? В эту минуту, очень тяжелую для меня минуту оскорбленности, я увидела Веру Ивановну, спускавшуюся в сад со своего крыльца. Я закричала ей, что немец называет всех русских свиньями. Вера Ивановна с испуганным лицом подошла к нам, с поклоном поздоровалась с немцем, вглядываясь в него, не пьян ли он. А немец, добродушно похлопывая по своей книжке, снова повторил: «Руссиш ист швайн». Вера Ивановна расхохоталась.

— Он говорит, что русский язык тяжёлый. Это у него словарь в руках.

У меня отлегло от сердца. Вот старый куряка! Говорит с этой трубкой во рту и не поймешь, то ли он «швер» произносит, то ли «швайн». Глотает окончания.

У меня давнишнее предубеждение к этому слову: «свинья» у немцев — самое худое ругательство.

[belkafoto.livejournal.com]

8 октября. Ходила в Раёк за кормёжкой. В обмен на два куска мыла дали мне три литра молока, хлеба коврижку и небольшой сыр. Мне, молодой, просить милостыню стыдно. Это уже тётушкино дело. Но, увидев меня из окон своих хат, крестьянки выбегают на крыльцо, подзывают меня к себе и сами кладут в мою сумку куски хлеба, сала и сыра, расспрашивая при этом о жизни в городе, что слышно о войне и, конечно, как всегда, жалуясь на немцев. Снова вороги переписывают, сколько у кого коров, лошадей, овец, свиней и даже гусей и кур. Староста деревни прочитал на сходке приказ начальника Ландрата о запрещении продавать на сторону мясо, зерно и молочные продукты. За ослушание — тюрьма, штраф.

Ева Касьяновна, наливая мне молоко в бидон, попросила, чтобы я припрятала его в сумку. Дядя Силантий усмехнулся в свою рыженьую бородку.

— Як жа! Спасет нас яе сумка! Ты в кусты сховай посудинку-то, як немца завидишь, — посоветовал он мне.

Он, видно, осторожней Евы Касьяновны и боязливей её. Случилось мне в жатву прожить у них с неделю. Наслушалась я тогда его утренних и вечерних молитв. Ложась спать, он каждый раз благодарил Бога, что дал им Господь прожить ещё день. А утром благодарил Бога за прожитую ночь. Я всё сомневалась, серьёзно он молился или валял дурака.

Но оказалось, что там, в поле, я была не одна. По дороге навстречу мне мчался на мотоцикле немец. Я быстро поставила бидон в кусты и, как ни в чём ни бывало, продолжаю идти. Поравнялись. Смотрю, за рулём сидит в чёрной блестящей кожанке немец-агроном. Я его видела не один раз. Он совал нос и в наш двор, в свинарники Веры Ивановны и пана Орловского, ощупывая острым взглядом каждый дровяной сараишко, прислушиваясь, не мукнет ли откуда, не хрюкнет ли, принюхивался, не потянет ли с дровника навозцем. Всё хотел обложить налогом и наш дом, да не удавалось ему поймать никого: придёт к нам во двор, а Вера Ивановна, Орловский и Маша Горесь уже забили своих свиней и хлева вычистили. И всё-таки одного кабанчика не уберегла Вера Ивановна — записал его немец.

Агроном проехал мимо меня, лишь слегка притормозив машину.

Я вернулась назад, чтобы взять бидон. Но, увы! Бидон пропал. Я искала его, ходила вдоль кустов и ползала на коленях, обшаривая руками высокие стебли высохшей травы, — нет бидона и всё тут! Как я кляла немцев! Как ругала себя, что не заметила, где поставила бидон. Наконец поднялась с колен, стою в полном недоумении. Вот-вот заплачу, а бидон за кусточком рядом поджидает меня. Прослезилась я даже, поднимая этот злосчастный бидон.

Ребятишки мои набросились на молоко, как голодные волчата. А мы с тётушкой, как всегда, стали пить чаёк с сахарином и вкусным деревенским хлебом.

[belkafoto.livejournal.com]

Вот сколько горя на земле! По-немецки я свободно не говорю, но, как могла, сказала, что война народам не нужна, что начал её Гитлер, что из-за него теперь море крови льётся. Сказала так и жду терпеливо: ударит она меня сейчас за Гитлера, а потом пойдёт и доложит обо мне, кому следует. Вот тогда я и пропала! Нет, не ударила и никуда не пошла, только посмотрела на меня сквозь слёзы внимательно и с жаром воскликнула:

— Я, я! Хоте зиндшвере Цайтен! Швере Цайтен!

