Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Наконец, немец отложил в сторону написанное и спросил через Гену, где находится мой муж. Я поймала на себе трусоватый взгляд Гены и сказала ему с твердостью в голосе, что мужа не вижу уже три года, с начала войны, и не знаю, где он. Гена перевел. Немец задал другой вопрос: был ли муж коммунистом? Глупый немец! Кто же тебе скажет «да»? Я ответила, что у нас, в Советах, в коммунисты принимают людей постарше возрастом и чаще всего заслуженных. Моему мужу только двадцать три года, мы с ним ровесники. Немец взглянул на меня прищурено, задержался взглядом на сыне и что-то буркнул Гене. Тот мотнул головой в знак согласия и взглянул на меня с искринкой в глазах.

До войны Гена не раз видел моего Александра и, конечно, не мог не заметить, что он намного старше меня. Сейчас он слышал, как я лгала немцу. «Скажет ли он об этом ему? Предаст ли меня? — с ужасом думала я. Гена смолчал. Последовал ещё вопрос: кто в Бельске может подтвердить, что мой муж не был коммунистом? Я назвала Веру Ивановну и доктора Колосовского. Со мною немец говорил спокойно, а как стал допрашивать Крыстину, повысил голос до крика. Из их разговора я поняла одно: немец подозревает, что муж её ушел в Беловеж партизанить. Она твердила, что сама выгнала мужа из дома: «Он кобеток кохал», ищите его у них. Немец угрожал: «Партизан капут! Фрау аух капут! Унд киндер аух!» Крыстина забилась в плаче, стала креститься и просить за сына, нельзя ли его, хотя бы его, отпустить домой — «к бабче».

Серёжу я держала на руках. Он часто всхлипывал, кашлял, но не кричал: видно, боялся немца. Стоять с ним было тяжело и, когда нас, наконец, отпустили, я едва-едва дошла до подвала, до своих уже обжитых досок.

Ночью с Сережей стало совсем плохо: он тяжело дышал, стонал, в груди его свистело и булькало. Я втиснула ему в рот последнюю таблетку. Вскоре сын заснул, не переставая стонать и хрипеть. Мы с Крыстиной по очереди держали его на руках. Она несколько раз принималась плакать, повторяя, что её непременно расстреляют.

Ночи без сна, больной ребёнок и нет никакой надежды на жизнь… Никакой! Только одно ожидание — придут, выведут, посадят в черную машину и увезут в Августово. И там возле каменной стены расстреляют, бросят в уже заготовленную яму…

Не знаю, откуда берутся у человека силы, чтобы пережить всё это. Утром к нам спустились те двое, которые привели меня сюда. Мы с Крыстиной вскочили, готовые идти на казнь. И вдруг полицай говорит нам, усмехаясь:

— Цо, кобетки, тоскниче за домом? Ежели тоскниче, можете вручить до дому.

Мы подумали, что полицаи над нами смеются. Стоим. В груди у меня не сердце стучит, а молот бьёт по наковальне. И снова слышим:

— Идте, идте до дому!

А мы не двигаемся, мы не верим им.

Полицаи ушли, оставив дверь открытой.

Крадучись, в страхе вышли мы на улицу, прижались к двери дома, стоим, озираемся вокруг: нет ли поблизости черной машины с немцами и полицаями. Никого не было. Плача, Крыстина обняла меня вместе с Сережей, который как пласт, лежал у меня на руках, взяла за руку дрожащего Янека, и мы пошлепали по мартовским лужам каждая в свою сторону.

Ну, вот и всё, дружок. Устала. Прощай до вторника — этот день у тётушки свободный. Она посидит с Серёжей, пока я с тобой побуду. Слава Богу, сын уже встает понемногу, а то был на краю… