Это же сплошная порн
Jun. 9th, 2021 09:06 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))
12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.
https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))
12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.
https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2021-06-09 07:07 pm (UTC)Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категории: 18+ (https://www.livejournal.com/category/18+?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.
no subject
Date: 2021-06-09 07:18 pm (UTC)— Шойнес фрау. Юнге фрау.
Другие, видно, не совсем согласны с ним, улавливаю смешок насчёт моего живота, моей фигуры. Ни на кого не глядя, поднимаемся на крыльцо по лесенке и вдруг слышу оклик:
— Руссиш фрау!
Мы остановились, оглянулись. Немец, стоявший посреди голубиной стайки (он, видимо, кормил чем-то птиц), зашагал к нам и протянул Светланке кусок чёрствого бисквитного пирога. Глядя на меня, улыбаясь, сказал, что пекла бисквит его мама, собирая сына в дорогу. Я сухо поблагодарила, резонно заметив, что мама пекла бисквит для него. Он тоненьким голоском протянул:
— А-а-а! — и отмахнулся. Меня удивил его вид: он совсем не походил на солдата, это был мальчишка-подросток, маменькин сынок-паинька. Дочка моя бережно держала в ручонках пирог и смотрела на меня умоляющими глазами: позволь, мол, мамочка, съесть его. Немец притянул её к себе, погладил, сказав, что любит маленьких детей. Потом достал из кармана конверт, вынул из него несколько фотографий и показал мне свою маму, отца и сестрёнку. Солдаты, сидевшие на крыльце, похохатывали и всё спрашивали его, а где же, мол, его «медхен»? Он улыбался, конфузился и божился, что «медхен» у него пока что нет. Я кивнула головой и пошла к себе, в свою учительскую.
Перед тем, как уснуть, Светланка с наслаждением сгрызла немецкий сдобный сухарь. А я всё думала… Такой безобидный парнишка, сынок, только что вырвавшийся из объятий матери. Его ещё не коснулась, не ожесточила война, но и он выучится, и будет убивать. Он — враг наш, и я ненавижу его, даже такого, даже со всей его добротой.
22 июля. Сегодня приехала из Слонима пани Барбара. На голове у неё чёрный платок. Всё ясно. Мы ждали пани с гробом. Видно, не позволили везти — там похоронила дочь. Пани осунулась, почернела лицом и постарела. И глаза у неё не прежние, живые, с огоньком, а тусклые, потухшие. Заглянула в нашу комнатёнку. Не удивилась. Значит, знает о найдёныше, кто-то уже сказал. Она едва держалась на ногах и ушла к себе. А ко мне одна за другой стали приходить мамы кормить своих девах. Переполненные молоком груди у них болели, мамы охали и стонали, когда «девахи» пиявками присасывались к их соскам. Светланке было завидно: все сосут «титю», а она нет. Забралась ко мне на колени, расстегнула мою блузку и прижалась лицом к моей груди.
Накормив малышей, мамы убежали в поле. А я снова пеленала и подмывала детей и стирала их пелёнки.
После обеда пришли ещё две мамаши с мальчиками — ровесниками Светланки, попросили присмотреть за ними до вечера. Отказать я не могла. За день намоталась — без ног. Хоть бы уснуть сегодня, что ли! Мучают одни и те же мысли: что делать? Как жить дальше? Когда же погонят немцев с земли белорусской?
no subject
Date: 2021-06-09 07:28 pm (UTC)Стоим мы с тётушкой с мешком и торбою, набитой хлебом и лепёшками, жалкие такие, толкают нас все — мешаем им. И вот в такой тяжёлый момент подскочил ко мне немец, здоровенный солдат, спросил, не еду ли я на этой «шилькрёте» (черепахе). Я утвердительно кивнула головой. Солдат зыкнул на стоявших впереди меня людей, и все они отпрянули от вагона. А он сбросил гимнастёрку с плеч на чьи-то вещи, присел на корточки у моих ног, что меня очень удивило и испугало, и, вытянув вперед правую руку ладонью кверху, скомандовал, чтобы я «шнель, шнель» встала на эту руку. Я сказала, что не встану. К солдату с хохотом подошли несколько его товарищей и загорланили, повторяя, чтобы я встала на руку, и тогда «атлет» (силач) поднимет меня к двери вагона. Я упрямилась, боясь, что эти весёлые, быть может, подвыпившие парни, могут выкинуть со мной злую шутку. Но меня тормошили, подталкивали, от меня требовали испытать мускулы силача. И поезд не ждал — уже был дан последний гудок. «Будь, что будет!» — решила я, сбросив с ног туфли, подарок пани Барбары, встала на вытянутую руку солдата, держась за его голову. Солдат медленно приподнял меня к проёму вагона, а оттуда уже протянулись ко мне несколько пар добрых рук. Немцы похохатывали, показывая на бицепсы своего товарища. А он уже поднял в вагон тётушку и Светланку и бросил нам наши пожитки. Поезд уже был на ходу, когда в вагон полетели забытые мною на платформе туфельки. Солдаты прокричали нам прощальные слова с пожеланием «аллес гуте», и Зельва осталась позади.
