Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Я заплакала.

— Ну вот, пришёл и расстроил вас. Не надо! Не плачьте, Лидия Николаевна! Там их всех бьют, в гетто. Он — не первый, кого насмерть забили. Слёз не хватит на всех!

Так Генрих утешал свою бывшую учительницу. «Он — не первый, кого насмерть забили. Слёз не хватит на всех!» Меня поразили эти слова. Как он может так равнодушно говорить о смерти невинных людей? Как он мог свыкнуться с такой жестокостью, с таким диким произволом фашистов?

— Генрих, — сказала я с горечью, — у вас нет сердца!

— Пани, если бы я не имел сердца, кто бы им приносил еду и иной раз лекарства? И разве я мирился бы тогда с их никуда не годной работой? Их иной раз на работе нет, а я отмечаю, что были. Что я могу для них делать, то и делаю. А что не могу — то не могу! Конечно, пани, я — полициант, хожу в ихней форме, и многим кажется, что я с ними заодно: и расстреливаю, и вешаю. Так вы, наверное, мыслите? Я же пани сказал: служить в полиции меня заставили насильно. Меня и самого могут стукнуть. У меня их только форма. И я их ненавижу, как и пани, как все.

— Прости, пожалуйста, Генрих, что я так сказала.

Генрих тяжело вздохнул.

— Пусть ваши «советки» не боятся нас. Шарахаются они от полицаев в сторону. Не надо! Мы их не тронем! Вы, пани, ждёте своих, и мы, поляки, ждём. Ваши войска придут сюда с нашим войском. Русские победят. А вы как мыслите, пани?

Я сказала, что не сомневаюсь в этом.

— Але, пани, у вас там пока дела плохие…

Матиевская подтолкнула немца к дивану, и он свалился на него.

— Тьфу, холера ясна! Пьяница! — заругалась она, но как-то беззлобно. — Вот и всегда так: уйдут все, а он останется и начнёт пить. Пьёт-пьёт и грохнется, где попало. Проспится — домой пойдёт. Да какой там дом! Семьи у него здесь нету, и в Германии, поди, нет. Ни злости в нём, ни гонора ихнего. Конфет принесёт, всем немкам раздаст, и нас не забудет — угостит. А на Пасху яиц крашеных принёс и ко всем христосоваться лез. Всех «советок» обслюнявил, холера!

Я пошла домывать комнату. Домыла, оделась и зашла за Машей Горесь, чтобы вместе домой идти. Застала её за преступлением: она в свою сумку клала сухие поленца, а сверху на них положила ещё несколько кусочков угля. Я тихонько прикрыла дверь. Вот тебе и топливо. Немного, конечно, но всё-таки подмога к своим ресурсам. Глупая я. Истопила всё, что принесла из сарая. У меня и мысль не родилась, чтобы оставить дров для себя. Я тихо пошла по коридору и стала ждать её у входной двери.

Дома я рассказала тётушке о «хищении» Маши Горесь. Мы посмеялись над ней — пусть разоряет немцев. Тётушка решила взять с неё пример.