Наплакавшись, немка позвала меня к себе. Я не хотела видеть её мужа — мне он противен был со своим «Хайль Гитлер!» Немка, правда, тоже кричала «Хайль!», но она сейчас в таком горе, такая жалкая. Оказалось, муж её ушел по делам, и я пошла к ней. Она сказала, что уезжает из Бельска домой, в Берлин, и поэтому оставляет мне цветы свои в жёлтых горшочках, большой эмалированный таз и ведро. Я поблагодарила её, и всё это богатство унесла в свою хижину.

К вечеру Марта с мужем вышли из дома с небольшими чемоданчиками и уже не вернулись. Кто они, эти двое? Чувствую, что не из породы Вивьянки. Этот при случае повезёт из Бельска целые горы награбленного добра.

К двум часам к Варваре Фоминичне пришли ученики, и я пошла домой. Возле ксендзовой усадьбы я остановилась и, обращаясь к забору, произнесла речь: «Здравствуй, дружище! Как ты поредел! Сколько дыр и заплат на твоём теле! Местами один скелет остался — столбы да жерди. Что делать! Ты уж прости, пожалуйста, нас, «советок», что мы раним тебя каждою зимой. Дров у нас нет, а доски твои так жарко горят и дают нам тепло. Скоро мы с тётушкой снова пожалуем к тебе тёмной ночью. Ты уж не трещи громко, не скрипи своими гвоздями, когда мы начнём рвать твоё платье. Прощай, дорогой многоуважаемый забор! Приветствую твоё существование, которое…Что это я говорю? Многоуважаемый-то — это ведь стол нет, шкап. Это Гаев воспевает его шкап более ста лет служил идеалам добра…Что это со мной? Куда меня несёт? Я, кажется, падаю…» Это была моя последняя мысль. Потом наступило полное забытье. Сколько я лежала в таком состоянии, не знаю. Думаю, что минуты три. Что это — вино? Или сердечный припадок?

Никому не скажу об этом.

[belkafoto.livejournal.com]

10 ноября. Вчера мы с Варварой Фоминичной ходили в Видово. В каждом доме показывали письмо Бучека и рассказывали, из-за чего немцы выслали его из Бельска. Никто из крестьян не отказал в куске хлеба. И в щепотке табака. Как добры люди! Как отзывчивы к чужому горю! Варвара Фоминична совала женщинам за хлеб то детскую рубашку с Васьки, то штанишки с Вовки, то шапочку, то просто игрушку. Но крестьянки за хлеб ничего не хотели брать и за каждую вещичку давали ей кто яичко, кто кусочек сала, кто бутылку молока. Сегодня сушим хлеб и на днях вышлем Бучеку посылку.

Вера Ивановна ничего об этом не знает. Если бы она узнала, представляю, какой бы подняла крик, как бы заупрекала меня в неосторожности, в неосмотрительности, в забывчивости главного закона теперешней жизни: «С волками жить — по-волчьи выть». И не преминула бы сказать, что из-за меня погибнут мои дети и все они, Тиминские. Премудрые пескари!

14 ноября. Утром пришла к нам Шура, вынула из кармана пальтишка кусочек сахара и положила на стол. Я строгим голосом спросила, где она взяла этот сахар. Шура испуганно отшатнулась от меня. Я видела, как побледнели её щёки, а кончик носа стал совершенно белым, будто она только что его отморозила. Я отдала ей сахар обратно и сказала, что очень сержусь на неё за скверный её поступок.

— Дай мне сейчас же честное слово, что никогда не возмёшь чужого, — потребовала я.

Шура молчала— молчала и вдруг бросила мне с каким-то злым упрямством и вызовом:

— Не дам!

— Почему?

— Тётя Лида, — она заплакала. И, плача, излила мне свою детскую обиду на Тиминских: — Я не люблю их — они жадные. Они же знают, что вы бедные, у вас нет сахара, а у них много. Тётя Вера и от меня прячет, запирает всё, будто я воровка. А я, у кого много, всего много, всё равно возьму!

Она выкрикнула последние слова запальчиво, с полной убеждённостью в своей правоте. Я хорошо поняла её. Маленький человек имеет истинное святое представление о человеколюбии, о чём многие взрослые не считают нужным помнить. И всё же я постаралась переубедить Шуру. Я сказала, что Вера Ивановна дала нам жилище, участок земли, мы пользуемся её садом, рвём ягоды, яблоки.

— Она и тебя взяла, Шура, и ты здесь неплохо живёшь, — убеждала я её. Вон, какое красивое платье она тебе сшила. И валенки она тебе купила…

Мне кажется, что я сумела смягчить Шурину обиду. Но сахар она так и не вернула Вере Ивановне. Мои ребятишки предали её. Сын подошёл ко мне и признался:

— Мама, а мы сахаёк лизали!