Дорогой тётушка всё ахала: «Ах, какие у него ручищи! Вот поднял бы тебя, да и грохнул на землю.»
Я в Бельске. Увы, не могу сказать, что встреча с Тиминскими была радостной. В глазах Веры Ивановны и Владимира Львовича я заметила смятение и испуг. Я поняла, что одно дело откликнуться на мою беду и пригласить к себе, а другое — встретить нас и практически помочь нам. Я смотрела на Веру Ивановну и Владимира Львовича и не узнавала их. Где их былая весёлая приветливость? Простота? Непринуждённость? Открытый добрый взгляд? Это были другие люди. Они, конечно, жалели меня и Светланку, и тётушку. Но как они были смущены, убиты свалившейся на них обузой!
После чая мы сразу ушли в новый их дом, что построен в саду.
no subject
Date: 2021-06-09 07:37 pm (UTC)В СССР такое бы не опубликовали
Date: 2021-06-09 07:44 pm (UTC)Издание: Кузнецова-Свиягина Л.Н. Дневник "советки". СПб: Изд-во Политехнического ун-та, 2010.
"Автор не помышляла о красоте или оригинальности ли-тературного стиля, но их присутствие очевидно. Выпукло, ярко, живо напоминает она в своем «Дневнике» об отчаянии людей под фашистским сапогом и о горячей вере их в Победу «Советов», русских, и о трогательной взаимопомощи наших братьев по крови – белорусов и поляков.
Этот пласт жизни людей на оккупированной территории Польши мало известен. Или забыт. Сейчас очень актуально о нем напомнить.
Надеюсь, что «Дневник «советки»» вызовет интерес у широкой массы читателей.
no subject
Date: 2021-06-09 07:52 pm (UTC)Бедная Вера Ивановна! Она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. У неё уже кривились губы. Но молодец! Овладела собой, махнула рукой и тихо, с достоинством сказала мне:
— Идёмте, Лидия Николаевна. В этом доме нет русских! Пан Горошек за месяц онемечился юж!
Когда мы были уже за калиткой, до нас донеслись выкрики Ивана:
— Это Советы хотели всё моё хозяйство порушить, пся крэв! А меня туда, на высылку, в Сибирь! «Онемечился!» А пани осоветилась, совсем красной стала. Да на холеру мне все эти бабы! Почекай, почекай, немцы покажут пани, как с «этими» дружбу водить!
12 августа. Проснулась от стука в окно. Открыла дверь, вышла на крыльцо и вижу, стоит возле дома тётка в белом платке и белом переднике поверх тёмного платья. В одной руке держит бидон, в другой — большой свёрток.
— Пан Горошек прислал до пани.
Я обомлела. Гляжу на неё и не знаю, что ей сказать. Тётушка тоже вышла, стоим мы с ней в растерянности, ничего не понимаем. А тётка эта такая весёлая, так хорошо нам улыбается и всё протягивает мне и свёрток, и бидон.
— Берите, берите, милая пани. Это вам пан Горошек прислал гостинца.
Тётушка толкает меня в спину и шепчет: «Ну, чего ж ты? Бери, коли дают». А у самой уже глаза на мокром месте. Уж очень крутой поворот от злой жадности к доброте. Нервы мои не выдержали, я бросилась с крыльца в сад, забилась там, в гущару малинника, и дала волю слезам.
А тётка та с богатыми дарами пошла к нам в дом, водрузила дары на стол и, успокаивая тётушку, расплакалась сама. Об этом мне поведала моя маленькая Светланка.
— Баба Капа пьятит, тётя тоже пьятит — все — а-а-а! Мама, а затем они пьятют? Кто их обидель?
Глупый маленький человечек! Как объяснить тебе, что нас всех сейчас обидела война, что настоящая обида, которую мне нанесла вчера, не выжала у меня ни одной слезинки, а сегодняшняя отзывчивость, возможно, сердечная, но запоздавшая, не вызвала ни благодарных чувств, ни радости. Только горечь. Правильно судили древние: «вдвойне даёт тот, кто даёт скоро».
no subject
Date: 2021-06-09 07:58 pm (UTC)Полицейский, что постарше, кивком головы позвал меня в дом. Вошли. Паньковский, видно, из окна увидел нас. Растерянный, бледный, стоял он в ожидании посреди комнаты, жена его суетливо переставляла стулья с одного места на другое. Тот же полицейский, который позвал меня в дом, указал на диван и горку и спросил, мои ли это вещи. Я сказала «да» Оба они вдруг с руганью подступили к Паньковскому, один схватил его за шиворот и стал трясти, другой вцепился своими пальцами в его ухо и несколько раз повторил один и тот же вопрос. Я никак не могла уловить, о чём он его спрашивал. Паньковский что-то лепетал в ответ, по щекам его текли слёзы. Что-то в лепете его не понравилось полицейским, и один из них ударил его наотмашь по лицу. Паньковский пронзительно взвизгнул. В ответ на это другой рванул его за ухо. Пани Тереза заплакала навзрыд. Смотреть на них мне было противно. Паньковский был унижен, уничтожен: его, взрослого мужчину, как провинившегося мальчонку, драли за уши. Эти двое палачей в немецкой форме сумели больно оскорбить человеческое достоинство. Где-то в глубине моей души шевельнулась жалость к опозоренному и избитому Паньковскому. Изо рта его струилась кровь, глаз затёк. Отплёвываясь, он стал вырываться из рук полицейских, и тогда удары один за другим посыпались и в его голову, и в грудь, и в живот. Паньковский завертелся, как волчок, и завопил, жена его рухнула в ноги мучителей. Я заплакала и закричала не своим голосом: «Не бейте его! Не надо! Не надо!» Полицейский, что постарше, схватил меня за руку и потащил на улицу. И с улицы я слышала вопли Паньковских и грубые выкрики хранителей порядка.
