10 ноября. Вчера мы с Варварой Фоминичной ходили в Видово. В каждом доме показывали письмо Бучека и рассказывали, из-за чего немцы выслали его из Бельска. Никто из крестьян не отказал в куске хлеба. И в щепотке табака. Как добры люди! Как отзывчивы к чужому горю! Варвара Фоминична совала женщинам за хлеб то детскую рубашку с Васьки, то штанишки с Вовки, то шапочку, то просто игрушку. Но крестьянки за хлеб ничего не хотели брать и за каждую вещичку давали ей кто яичко, кто кусочек сала, кто бутылку молока. Сегодня сушим хлеб и на днях вышлем Бучеку посылку.
Вера Ивановна ничего об этом не знает. Если бы она узнала, представляю, какой бы подняла крик, как бы заупрекала меня в неосторожности, в неосмотрительности, в забывчивости главного закона теперешней жизни: «С волками жить — по-волчьи выть». И не преминула бы сказать, что из-за меня погибнут мои дети и все они, Тиминские. Премудрые пескари!
14 ноября. Утром пришла к нам Шура, вынула из кармана пальтишка кусочек сахара и положила на стол. Я строгим голосом спросила, где она взяла этот сахар. Шура испуганно отшатнулась от меня. Я видела, как побледнели её щёки, а кончик носа стал совершенно белым, будто она только что его отморозила. Я отдала ей сахар обратно и сказала, что очень сержусь на неё за скверный её поступок.
— Дай мне сейчас же честное слово, что никогда не возмёшь чужого, — потребовала я.
Шура молчала— молчала и вдруг бросила мне с каким-то злым упрямством и вызовом:
— Не дам!
— Почему?
— Тётя Лида, — она заплакала. И, плача, излила мне свою детскую обиду на Тиминских: — Я не люблю их — они жадные. Они же знают, что вы бедные, у вас нет сахара, а у них много. Тётя Вера и от меня прячет, запирает всё, будто я воровка. А я, у кого много, всего много, всё равно возьму!
Она выкрикнула последние слова запальчиво, с полной убеждённостью в своей правоте. Я хорошо поняла её. Маленький человек имеет истинное святое представление о человеколюбии, о чём многие взрослые не считают нужным помнить. И всё же я постаралась переубедить Шуру. Я сказала, что Вера Ивановна дала нам жилище, участок земли, мы пользуемся её садом, рвём ягоды, яблоки.
— Она и тебя взяла, Шура, и ты здесь неплохо живёшь, — убеждала я её. Вон, какое красивое платье она тебе сшила. И валенки она тебе купила…
Мне кажется, что я сумела смягчить Шурину обиду. Но сахар она так и не вернула Вере Ивановне. Мои ребятишки предали её. Сын подошёл ко мне и признался:
— Мама, а мы сахаёк лизали!
Боюсь, что Шура не подойдёт к семье Тиминских. Летом в саду я не раз слышала, как муштруют её Вера Ивановна и Юра, за каждый пустяк читают ей морали. Вера Ивановна уже ей и клички дала: «Неряха», «Грязнуля», «Лентяйка». Что ж, это проще, чем воспитать в ней чистоплотность и трудолюбие. Шура едва читает по слогам, писать за войну совсем разучилась, к тому же у неё крайне ослабевшая память. Вера Ивановна ещё в сентябре говорила, что начнёт с ней заниматься, но увы! — ни с места. Больше внимания она уделяет своему поросёнку, чем Шуре. И я решила сама взяться за её обучение. Достала у одной девочки букварь и по два часа в день занималась с Шурой.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-06-10 07:23 am (UTC)Вера Ивановна ничего об этом не знает. Если бы она узнала, представляю, какой бы подняла крик, как бы заупрекала меня в неосторожности, в неосмотрительности, в забывчивости главного закона теперешней жизни: «С волками жить — по-волчьи выть». И не преминула бы сказать, что из-за меня погибнут мои дети и все они, Тиминские. Премудрые пескари!
14 ноября. Утром пришла к нам Шура, вынула из кармана пальтишка кусочек сахара и положила на стол. Я строгим голосом спросила, где она взяла этот сахар. Шура испуганно отшатнулась от меня. Я видела, как побледнели её щёки, а кончик носа стал совершенно белым, будто она только что его отморозила. Я отдала ей сахар обратно и сказала, что очень сержусь на неё за скверный её поступок.
— Дай мне сейчас же честное слово, что никогда не возмёшь чужого, — потребовала я.
Шура молчала— молчала и вдруг бросила мне с каким-то злым упрямством и вызовом:
— Не дам!
— Почему?
— Тётя Лида, — она заплакала. И, плача, излила мне свою детскую обиду на Тиминских: — Я не люблю их — они жадные. Они же знают, что вы бедные, у вас нет сахара, а у них много. Тётя Вера и от меня прячет, запирает всё, будто я воровка. А я, у кого много, всего много, всё равно возьму!
Она выкрикнула последние слова запальчиво, с полной убеждённостью в своей правоте. Я хорошо поняла её. Маленький человек имеет истинное святое представление о человеколюбии, о чём многие взрослые не считают нужным помнить. И всё же я постаралась переубедить Шуру. Я сказала, что Вера Ивановна дала нам жилище, участок земли, мы пользуемся её садом, рвём ягоды, яблоки.
— Она и тебя взяла, Шура, и ты здесь неплохо живёшь, — убеждала я её. Вон, какое красивое платье она тебе сшила. И валенки она тебе купила…
Мне кажется, что я сумела смягчить Шурину обиду. Но сахар она так и не вернула Вере Ивановне. Мои ребятишки предали её. Сын подошёл ко мне и признался:
— Мама, а мы сахаёк лизали!
Боюсь, что Шура не подойдёт к семье Тиминских. Летом в саду я не раз слышала, как муштруют её Вера Ивановна и Юра, за каждый пустяк читают ей морали. Вера Ивановна уже ей и клички дала: «Неряха», «Грязнуля», «Лентяйка». Что ж, это проще, чем воспитать в ней чистоплотность и трудолюбие. Шура едва читает по слогам, писать за войну совсем разучилась, к тому же у неё крайне ослабевшая память. Вера Ивановна ещё в сентябре говорила, что начнёт с ней заниматься, но увы! — ни с места. Больше внимания она уделяет своему поросёнку, чем Шуре. И я решила сама взяться за её обучение. Достала у одной девочки букварь и по два часа в день занималась с Шурой.