Боюсь, что Шура не подойдёт к семье Тиминских. Летом в саду я не раз слышала, как муштруют её Вера Ивановна и Юра, за каждый пустяк читают ей морали. Вера Ивановна уже ей и клички дала: «Неряха», «Грязнуля», «Лентяйка». Что ж, это проще, чем воспитать в ней чистоплотность и трудолюбие. Шура едва читает по слогам, писать за войну совсем разучилась, к тому же у неё крайне ослабевшая память. Вера Ивановна ещё в сентябре говорила, что начнёт с ней заниматься, но увы! — ни с места. Больше внимания она уделяет своему поросёнку, чем Шуре. И я решила сама взяться за её обучение. Достала у одной девочки букварь и по два часа в день занималась с Шурой.

[belkafoto.livejournal.com]

2 декабря. Уже неделю в Бельске орудуют каратели. Пишу это на обложке Шуриной исписанной тетради. Пишу бисерным почерком, с титлами. Я одна могу понять такое письмо.

Нам страшно. Мы, все девять советских семей, в жутком, трепетном ожидании чёрной машины гестапо. На ней увозят людей в неизвестность. Вера Ивановна прибежала нам шепнуть, кого уже взяли. Из наших знакомых увезли нашего завуча Антиховича с женой и двумя детишками, знакомого нам ксендза Збитовского с сестрой, врача Осмульского и сына его с семьёй, парикмахера Яскевича с семьёй и учительницу пани Котляровску с мужем и детьми. За что их всех арестовали, никто не знает, даже «мама» Полина. Она тоже прибежала к нам на секундочку сказать, чтобы мы были готовы ко всему. Мы с тётушкой пали духом, ничего себе не варим. Пожуём сухариков, попьём водички и всё. И сухари уже на исходе. В деревню идти боимся. Ребятишки голодные, без молока. Сегодня насобирала в саду хворосту, испекла им на сковородке лепёшку.

Живём как в осаде. Один бы уж конец!

8 декабря. Тяжело писать о таком варварстве. Восемь семей с маленькими детьми расстреляли в Августовском лесу. Я знаю этот лес. Вдоль опушки его я ходила в Залесье. Не могу писать. За что их?

13 декабря. Солнышко проглянуло из-за сумрачных облаков, ветер притих. Я одела своих птенцов и вышла с ними в сад. Там уже прогуливались две «иезуитки» с упитанной розовощёкой Ирочкой. У меня было желание отвернуться от них при встрече, показать им своё презрение. Но какой переворот в истории произошёл бы? Ровно никакого! А на себя и детей я могла бы навлечь беду. Я дала слово не лезть на рожон. Поздоровались вместе, и Елена Яковлевна сразу полезла ко мне с вопросами:

— Слышали, что произошло в городе? Жалеете их, конечно? Сами они виноваты! Зачем за спиной властей устанавливать связь с Варшавой? Зачем вносить членские взносы? Зачем понадобились им доллары? Зачем вербовать людей в профсоюз?

Старуха разволновалась. После каждого своего вопроса она останавливалась и пялила на меня недобрые глаза.

«Иезуитка» Людмила трогала мать за плечо и всё повторяла:

— Мама, ну зачем вы?! Всё равно нас не поймут! У них ведь своя правда. Мама, успокойтесь!

Не знаю, чем бы закончилась моя прогулка с детьми, если бы не Вера Ивановна. Стоя на крыльце, она прислушивалась, что говорит старая «иезуитка» и, боясь, как бы не вздумала ей перечить, как бы меня «не прорвало», крикнула мне:

— Лидия Николаевна, вас Капитолина Исаевна зовёт обедать.

Я обрадовалась этому зову, как спасению, взяла за руки ребятишек и быстро ушла от надоедливой старухи, фашистской подпевалы.

А дома нет ни обеда, ни самой тётушки. Вот так, обманув меня, Вера Ивановна отвела от меня возможную грозу.

[belkafoto.livejournal.com]

18 декабря. Зима стоит не холодная, но печурку топить всё равно надо. Владимир Львович привёз из Орли на одной лошади двое саней дров. Вера Ивановна поделила их пополам с нами. Теперь хоть руки не мёрзнут, когда делаю коробочки. Конечно, ни пальто, ни сшитые сапожки мы не снимаем в доме. Я приберегаю дрова на январь и февраль месяцы, когда придут седые морозы.