Когда полицейские вышли ко мне, меня всю трясло, ноги мои сводило судорогой, в пояснице больно ныло. Я не на шутку испугалась, что здесь, у калитки, у меня начнутся роды. Полицейский окликнул какую-то женщину, проходившую по улице, и приказал ей отвести меня домой.
Злая, огорченная, пришла я к Вере Ивановне. Это, конечно, она донесла на Паньковского. Какое она имела право без моего ведома и согласия жаловаться на него этим держимордам? Мой выговор Вера Ивановна не пожелала принять. Она сама прочитала мне нотацию:
— Лидия Николаевна! С волками жить — по-волчьи выть. Ворюгу жалеете? А он вас пожалел? У вас второй ребёнок вот-вот родится, на что думаете жить? На какие средства? Ах, его побили! Негуманно! А по-моему, так ему и надо! Не воруй! Ещё очень хорошо отделался. Читали? На каждом заборе объявления висят: за воровство — расстрел.
— Не хочу, чтобы мои вещи были причиной чьих-то истязаний, — ответила я. — Он, может, сам бы мне вернул, одумавшись.
no subject
Date: 2021-06-09 08:06 pm (UTC)У Варвары Фоминичны есть муж и двое детей, которые сейчас гостят в деревне. В квартире её чисто, красиво — не то, что у Веры Ивановны. Понравился мне их гарнитур в спальне. Кровати, трюмо, тумбочки, шифоньер — всё это светло-жёлтого цвета, золотистое. Уютно и в гостиной, где доминирует тёмно-бордовый и коричневый цвет. Приятно было посидеть в такой комнате. Я не заметила, как пролетели полтора часа за беседой и чаем.
Прощаясь, Варвара Фоминична сказала, что обязательно придёт к нам в ближайшее время… Ей хочется поговорить с «настоящими» русскими людьми.
Я люблю эмоциональных людей, увлечённых чем-то, страстных и сильных. Рада, что познакомилась с Варварой Фоминичной. Она мне кажется именно такой. Кто знает, может быть, она станет моим лучшим другом. Я так боюсь одиночества! Я так хочу, чтобы у меня был умный, бескорыстный, закадычный друг.
5 сентября. Третий день роем картошку в деревне Раёк. Вера Ивановна не советует мне работать, говорит, что мне вредно — «роды на носу». А мы с тётушкой спозаранку уходим в деревню. За вырытый мешок картошки нам дают ведро.
В этих местах война большого урона сельскому хозяйству ещё не причинила. Урожай зерновых крестьяне сняли хороший, конечно, припрятали хлеб подальше от немцев, хоть те и сделали уже повторную опись наделов земли, скота, едоков. Теперь крестьяне ждут налоговых квитанций, сколько сдерут с них зерна, мяса, сала, масла, яиц их «освободители».
К нам в деревне относятся с полным доверием. Даже сокровенные тайны, что они прячу в лесных погребах своих кабанов, нам известны.
no subject
Date: 2021-06-09 08:08 pm (UTC)— Не могем, пани Тыминьска. Шпитель ест, проше пани, пшеполнённый, — категорически сказал он.
— Пани доктоже, я покрыем вшистке кошта, — взмолилась Вера Ивановна.
— Пани сама акушерка.
— Пани доктоже, я двадести лят не працовавам. Да и белизны у мне ниц нема.
— Пани! Яка там белизна! У них в Советах, по-российскому: в лазни — и родзо! Я правдэн мувен? — обратился доктор ко мне с лёгким смешком. «Какой он противный»,— подумала, и тут же лицо моё исказилось от резкой боли. Началась схватка, я в изнеможении прижалась спиной к стене. Доктор перестал улыбаться, позвонил в колокольчик. Вошла сестра, высокая и тонкая, как жердь.
— Панна Мария. Проше помоц кобете.
no subject
Date: 2021-06-09 08:11 pm (UTC)— Панна Мария. Проше помоц кобете.
Панна Мария и Вера Ивановна повела меня по коридору, в самый конец его, открыли какую-то дверцу, и я оказалась в крохотной каморке, где стояли железная кровать и табуретка.
— Боже мой! Тюремный карцер!— воскликнула Вера Ивановна.
