Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

«Какой он противный»,— подумала, и тут же лицо моё исказилось от резкой боли. Началась схватка, я в изнеможении прижалась спиной к стене. Доктор перестал улыбаться, позвонил в колокольчик. Вошла сестра, высокая и тонкая, как жердь.

— Панна Мария. Проше помоц кобете.

Панна Мария и Вера Ивановна повела меня по коридору, в самый конец его, открыли какую-то дверцу, и я оказалась в крохотной каморке, где стояли железная кровать и табуретка.

— Боже мой! Тюремный карцер!— воскликнула Вера Ивановна.

И всё-таки она была рада, что мне дали «койку в больнице». Ушла она успокоенная, с сознанием выполненного долга. Схватки продолжались у меня до самой ночи и час от часу становились все более и более мучительными. Я тихо стонала, но ни разу не крикнула. Раза три меня навещала панна Мария. Заглянет, посмотрит и молча удалится. Поздним вечером пришла ко мне сестричка, девочка — ей и семнадцать-то с трудом дашь, посидела, зевая, на табуретке с полчаса и исчезла. После двенадцати она вкатила в каморку узенький столик на колёсиках, легла на него и тут же захрапела. Я пожалела её: целый день на ногах, видно, бедная, утомилась. В комнатушке было совсем темно: маленькое окошко ещё с вечера занавесили чёрной бумагой, лампу сестричка погасила. Прохладно. Под тонким одеялом я стала мёрзнуть. Стоны больных доносились из других палат. Ночью я разбудила сестричку. Она вскочила, зажгла лампу. В одну минуту я перекочевала на стол, где она спала, а через часа два сестричка приняла моего сына. После родов я так и осталась лежать на этом столе, на мокрой холодной клеёнке, а она легла в мою постель и снова уснула мёртвым сном. Сын, завёрнутый в серое грубошёрстное одеяло, надрывался от крика. Мне хотелось взять его к себе с табурета, но я от слабости не могла подняться. Так и кричал он до рассвета, а я потихоньку плакала от своего бессилия и от горького сознания, что младенец этот, которого так трепетно ждал и любил бы Александр, для нас теперь станет тяжким бременем. И причина этому — проклятая война.

Утром сестричка снова вскочила, помогла мне переправиться в кровать, накрыла меня, совсем окоченевшую, двумя одеялами, положила ко мне притихшего ребёнка — серый маленький свёрточек, и ушла.

Мне хотелось есть, но ни завтраком, ни обедом меня не накормили. Обо мне просто забыли. Пришла тётушка со Светланкой ко мне под вечер. В надежде, что я сыта в больнице, принесли только яблок и груш. Я хотела хлеба. И тётушке пришлось бежать домой за едой.

И на третий день ко мне никто — ни врачи, ни сёстры — не пришли. Я накинула на себя шаль Веры Ивановны, в которой пришла в больницу, взяла на руки сына и пошла домой.