Городок наш притих в траурной скорби. Тяжело ходить мимо ксендзовой усадьбы и смотреть в пустующие окна его дома. Совсем недавно в нём жили неплохие люди. Они что-то делали во вред немцам, а мы об этом ничего не знали. Ксендз этот, выручивший когда-то меня молоком, говорят, был активным участником подготовки восстания поляков в Варшаве. Почти у всех расстрелянных немцы нашли доллары и заподозрили их в связи с Америкой. Мне трудно всё это понять. Как можно связаться с Америкой в такое время?

Тяжело на сердце от мысли, что где-то сейчас каратели расстреливают невинных людей.

Посылку с сухарями и табаком Бучеку послали и просили его сообщить о получении, но он молчит. Может быть, и его уже нет в живых? О Стефане тоже ни слуху — ни духу.

Что нас ждёт впереди? Мы устали, очень устали ждать.

[belkafoto.livejournal.com]

25 декабря. Вчера мы — Вера Ивановна, пан Орловский, Маша Горесь и я — договорились колоть своих поросят. Кормить их нечем, да и Новый год подходит.

Позвали убойщика дядю Кузьму, мужа Марфы, и в скором времени раздался из хлева Веры Ивановны ужасающий визг. Я не выдержала и убежала со двора домой. Заколов трёх поросят, дядя Кузьма пришел к нам, к последней своей жертве, нашей Машке — заморышу. Он коротко бросил мне:

— Пойдём, будешь держать ноги!

Боже мой! Держать ноги! Я наотрез отказалась, сказав, что мне страшно и жалко свою хрюшу. На нож дяди Кузьмы и смотреть-то боялась.

Дядя Кузьма стал стыдить меня:

— Трусиха! А ещё «советка»! На фронте у вас и девки воюют. Сестрицы милосердия раны кровавые перевязывают, всё сделают, как тебе надо. А ты такая неженка! Рази так можно! Ну, что ж с тобой делать, помоги хоть ноги ей связать.

Как брыкалась наша хрюша, как визжала! Я снова пустилась в позорное бегство. На этот раз ушла на вышку к Маше Горесь. Пришла домой, когда дядя Кузьма доскабливал нашу опалённую Машку.

Финал нашего «беззакония» был очень плачевным для нас. Герр гауптман, видно, слышал поросячий концерт и дал знать, кому следует. Вечером к нам нагрянули немцы, забрали у нас половинку мяса и оштрафовали Веру Ивановну, как хозяйку дома и двора, на двести марок за убой скота без разрешения властей. Вера Ивановна поклялась не заводить больше ни одной «животины».

1944

[belkafoto.livejournal.com]

23 января. Господь Бог послал мне удивительное знакомство. Вчера я возвращалась от Варвары Фоминичны, и возле нашего дома остановил меня маленький тщедушный солдатик в новенькой немецкой форме. Он спросил, как меня зовут. Я назвала себя, а солдатик в ответ сказал «Пауль». Я порывалась идти домой, он не пускает и всякие вопросы задаёт: в какой квартире я живу? С кем живу? Полька я или белорусска? Узнав всё это, солдатик отпустил меня, навязавшись к нам в гости.

5 февраля. За это время ничего особенного не произошло. Один раз приходил Пауль. Явился он поздно вечером, после десяти. Принёс пачку настоящего чая и три кусочка сахара. Ребятишки мои уже спали. Пауль постоял на пороге, спросил, как живём. Мы сказали, что живём «лучше некуда». Он понял иронию, понимающе ухмыльнулся. Тётушка вышла его проводить. Он осветил своим фонариком кухню и постоял, прислушиваясь к чему-то. А потом тоненько пропищал: «пи-пи-пи», указывая на кладовку. Тётушка и я это «пи-пи-пи» слышим постоянно и уж привыкли к нему так, что перестали замечать. И какие у нас водятся крысы, тётушка показала немцу пальцами рук. Пауль обещал принести отраву. Как он об этом сказал? Он показал на свой рот, потом будто бы пожевал что-то и вдруг уронил голову на бок, закрыл глаза и повесил руки по швам. Тётушка смеялась, рассказывая мне, как он потешно изобразил подохших крыс.

[belkafoto.livejournal.com]

Я сняла мешок с её спины, примерила на себя. не подходит: я слишком тонка, мешок сваливается мне на поясницу и будет мешать идти. Тётя Адарья, кое-как поднявшись с крыльца, перекинула мне его через плечо. Три ковриги хлеба оказались у меня на груди, а другие три — на спине.