И всё-таки она была рада, что мне дали «койку в больнице». Ушла она успокоенная, с сознанием выполненного долга. Схватки продолжались у меня до самой ночи и час от часу становились все более и более мучительными. Я тихо стонала, но ни разу не крикнула. Раза три меня навещала панна Мария. Заглянет, посмотрит и молча удалится. Поздним вечером пришла ко мне сестричка, девочка — ей и семнадцать-то с трудом дашь, посидела, зевая, на табуретке с полчаса и исчезла. После двенадцати она вкатила в каморку узенький столик на колёсиках, легла на него и тут же захрапела. Я пожалела её: целый день на ногах, видно, бедная, утомилась. В комнатушке было совсем темно: маленькое окошко ещё с вечера занавесили чёрной бумагой, лампу сестричка погасила. Прохладно. Под тонким одеялом я стала мёрзнуть. Стоны больных доносились из других палат. Ночью я разбудила сестричку. Она вскочила, зажгла лампу. В одну минуту я перекочевала на стол, где она спала, а через часа два сестричка приняла моего сына. После родов я так и осталась лежать на этом столе, на мокрой холодной клеёнке, а она легла в мою постель и снова уснула мёртвым сном. Сын, завёрнутый в серое грубошёрстное одеяло, надрывался от крика. Мне хотелось взять его к себе с табурета, но я от слабости не могла подняться. Так и кричал он до рассвета, а я потихоньку плакала от своего бессилия и от горького сознания, что младенец этот, которого так трепетно ждал и любил бы Александр, для нас теперь станет тяжким бременем. И причина этому — проклятая война.
Утром сестричка снова вскочила, помогла мне переправиться в кровать, накрыла меня, совсем окоченевшую, двумя одеялами, положила ко мне притихшего ребёнка — серый маленький свёрточек, и ушла.
Мне хотелось есть, но ни завтраком, ни обедом меня не накормили. Обо мне просто забыли. Пришла тётушка со Светланкой ко мне под вечер. В надежде, что я сыта в больнице, принесли только яблок и груш. Я хотела хлеба. И тётушке пришлось бежать домой за едой.
И на третий день ко мне никто — ни врачи, ни сёстры — не пришли. Я накинула на себя шаль Веры Ивановны, в которой пришла в больницу, взяла на руки сына и пошла домой.
no subject
Date: 2021-06-09 08:16 pm (UTC)— Мальчик хороший, упитанный. Молоко даём только больным детям.
Я говорю, что у меня нет молока, болит грудь. Он взглянул на мой пустой рукав и бинты через шею и вроде бы сострадательно, как мне показалось, покачал головой. Спросил, кто оперировал, и написал справку.
И мы, две кикиморы: одна, покрытая шалью, — это я, другая в старенькой жакетке с чужого плеча, рукава до пят — это тётушка, удовлетворённые, пошли домой.
Пройдут годы, кончится война, и я, если останусь в живых, вспомню этот печальный и унизительный для меня шаг, когда к врагам своим ходила на поклон из-за пол-литра молока. Улыбнусь я тогда или заплачу?
no subject
Date: 2021-06-09 08:20 pm (UTC)Бирюля — это тоже учительница. Мы с ней вместе работали в польской школе. Она вела географию. В школе мы с ней встречались ежедневно, но не подружились. Она казалась мне высокомерной, гордой и насмешливой. Я побаивалась её острот и сторонилась её. Она закончила университет в Варшаве. У неё уже семигодичный стаж работы. А я — новичок, со студенческой скамьи. Она старше меня, ей к тридцати, наверное. Бывало я в перемену незаметно, потихоньку наблюдаю за ней. Мне нравилась её элегантность, простота и вместе с тем изысканность одежды. Она была бы красивой, если бы не угри и прыщи на её щеках и лбу. Иногда, под слоем пудры они были незаметны, и тогда она ослепляла всех улыбкой слегка подкрашенных губ и яркостью живых карих глаз. Что это я? Вот нашла время восхвалять женские красоты! Оставлю это для мужчин и лучшего времени. А сейчас ближе к прозе.
18 ноября. Утро. Седьмой час. Летом в это время солнце сияет во всю, а сейчас мрак. Светланка спит в своей кроватке, Серёжу кладу с собой, к стенке. Он уже покряхтывает, возится, того и гляди запищит. В комнате у нас холодище, топить нечем. С вечера я принесла из сада корзинку сухого мусора — там и высохшая трава, и щепки, и сучки, и веточки. Вот ими я затоплю в кухне плиту и согрею крохе молоко. Соску дала мне Марина, тоже «советка». У неё трое детей, живётся ей тяжелее, чем мне. У меня есть тётушка и друзья — Вера Ивановна, Варвара Фоминична, Надежда Осиповна Бирюля, Маша Горесь… они всегда выручат, помогут. А Марина одна. Летом, бывало, возьмёт ребятишек с собою в деревню и работает там у крестьян в поле. Теперь холодно. Теперь запирает Марина своих ребятишек на замок, когда идёт на работу. Кому бельё постирает, кому потолок выбелит, кому полы помоет — ничем не брезгует, даже сортиры чистит. А всё равно без деревенского хлеба, без подаяния не обойдёшься. Тётушка сегодня ещё затемно пошла в деревню за хлебом. В это время там хозяйки печи топят, коров доят, моему крохе парного молочка нальют.
