Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

20 августа. Боюсь, что у меня родится ненормальный ребёнок. Сегодня я пережила великий страх. В дом к нам явились двое полицейских. Немцы это или поляки, я сразу и не поняла. Они приказали мне на польском языке следовать за ними. Тётушка со Светланкой на руках бросилась было за мной, но один полицейский подал рукой знак, чтобы она не ходила. Я удивляюсь своему самообладанию. Оказывается, оно у меня есть. Я смело пошла вперёд. На улице Костельной полицейские перешли от меня на другую сторону. Я видела, как они, шагая, поглядывали изредка на меня. Поравнявшись с костёлом, они свернули налево, махнув мне рукой. Обошли мы польскую школу и переулком направились прямёхонько к дому Паньковского. Зачем? Мне омерзительно было видеть и слышать этого человека. Возле калитки я остановилась.

Полицейский, что постарше, кивком головы позвал меня в дом. Вошли. Паньковский, видно, из окна увидел нас. Растерянный, бледный, стоял он в ожидании посреди комнаты, жена его суетливо переставляла стулья с одного места на другое. Тот же полицейский, который позвал меня в дом, указал на диван и горку и спросил, мои ли это вещи. Я сказала «да» Оба они вдруг с руганью подступили к Паньковскому, один схватил его за шиворот и стал трясти, другой вцепился своими пальцами в его ухо и несколько раз повторил один и тот же вопрос. Я никак не могла уловить, о чём он его спрашивал. Паньковский что-то лепетал в ответ, по щекам его текли слёзы. Что-то в лепете его не понравилось полицейским, и один из них ударил его наотмашь по лицу. Паньковский пронзительно взвизгнул. В ответ на это другой рванул его за ухо. Пани Тереза заплакала навзрыд. Смотреть на них мне было противно. Паньковский был унижен, уничтожен: его, взрослого мужчину, как провинившегося мальчонку, драли за уши. Эти двое палачей в немецкой форме сумели больно оскорбить человеческое достоинство. Где-то в глубине моей души шевельнулась жалость к опозоренному и избитому Паньковскому. Изо рта его струилась кровь, глаз затёк. Отплёвываясь, он стал вырываться из рук полицейских, и тогда удары один за другим посыпались и в его голову, и в грудь, и в живот. Паньковский завертелся, как волчок, и завопил, жена его рухнула в ноги мучителей. Я заплакала и закричала не своим голосом: «Не бейте его! Не надо! Не надо!» Полицейский, что постарше, схватил меня за руку и потащил на улицу. И с улицы я слышала вопли Паньковских и грубые выкрики хранителей порядка.

Когда полицейские вышли ко мне, меня всю трясло, ноги мои сводило судорогой, в пояснице больно ныло. Я не на шутку испугалась, что здесь, у калитки, у меня начнутся роды. Полицейский окликнул какую-то женщину, проходившую по улице, и приказал ей отвести меня домой.

Злая, огорченная, пришла я к Вере Ивановне. Это, конечно, она донесла на Паньковского. Какое она имела право без моего ведома и согласия жаловаться на него этим держимордам? Мой выговор Вера Ивановна не пожелала принять. Она сама прочитала мне нотацию:

— Лидия Николаевна! С волками жить — по-волчьи выть. Ворюгу жалеете? А он вас пожалел? У вас второй ребёнок вот-вот родится, на что думаете жить? На какие средства? Ах, его побили! Негуманно! А по-моему, так ему и надо! Не воруй! Ещё очень хорошо отделался. Читали? На каждом заборе объявления висят: за воровство — расстрел.

— Не хочу, чтобы мои вещи были причиной чьих-то истязаний, — ответила я. — Он, может, сам бы мне вернул, одумавшись.