Осталось теперь выслушать наставления тёти Адарьи. Она показала на видневшийся вдали лес, показала дорогу, по которой я должна идти к нему, дала наказ обойти деревню Потехино, что за перевалом в низине скрывается, и, дойдя до леса, идти левым «бочком» его. Там на санях ко мне выедет парень в черной дубленке и серой мерлушковой ушанке. Парень скажет: «Садись — довезу», а я должна ответить: «Нет, я пеша». Вот тому парню я и должна отдать хлеб. Тётя Адарья уверяла меня, что ни немцев, ни полицаев я на пути не встречу. Они, если и поедут, то большаком, а мне проселками шагать надо. Но всё едино: смотреть «треба» а оба, чтоб в случае побросать хлебы в снег.

Я смело двинулась вперед, а тётя Адарья, прихватив мой бидон и сумку, похромала к своему дому.

Шла я довольно быстро и надеялась, что за час дойду до леса. Иду, иду, а лес не только не приближается ко мне, а, наоборот, будто отходит назад, пятится от меня. Пожалела я, что не спросила у тёти Адарьи, сколько же верст до него. Я торопила время, а оно как будто остановилось. Уже стала сомневаться, дойду ли до цели. Дорога покатилась под гору, в стороне от меня осталась деревня Потехино. И снова вокруг белый рассыпчатый снег с торчащими кое-где кусточками.

Шла я уже долгих два часа, и, наконец, заметила, что расстояние между мной и соснами, стоявшими, как мне казалось, на самой кромке леса, стало сокращаться. Я ускорила шаг и вскоре дошла до этих сосен. Дошла и удивилась: между ними и лесом тянулось широкое поле. Почти бегом пробежав его, я грохнулась в снег от усталости.

Отдохнув, обогнула кромку леса слева и пошла вдоль этой кромки, как мне было указано. Деревья слегка покачивались на ветру. Здесь не было той полевой тишины: лес шумел, где-то поскрипывало, что-то гудело, подвывало. Мне стало страшно. Вдруг на меня нападут волки? Охоту в лесах запретили немцы, кто знает, сколько их здесь развелось. Шла и всё косилась в лесную глушь, всё прислушивалась. Неожиданно навстречу мне вывернулась из кустов лошадь, запряженная в сани. В санях сидел парень в шинели и черном малахае. Одежда не та. Это меня встревожило. Но он сказал мне:

— Садись — подвезу!

— Нет, я пеша, — ответила я.

И мы оба засмеялись. Парень был самый обыкновенный, даже неказистый и не походил он на тех партизан, которых я представляла в своём воображении. Но это был первый живой партизан, которого я видела наяву. Он удивился и обрадовался, узнав, что я «советка» и живу в городе, да ещё и рядом с Белостокским шоссе.

— Там немецкий гарнизон стоит, — сказал он. — Небось маршируют с песнями по улице гарнизонники? Сколько их, видели?

— Много, — ответила я.

— Ну, сколько, примерно, человек?

— Не знаю, не считала.

— А ты посчитай! Рядами посчитай. Поняла?

Домой я шла налегке, но уже едва тащила ноги. Самой себе казалась дерзкой героиней. А тётя Адарья встретила меня без всякого восторга, приветствий и слов благодарности. Для неё мой отважный поступок был лишь обыкновенной выручкой. Она всплакнула, когда я передала ей, что сын её жив и здоров и скоро, может быть, навестит её.

[belkafoto.livejournal.com]

Так шли дни за днями, и я, как ни странно, жила.

Каждый день к нам в подвал спускался молоденький немчик, почти мальчик, с кошёлкой в руках. Где-то на десятой ступеньке лестницы от нас он останавливался и бросал нам пять сырых картофелин, иногда несколько репинок и молча уходил. Банку с водой оставлял на ступеньке. Когда он пришёл в первый раз, я с удивлением подумала, зачем же он бросает картошку на пол. Я не знала, что этот грязный сырой картофель предназначается нам на завтрак, обед и ужин. Это уяснила позже.

Каждый день я ждала, что меня вызовут на допрос. Меня не вызывали. Шёл уже пятый день моей подвальной мышиной жизни. Серёжа стал чихать и кашлять. Тельце его к вечеру становилось горячим, он метался, лепетал что-то в бреду. И когда утром пришёл немчик, я попросила его достать нам одеяло. Я забыла, как по-немецки называется «одеяло», и показала всем телом, как нам здесь холодно. Немчик немного погодя принёс нам две старые шинели и тоже бросил их сверху на пол, как картофель. Нашлась, видно, в мальчике капелька жалости к нам. Растроганная этой его жалостью, я впервые в подвале расплакалась и почему-то с надеждой стала ждать от немчика какой-нибудь другой помощи. «Принёс бы хоть хлебца немножко», — думала я. Но и на шестое утро он принёс только сырую картошку.