Проснулась Светланка, просит хлебца. А хлебца нет. Дала вчерашнюю варёную картофелину. Капризничает, бросила картошку на пол. Шлёпнула я её по заду и говорю: «Многие дети сейчас траву едят, с голода умирают. Подними сейчас же!». Светланка быстренько подняла картофельку и со слезами в голосе спросила: «Дети кушают тьявку, как Ве Иваны коза?»
no subject
Date: 2021-06-09 08:33 pm (UTC)И ещё новость: мы с тётушкой стали воришками. Чуть стемнеет, идём на добычу. Облюбовали ксендзов забор. Найдём слабые места, где дощечки едва держатся, и плечами их, плачами! Я только правым могу. Поднажму, и доска с треском на снег летит. Оторвём их несколько, положим на санки и бегом. Садом Тиминских крадёмся, как тати, чтоб не услышал никто. Нам уже от Веры Ивановны был нагоняй за то, что спиленные яблоньки пожгли с осени. У себя за домом перепилим эти доски и спрячем под крыльцо.
Жаль, что таких воришек, как мы, развелось много. Выйдешь вечером на крыницу — трещит всюду ксендзов забор.
18 февраля. Полмесяца не брала в руки дневник — работаю. В больнице освоилась, познакомилась с людьми. Мне они все кажутся добрыми и хорошими, но, памятуя слова Веры Ивановны — «там всякие есть», я ни с кем не схожусь на близкую ногу.
Многие больные из деревень. Они насильно суют мне хлеб, сало, яйца, особенно после того, как узнали, что я не паненка, а мать двоих детей. Первое время это меня коробило и мучило. Я чувствовала себя в неоплатном долгу перед ними. Теперь я вошла в курс своей основной работы, научилась экономить время и оставляю часок-другой, чтобы как-то расплатиться с ними. Кому письмо напишу в деревню, кому волосы расчешу, кому до уборной дойти помогу, кому халат постираю, кому суп сварю, а иногда и с ложечки покормлю. Больные мной довольны и сёстры тоже. Даже панна Мария, такая суровая и надменная, стала улыбаться мне, а доктор Колосовский при встрече тянет мне руку и иногда, как маленькую, погладит по голове.
За мной закрепили три палаты и часть общего коридора. Мыть полы приходится холодной водой — едва руки терпят. Но я окрепла в этой работе, в постоянной беготне и боли в груди уже не чувствую. Конечно, приятного мало расчёсывать чужие спутавшиеся волосы, нередко липкие от грязи. Но не откажешь людям, если они просят. Боюсь вшей, а они водятся и в белье, и в волосах. Отвратительны и гниды. Выводим эту нечисть керосином и каким-то порошком. Есть больные, которые не мылись более двух месяцев. От них скверно пахнет. Меня часто подташнивает, когда я нахожусь рядом с ними. Но все они — больные люди, их жалко. Несколько раз я просила доктора Колосовского натопить ванную. Но сделать такое, казалось бы, пустяковое дело стало проблемой. Нет мыла, нет белья, маловато дров, да и воду нужно привезти с речки — колодезной не намоешься: она жёсткая, её и мыло не берёт. А с речки привезти тоже не так уж просто: в больнице всего одна лошадь, и она целый день в упряжке, по всем больничным делам одна. На мою просьбу вымыть больных доктор Колосовский отвечает: «От грязи ещё никто не умирал.»
no subject
Date: 2021-06-09 08:37 pm (UTC)Неподалеку от дома Тиминских стоит это небольшое зданьице с крохотными кабинетиками, в которых в советское время принимали больных такие милые, добрые врачи. Мне случалось там бывать.
И вот приходит тётушка в больницу, записывается на приём, сидит и ждёт своей очереди. Вызывают. Врач, пожилая, представительная женщина, разговаривает по-русски. Тётушка радуется: своя, мол. Прочитав тётушкину карточку, врач бросила на неё пронзительный взгляд и сердитым басом спросила:
— Советка?
Тётушка не придала значения ни её взгляду, ни голосу — стоматологи почти все «с кипяточком» — и в простоте душевной благодушно ответила:
— Да, из России. Может, слышали про город Калинин? По— старому, Тверь? Это и есть моя Родина.
— Вон отсюда!
Приказано было спокойно, и тётушка сразу-то и не поняла, что её гонят. Сидит себе, платок сняла, волосы поправляет. Врач подскочила к ней, схватила за плечи и давай толкать.
— Вон! Слышали? Вон! Пусть вас Сталин лечит! Я сталинистов лечить не желаю! Вас не лечить, а вешать надо! Всех подряд!
От таких обидных слов и разрыдаться бы можно, и белогвардейской гадиной назвать эту хамку в белом халате. Но тётушка не позволила себе ни того, ни другого. Она просто молча вышла из кабинета.
no subject
Date: 2021-06-09 08:47 pm (UTC)— Брак одтинку на картце у пани! На тши дни брак одтинку!
