Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

8 октября. Ходила в Раёк за кормёжкой. В обмен на два куска мыла дали мне три литра молока, хлеба коврижку и небольшой сыр. Мне, молодой, просить милостыню стыдно. Это уже тётушкино дело. Но, увидев меня из окон своих хат, крестьянки выбегают на крыльцо, подзывают меня к себе и сами кладут в мою сумку куски хлеба, сала и сыра, расспрашивая при этом о жизни в городе, что слышно о войне и, конечно, как всегда, жалуясь на немцев. Снова вороги переписывают, сколько у кого коров, лошадей, овец, свиней и даже гусей и кур. Староста деревни прочитал на сходке приказ начальника Ландрата о запрещении продавать на сторону мясо, зерно и молочные продукты. За ослушание — тюрьма, штраф.

Ева Касьяновна, наливая мне молоко в бидон, попросила, чтобы я припрятала его в сумку. Дядя Силантий усмехнулся в свою рыженьую бородку.

— Як жа! Спасет нас яе сумка! Ты в кусты сховай посудинку-то, як немца завидишь, — посоветовал он мне.

Он, видно, осторожней Евы Касьяновны и боязливей её. Случилось мне в жатву прожить у них с неделю. Наслушалась я тогда его утренних и вечерних молитв. Ложась спать, он каждый раз благодарил Бога, что дал им Господь прожить ещё день. А утром благодарил Бога за прожитую ночь. Я всё сомневалась, серьёзно он молился или валял дурака.

Но оказалось, что там, в поле, я была не одна. По дороге навстречу мне мчался на мотоцикле немец. Я быстро поставила бидон в кусты и, как ни в чём ни бывало, продолжаю идти. Поравнялись. Смотрю, за рулём сидит в чёрной блестящей кожанке немец-агроном. Я его видела не один раз. Он совал нос и в наш двор, в свинарники Веры Ивановны и пана Орловского, ощупывая острым взглядом каждый дровяной сараишко, прислушиваясь, не мукнет ли откуда, не хрюкнет ли, принюхивался, не потянет ли с дровника навозцем. Всё хотел обложить налогом и наш дом, да не удавалось ему поймать никого: придёт к нам во двор, а Вера Ивановна, Орловский и Маша Горесь уже забили своих свиней и хлева вычистили. И всё-таки одного кабанчика не уберегла Вера Ивановна — записал его немец.

Агроном проехал мимо меня, лишь слегка притормозив машину.

Я вернулась назад, чтобы взять бидон. Но, увы! Бидон пропал. Я искала его, ходила вдоль кустов и ползала на коленях, обшаривая руками высокие стебли высохшей травы, — нет бидона и всё тут! Как я кляла немцев! Как ругала себя, что не заметила, где поставила бидон. Наконец поднялась с колен, стою в полном недоумении. Вот-вот заплачу, а бидон за кусточком рядом поджидает меня. Прослезилась я даже, поднимая этот злосчастный бидон.

Ребятишки мои набросились на молоко, как голодные волчата. А мы с тётушкой, как всегда, стали пить чаёк с сахарином и вкусным деревенским хлебом.