Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Тётушка явилась домой из деревни под вечер. Целый день праздновала там Пасху. Зайдёт в дом, а ей говорят «сядайте». Тюлевую занавеску, что Вера Ивановна дала ей поменять на крупу, у неё никто не взял. Крестьянки клали ей в корзинку и сумку еду за так. Тётушка принесла и хлеба, и сдобных лепёшек, и варёного мяса, и крашеных яиц, и молока. Съедим всё это, и снова зубы на полку.

Ну, а как вам пан Бучек? Симпатичный, правда? Я, знаете, люблю его, хоть он и поляк.

Вера Ивановна, видно, встала с постели с правой ноги, у неё было пасхальное настроение: ей всё нравилось, всех она любила.

Я посмеялась над её «хоть», заметив, что при Орловских она бы такое не сказала.

— Пожили бы вы с ними с моё! — воскликнула Вера Ивановна. В голосе у неё прозвучал явный упрёк. — Да, не сказала бы! Поляки мне тоже в газа не говорят, что я «быдло» и «москаль». А за глаза и не то ещё скажут — почище! Нет искренности? Да, нет! Ничего, проживём и без неё. Мы привыкли. А про Бучека я искренне говорю. И Варвара Фоминична его любит — он простой такой. Боюсь, не попал бы он в лапы патрулей. Вот оштрафуют, будет знать, как провожать Лидию Николаевну!

Тётушка пошла к ксендзу, поработать. Что-нибудь принесёт.

— К ксендзу! — удивилась Анечка. — Вы высоко летаете. А мы с Клавой по земле ходим.

— Высоко летали бы, если бы запросто к ксендзу в гости ходили. А то ведь ходим батрачить.

— А вы бы хотели, что бы поп за так что-нибудь дал? Тебе бы, милочка, самой к нему сходить…ха-ха-ха! Он ведь не старый ещё…А ты такая красавица — и святой не устоит!

Шутка эта покоробила меня, и я подумала: «Эта женщина не будет моим другом». И решила я её тоже подъесть. Говорю:

— А вы, сестрички, как живёте? На какие заработки? Выглядите вы так, будто для вас и войны нет, будто вы и не «советки».

Анечка посерьёзнела, ответила с вызовом:

— А нас немцы подкармливают! Не умирать же с этих лет!

— Анька, перестань! Разошлась, дура! — урезонила её Клава.— Лидия Николаевна, вы не слушайте её. Она сегодня с утра такая…

К моему удивлению, Анечка вдруг закрыла лицо ладонями и расплакалась. Клава со злостью сказала:

— Начинается! У неё всегда так: смеётся-смеётся, а потом и давай рыдать. Зарядит на полдня. Не стыдно?!