Вот теперь я поняла её и пошла к выходу. Женщины сочувствовали мне, некоторые предлагали по «капельке» молока, и эта их жалость ко мне и внимание расслабили меня. Я вышла из лавки и заплакала.
В такой момент и окликнул меня ксендз, который, как видно, шел к себе в костел. Он спросил, о чем я плачу. Я отвернулась от него, мне было стыдно своих слёз, а они, как назло, душили меня. В одно мгновение нас окружили польки и стали рассказывать ксендзу за меня. Ксендз стоял рядом со мной и гладил меня по плечу. Я чувствовала себя маленькой несчастной девчонкой — увы, совсем не учительницей! И мне хотелось поскорей уйти домой. Но нельзя же удалиться молча — это дурной тон. Усилием воли я всё-таки взяла себя в руки и сказала спокойно, даже улыбаясь немножко:
— Я не понимаю, куда же делись мои талоны… Вырезать их я не могла. Зачем? Ну, ладно, ничего, ничего! Перебьюсь как-нибудь. Бардзо дзинкую Вам, кобеты!
Ох, уж эти польки! Как они любят, когда «советки» вдруг по их заговорят! Пусть одно слово скажут по-польски, а вроде бы сразу роднее им станут.
— Я дам пани млека для детско, — сказал ксендз. — Дись вечером приходьте до мне. Я повемь сестже, жеб зоставила пани млека. Пани ве, где я мешкам?
Ну, вот и всё не сегодня. Какой ты, мой дневник, толстенький становишься. Совсем заметная персона на столе. Увидела тебя недавно Вера Ивановна. «Что это? Дневник? — спрашивает. — Немцев собачите, конечно?» — «А как же!» — говорю я. «Спрячьте Вы его подальше от греха». Она права — я спрятала тебя. До завтра!
no subject
Date: 2021-06-09 09:07 pm (UTC)Ну, а как вам пан Бучек? Симпатичный, правда? Я, знаете, люблю его, хоть он и поляк.
Вера Ивановна, видно, встала с постели с правой ноги, у неё было пасхальное настроение: ей всё нравилось, всех она любила.
Я посмеялась над её «хоть», заметив, что при Орловских она бы такое не сказала.
— Пожили бы вы с ними с моё! — воскликнула Вера Ивановна. В голосе у неё прозвучал явный упрёк. — Да, не сказала бы! Поляки мне тоже в газа не говорят, что я «быдло» и «москаль». А за глаза и не то ещё скажут — почище! Нет искренности? Да, нет! Ничего, проживём и без неё. Мы привыкли. А про Бучека я искренне говорю. И Варвара Фоминична его любит — он простой такой. Боюсь, не попал бы он в лапы патрулей. Вот оштрафуют, будет знать, как провожать Лидию Николаевну!
Тётушка пошла к ксендзу, поработать. Что-нибудь принесёт.
— К ксендзу! — удивилась Анечка. — Вы высоко летаете. А мы с Клавой по земле ходим.
— Высоко летали бы, если бы запросто к ксендзу в гости ходили. А то ведь ходим батрачить.
— А вы бы хотели, что бы поп за так что-нибудь дал? Тебе бы, милочка, самой к нему сходить…ха-ха-ха! Он ведь не старый ещё…А ты такая красавица — и святой не устоит!
Шутка эта покоробила меня, и я подумала: «Эта женщина не будет моим другом». И решила я её тоже подъесть. Говорю:
— А вы, сестрички, как живёте? На какие заработки? Выглядите вы так, будто для вас и войны нет, будто вы и не «советки».
Анечка посерьёзнела, ответила с вызовом:
— А нас немцы подкармливают! Не умирать же с этих лет!
— Анька, перестань! Разошлась, дура! — урезонила её Клава.— Лидия Николаевна, вы не слушайте её. Она сегодня с утра такая…
К моему удивлению, Анечка вдруг закрыла лицо ладонями и расплакалась. Клава со злостью сказала:
— Начинается! У неё всегда так: смеётся-смеётся, а потом и давай рыдать. Зарядит на полдня. Не стыдно?!
no subject
Date: 2021-06-09 09:14 pm (UTC)no subject
Date: 2021-06-09 09:16 pm (UTC)Я познакомилась с женщинами. Их было двое: высокая брюнетка с белым холёным лицом и с белыми ручками и пожилая, некрасивая, с полными отвислыми щеками, широким носом и бородавкой на нём.
Брюнетка подала мне руку. Я ждала, что она сейчас скажет милым голоском своё имя. А она по-солдатски грубовато отчеканила:
— Людмила Николаевна. Советка. Мать троих детей. Бывшая жена красного капитана, а теперь вот — его жена. Кивком головы она показала на полицианта. Сказала всё это с каким-то вызовом, глаза у неё при этом стали сердитые, будто я или кто-то, а не сама она была виновата в этом поступке. Она хотела что-то ещё сказать, но Клава прикрикнула:
— Людмила Николаевна, да перестаньте Вы!