Сережа в это время громко стонал. У меня вырвался вопль:

— Мейн Киндер ист кранк! (Мой ребёнок болен!)

Немчик, похоже, почувствовал моё отчаяние. Он слышал, как я захлёбываюсь слезами. Постоял, посмотрел на нас сверху и ушёл, как мне показалось, всё такой же невозмутимый и холодный. Но часа в четыре по полудню он принёс бутылку горячего молока и что-то завёрнутое в белую тряпочку.

— Фрау, таблеттен унд ди мильх…

Я была поражена. Это, конечно, мама его потрудилась переслать ребёнку «преступной советки» такой дорогой подарок. Немецкий мальчик, видно, рассказал ей о нас с Серёжей.

Молоко и комочек тряпочки он оставил у корытца с водой на лестничной площадке. Постоял немного и быстро вбежал по ступенькам лестницы к выходу. Но я успела ему крикнуть:

— О кнабе, большое спасибо! Данке шон!

Почти все матери, как видно, во все времена войны и мира остаются матерями. Они редко звереют, когда льётся кровь, и редко становятся мстителями. Эта незнакомая мне немецкая женщина по-матерински пожалела моего Серёжу и откликнулась на мою беду. Такая мать не даст озвереть и своему ребёнку.

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец, немец отложил в сторону написанное и спросил через Гену, где находится мой муж. Я поймала на себе трусоватый взгляд Гены и сказала ему с твердостью в голосе, что мужа не вижу уже три года, с начала войны, и не знаю, где он. Гена перевел. Немец задал другой вопрос: был ли муж коммунистом? Глупый немец! Кто же тебе скажет «да»? Я ответила, что у нас, в Советах, в коммунисты принимают людей постарше возрастом и чаще всего заслуженных. Моему мужу только двадцать три года, мы с ним ровесники. Немец взглянул на меня прищурено, задержался взглядом на сыне и что-то буркнул Гене. Тот мотнул головой в знак согласия и взглянул на меня с искринкой в глазах.

До войны Гена не раз видел моего Александра и, конечно, не мог не заметить, что он намного старше меня. Сейчас он слышал, как я лгала немцу. «Скажет ли он об этом ему? Предаст ли меня? — с ужасом думала я. Гена смолчал. Последовал ещё вопрос: кто в Бельске может подтвердить, что мой муж не был коммунистом? Я назвала Веру Ивановну и доктора Колосовского. Со мною немец говорил спокойно, а как стал допрашивать Крыстину, повысил голос до крика. Из их разговора я поняла одно: немец подозревает, что муж её ушел в Беловеж партизанить. Она твердила, что сама выгнала мужа из дома: «Он кобеток кохал», ищите его у них. Немец угрожал: «Партизан капут! Фрау аух капут! Унд киндер аух!» Крыстина забилась в плаче, стала креститься и просить за сына, нельзя ли его, хотя бы его, отпустить домой — «к бабче».

Серёжу я держала на руках. Он часто всхлипывал, кашлял, но не кричал: видно, боялся немца. Стоять с ним было тяжело и, когда нас, наконец, отпустили, я едва-едва дошла до подвала, до своих уже обжитых досок.

Ночью с Сережей стало совсем плохо: он тяжело дышал, стонал, в груди его свистело и булькало. Я втиснула ему в рот последнюю таблетку. Вскоре сын заснул, не переставая стонать и хрипеть. Мы с Крыстиной по очереди держали его на руках. Она несколько раз принималась плакать, повторяя, что её непременно расстреляют.

Ночи без сна, больной ребёнок и нет никакой надежды на жизнь… Никакой! Только одно ожидание — придут, выведут, посадят в черную машину и увезут в Августово. И там возле каменной стены расстреляют, бросят в уже заготовленную яму…

Не знаю, откуда берутся у человека силы, чтобы пережить всё это. Утром к нам спустились те двое, которые привели меня сюда. Мы с Крыстиной вскочили, готовые идти на казнь. И вдруг полицай говорит нам, усмехаясь:

— Цо, кобетки, тоскниче за домом? Ежели тоскниче, можете вручить до дому.

Мы подумали, что полицаи над нами смеются. Стоим. В груди у меня не сердце стучит, а молот бьёт по наковальне. И снова слышим:

— Идте, идте до дому!

А мы не двигаемся, мы не верим им.

Полицаи ушли, оставив дверь открытой.

Крадучись, в страхе вышли мы на улицу, прижались к двери дома, стоим, озираемся вокруг: нет ли поблизости черной машины с немцами и полицаями. Никого не было. Плача, Крыстина обняла меня вместе с Сережей, который как пласт, лежал у меня на руках, взяла за руку дрожащего Янека, и мы пошлепали по мартовским лужам каждая в свою сторону.