К Людмиле Николаевне я сразу почувствовала неприязнь. Муж-то её ведь, может быть, жив и воюет, а сама она за полицая вышла. Растить троих детей сейчас, действительно, трудно, но не одна она такая. У Марины тоже трое и возрастом поменьше. Работать, видно, не любит Людмила Николаевна и бедности боится, сладко есть любит и хорошо выглядеть хочет. Марина высохла вся от тяжёлой работы и постоянного недоедания, а эта вон какая дебелая да ухоженная.
no subject
Date: 2021-06-09 09:23 pm (UTC)Представляю, как бы распотешило это немца и Плоцкую. Больше всего я боялась тогда не физической боли, а унижения человеческого достоинства. Меня, учительницу, при моей ученице хлещут, а я визжу поросёнком. Нет, только не это! Я взглянула на Плоцкую, что она? Может, сгорает от стыда за угрозу немца? Может, всё-таки жалость светится в её глазах? Помочь мне хочет? Увы! Сидит себе Плоцкая, довольная таким оборотом дела, ждёт расправы надо мной. Не выдержала я, захотелось мне её посовестить и кое-что ей напомнить. Я сказала:
— Ну, что ж, Галинка, дело к тому идёт: сейчас вашу учительницу он сечь будет. Вам это приятно? Забавно, правда? Хочется посмотреть? Не думала я, что полька так быстро могла онемечиться! Хотите меня унизить? Пусть-ка учительница убирает за немцами грязь и как раз в здании русской школы, где муж директором был. Это ведь вы так хитроумно придумали. Немцам-то всё равно, где я буду работать, лишь бы работала. Не знаю, что я вам плохого сделала. За что? Время переменчиво, панна Плоцкая! Смотрите вперёд!
Настроена я была воинственно, ждала без особого страха, переведет она немцу мою тираду или нет. Вообще-то я женщина далеко не боевая, даже, пожалуй, робкая. Но мне нужно было держаться на высоте перед своей бывшей ученицей — ведь я сама в них воспитывала мужество и героизм. Плоцкая не перевела. Она солгала немцу, будто бы я рассказывала ей о своём больном ребёнке.
Когда я говорила, немец прислушивался ко мне — ведь интересно же слушать чужую речь. А как я кончила, повернул голову к Плоцкой за переводом. Но получил шиш. О больном ребёнке толковала эта русская. Он поморщился и сердито сказал, что Арбайтзамт известит меня, когда мне явиться на работу.
no subject
Date: 2021-06-09 09:25 pm (UTC)Имя тётушки я не сказала.
Возвращалась домой грустная. Во дворе, возле наших дверей, меня ждали Вера Ивановна, Маша Горесь и тётушка. Я сказала, что меня посылают на работу уборщицей в Ландрат.
— О, молодой там работать неможно! — воскликнула Маша Горесь. — Я старая баба, как начну мыть полы, так немец меня по заду шлёп, да шлёп. Есть там такие… А вы такая молоденькая да красивая… Нет, не идите тудой, не можно вам там.
Тётушка схватилась за сердце.
— Не пущу! На срамоту такую не пущу! Может, мне там поработать? Что ж, я полы не вымою, что ли!
Маша Горесь поддержала её.
— Капитолина Исаевна, я вам помогу. А Лидию Николаевну не пускайте до немцев.
П.С. Очень устала. И болит голова. Владимира Львовича высылают в посёлок Орля работать в жилищном отделе. Начальник его Вивьянка. Вера Ивановна очень расстроена. Посёлок Орля находится от Бельска в семнадцати километрах, и она боится, что он там один от скуки и с горя запьёт.
no subject
Date: 2021-06-09 09:25 pm (UTC)no subject
Date: 2021-06-09 09:33 pm (UTC)— Вот вы какая красавица! — воскликнула она, пожимая мне руку. — Я хорошо знала вашего мужа. Славный был человек… простите, простите, будем надеяться, что он и остался таким.
Мария Алексеевна подошла к зеркалу и задержалась возле него, поправляя причёску и рюши на платье. По-моему, она втайне любовалась собой.
— А знаете, пани Барбара, я вышла замуж. Поздравьте меня.— Мария Алексеевна счастливо улыбалась зеркалу.
— Боже мой! О! О! О! — закричала Варвара Фоминична и бросилась целовать её. — От всей души поздравляю! От всей! Рассказывайте скорее, где это вы его подцепили? Не сердитесь, шучу, шучу.
Я встала и хотела идти домой: мне эта молодящаяся особа уже испортила настроение. Вот, думаю, такая старуха, а туда же, замуж. Нашла время!
no subject
Date: 2021-06-09 09:38 pm (UTC)Гости стали прощаться. Пану Бучеку уходить не хотелось. Он сел на скамейку, покуривая. Варвара Фоминична и Надежда Осиповна шутливо потянули его за руки.
— Пан Бучек, домой пора!