Ну, вот и всё, дружок. Устала. Прощай до вторника — этот день у тётушки свободный. Она посидит с Серёжей, пока я с тобой побуду. Слава Богу, сын уже встает понемногу, а то был на краю… Но об этом в другой раз.

Я живу!

А вдруг где-то близь Бельска снова убьют немцев?! Что тогда? Они за одного своего сотню невинных казнят. Закон такой волчий у них. И уж мне тогда, пожалуй, не миновать «капута».

Прощай! Ступай в свой новый закуток и помалкивай до поры.

[belkafoto.livejournal.com]

Тёмен народ. Верит в «милосердие божие», в загробную жизнь, в счастье обители райской и в адовы муки.

Я атеистка. Когда-то любила и считала нужным поспорить по вопросам религии и доказать своё. И вчера мне так хотелось спросить у женщин, почему же их «милосердный Бог» посылает людям войны, злые мытарства. Но было бы слишком жестоко в такой тяжёлый для них час поколебать надежду и веру в блаженное счастье их отцов, мужей, братьев и сыновей, которые там, в «царствии небесном»… Пусть они верят — вера эта облегчает им жизнь.

Писать об «упокоении» мы стали с тётушкой вдвоём.

У бабушки Клуни расстреляны были её семидесятилетний муж, трое сыновей и четверо внуков. Причитая, она диктовала мне:

«Упокой, господи, души раба твоего — убиенного Ляксея, Петра, Миколая, Тимофея, убиенного отрока Митрия, Ягора, Симона, Иякова…»

Я писала и думала об одном: какое же огромное мужество нужно иметь, чтобы после такого потрясения продолжать жить. Вот где героизм!

1 мая. Нам не до праздника. В Бельске опять каратели. К нам прибежала «мама» Полина, расстроенная, бледная, в слезах. Плача, она сказала, что нас, всех «советок», на днях увезут в концлагерь, посоветовала мне подготовиться к дороге — насушить сухарей, собрать все вещички и завязать их в узел.

Впервые слышу такое зловещее слово «концлагерь». Полина уже знает, что там умирают люди от голода и холода, что там их расстреливают, жгут в каких-то печах и травят газами. У меня по-глупому сорвалось с языка:

— А в чем провинились «советки»? За что нас в концлагерь?

— Ты что, с луны свалилась? — рассердилась «мама» Полина. — Разве они за провинность сажают и убивают? Сама-то ты за что сидела? Или забыла?

Она вымыла от слёз лицо холодной водой и ушла, оставив меня в растерянности и страхе.

[belkafoto.livejournal.com]

24 июля. Три долгих тяжелых года мучительно ждали мы встречи с нашими воинами-освободителями. Я представляла себе эту встречу чаще всего в героическом плане. Виделось мне, как по Белостокскому шоссе парадным шагом идут колонны наших бойцов с красными знаменами. Впереди шагают оркестранты — трубачи и барабанщики. Вовсю гремят военные марши. А сбоку колонны едет на белом коне командир. У него перевязана голова, он ранен, но держится в седле молодцевато, как и подобает командиру. Поравнявшись с нашим домом, солдаты наши вдруг грянули воинскую песню. Множество людей вышло на улицу встречать прославленных воинов. Я с тётушкой и ребятишками — среди них, и все мы, ликуя, кричим «ура».

Увы! Такая встреча не состоялась.

Всё было гораздо проще, без всякого пафоса и без видимого героизма.

Светало, когда мы вернулись домой из поля, где провели бессонную ночь в ожидании карателей. Татьяна Матвеевна в ту ночь не побоялась остаться дома одна. Она охраняла весь свой скарб, вынесенный из хаты на огород. Нас она встретила на зорьке как-то таинственно. Загнав корову в хлев, она молча поманила нас пальцем и пошла впереди нас. Мы, сгорая от любопытства, устремились за ней. Она привела нас на огород и указала на картофельную ботву, шепнув:

— Там некий притаился.

Мы замерли в нетерпеливом ожидании. Кто бы это мог быть? Смотрим в указанном направлении — ничего не видим в ботве. И вдруг ботва зашевелилась в разных местах. Ветра нет, а ботва колышется. Кто-то и не один полз в нашу сторону. Мелькнула зеленая гимнастерка, одна, вторая. И совсем неожиданно, напугав нас, из ботвы высунулась голова в зеленой пилотке и спросила тихо:

— Немцы в деревне есть?