Он упирался, посматривая в мою сторону. Мне бы уйти, а я всё стояла, охваченная какой-то странной притягательной силой к этому человеку. Стояла и посмеивалась, глядя, как его стараются насильно увести от меня и кто же? — Две мои приятельницы!
Когда все ушли, я, помогая Вере Ивановне убирать и мыть посуду, спросила: — Так это вы у Бучека слушаете новости? Она с испугом зашептала:
— Тише, тише! Об этом никто не знает, кроме своих.
Я горжусь своим знакомством с инженером Бучеком. Он мне представляется настоящим героем. Хранить в доме приёмник — это же большой риск для жизни. Немцы расстреливают за это. Все боялись открыть мне эту тайну. Я — «советка»! Случись что, меня заберут в первую очередь, и я не перенесу пыток … выдам. Господи! Да никогда я никого не предам! И «Дневник» свой прячу, даже домой не беру. Сижу здесь, возле его тайного закутка и пишу.
no subject
Date: 2021-06-09 09:44 pm (UTC)— Ну вот, пришёл и расстроил вас. Не надо! Не плачьте, Лидия Николаевна! Там их всех бьют, в гетто. Он — не первый, кого насмерть забили. Слёз не хватит на всех!
Так Генрих утешал свою бывшую учительницу. «Он — не первый, кого насмерть забили. Слёз не хватит на всех!» Меня поразили эти слова. Как он может так равнодушно говорить о смерти невинных людей? Как он мог свыкнуться с такой жестокостью, с таким диким произволом фашистов?
— Генрих, — сказала я с горечью, — у вас нет сердца!
— Пани, если бы я не имел сердца, кто бы им приносил еду и иной раз лекарства? И разве я мирился бы тогда с их никуда не годной работой? Их иной раз на работе нет, а я отмечаю, что были. Что я могу для них делать, то и делаю. А что не могу — то не могу! Конечно, пани, я — полициант, хожу в ихней форме, и многим кажется, что я с ними заодно: и расстреливаю, и вешаю. Так вы, наверное, мыслите? Я же пани сказал: служить в полиции меня заставили насильно. Меня и самого могут стукнуть. У меня их только форма. И я их ненавижу, как и пани, как все.
— Прости, пожалуйста, Генрих, что я так сказала.
Генрих тяжело вздохнул.
— Пусть ваши «советки» не боятся нас. Шарахаются они от полицаев в сторону. Не надо! Мы их не тронем! Вы, пани, ждёте своих, и мы, поляки, ждём. Ваши войска придут сюда с нашим войском. Русские победят. А вы как мыслите, пани?
Я сказала, что не сомневаюсь в этом.
— Але, пани, у вас там пока дела плохие…
Матиевская подтолкнула немца к дивану, и он свалился на него.
— Тьфу, холера ясна! Пьяница! — заругалась она, но как-то беззлобно. — Вот и всегда так: уйдут все, а он останется и начнёт пить. Пьёт-пьёт и грохнется, где попало. Проспится — домой пойдёт. Да какой там дом! Семьи у него здесь нету, и в Германии, поди, нет. Ни злости в нём, ни гонора ихнего. Конфет принесёт, всем немкам раздаст, и нас не забудет — угостит. А на Пасху яиц крашеных принёс и ко всем христосоваться лез. Всех «советок» обслюнявил, холера!
Я пошла домывать комнату. Домыла, оделась и зашла за Машей Горесь, чтобы вместе домой идти. Застала её за преступлением: она в свою сумку клала сухие поленца, а сверху на них положила ещё несколько кусочков угля. Я тихонько прикрыла дверь. Вот тебе и топливо. Немного, конечно, но всё-таки подмога к своим ресурсам. Глупая я. Истопила всё, что принесла из сарая. У меня и мысль не родилась, чтобы оставить дров для себя. Я тихо пошла по коридору и стала ждать её у входной двери.
Дома я рассказала тётушке о «хищении» Маши Горесь. Мы посмеялись над ней — пусть разоряет немцев. Тётушка решила взять с неё пример.
no subject
Date: 2021-06-09 10:02 pm (UTC)Вчера от Анечки Стефан пошёл меня провожать домой. Мы шли с ним, выбирая всякие окольные пути, и он удивлялся моему знанию маленьких закоулочков, переулков и проходных дворов. Шёл и говорил мне комплименты: я — «чаровница», «бардзо ладнее, пенькне пани» и прочий вздор. У калитки нашего сада я подала ему руку на прощанье, он поцеловал её и вдруг притянул меня к себе, как какую-нибудь девчонку. Никакого уважения к учителю! Прижал к себе и стал целовать всё моё лицо. Возмутительно! Голова моя запрокинулась, шляпа слетела в грязную лужу. Растрёпанная, я, наконец, вырвалась из его рук и нырнула в калитку. Он мне что-то кричал о прощении, извинялся. Я не ответила ему. Вот мужчины! Конечно, к Анечке я теперь не ходок.
Так прозаично закончился у меня вчерашний праздник 8-е марта. Ласковое слово — что весенний день. Надо знать, кому его говорить. Стефану — нельзя: он красив и, видимо, избалован женщинами.