Татьяна Матвеевна подалась вперед, кричит:

— Няма, няма! Хлопчики, дороженьки вы наши! Удрали вороги с вечора в «тиграх» своих!

Тут они, наши долгожданные, и встали во весь рост. Смотрят на нас непонимающими глазами, а мы на них. Наконец один спросил:

— А куда это вы собрались? Кочевать, что ли, как цыгане?

Татьяна Матвеевна перекрестилась.

— Сыночки, родненькие! Господь с вами, какое там кочеванье! Сидели всю ноченьку, с хат поуходили. Каратели всю округу спалили, и мы поджидали своей череды…

— Какие там каратели! Всё! С ними покончено! А ну, давайте по домам, хозяюшки!

Не успели оглянуться, как в огороде нашем уже целое войско стоит, человек двадцать будет. Уставшие все, грязные, потные, а смеются, шутят. В огород к нам сбежались соседи. Плач с причитаниями, смех — всё было. Затискали наших парней, зацеловали сельчане.

И начали крестьяне весело стаскивать перины и подушки, столы и скамейки, горшки и решёта с огородов обратно в хаты, сгонять скотину с полей во дворы. Фома Фомич прикатил на телеге с кабаном. Бойцы помогли ему стащить в свинарник эту тяжелую ношу.

И задымились в хатах печи.

[belkafoto.livejournal.com]

27 июля. Мы в Бельске. В освобожденном Бельске. В нашем советском Бельске. И сами мы теперь «наши». В саду, кроме яблок, пустота. В комнате нашей — хаос: спички, окурки, бутылки, позеленевшие, несъеденные продукты и мухи, мухи. Надо бы приняться за дела, навести порядок, но я на всё махнула рукой и пустилась с ребятишками бегать по саду. Маша Горесь с Шурой на лужайке уже постелили коврик, поставили кипящий чайник и чашки. А я не могу присесть. От счастья, которое меня переполняет, мне хочется дурачиться, прыгать, кричать. Какое-то детское озорство нашло на меня, и я носилась с ребятишками по липовой аллее и по всем садовым дорожкам. Светланка, Серёжа и Шура с хохотом гонялись за мной. Малыши мои не понимают, почему я такая весёлая, не понимают, что в нашей жизни произошел переворот, и всё спрашивают меня:

-Мама, а мы теперь не будем жить в яме? А дядя Пауль придет к нам? А мы теперь кто? Русские «советки»? А были несчастные «советки», да?

Пишу сейчас в саду, пенёк — мой стол. Хочу рассказать, как мы из Орли добирались до Бельска.

Он спросил меня, русская я или белоруска. Узнав, что я советская учительница, он вдруг посерьёзнел и подозрительно скосил на меня посуровевшие глаза.

— Это что ж, с немцами, выходит, жили? А чего ж не удрали? Нет-нет, кто постарался, тот удрал. Поезда тогда ходили.

Я стала оправдываться, ссылаться на обстоятельства, которые помешали мне добраться до дома. Но парень — я видела это по его похолодевшим насмешливым глазам — не поверил ни одному моему слову. Я была счастливая и такая весёлая, что даже не отреагировала на его недоверие, на его изменившееся ко мне отношение, продолжала болтать о себе, о детях, спрашивала, знает ли он о Торжке и Калинине, стоят ли они или снесены ураганом войны. С интересом спросила и о том, куда он едет, где будет его ночлег. Вопрос этот вызвал в нём окончательную и откровенную сомнительность в моей благонадёжности и неприязнь ко мне. Спохватилась я слишком поздно. Парень отвернулся от меня и до самого Бельска не произнёс ни единого слова. Я ждала, что он высадит меня среди полей. Но он не сделал этого, жалеючи, видно, моих детей и старую тётушку. В Бельске он остановил машину, сухо спросил:

— Здесь?

Я помогла тётушке слезть с машины, сняла детей. Тётушка вдруг с плачем бросилась к шофёру, стала его целовать.

— Спасибо, сынок! Спасибо вам всем. Вы нас от смерти спасли. Ой, как нам было страшно! Она, — тётушка показала на меня, — у немцев в заложницах была и в подвале сидела. Чуть не умерли там с ребёнком… Ну, прощай, милый! Всего не расскажешь! Кати до самого Берлина, убей там Гитлера!

Я стояла на дороге, прижав к коленям своих детей, и смотрела на парня сквозь хлынувшие слёзы, с обидой, с укором смотрела. Он разом понял меня и поверил, потому что глаза его потеплели и на лице появилась вновь добрая улыбка.

Почему я не спросила его фамилию и адрес? Фронтовые дороги… Можно бы написать о нашей встрече его матери…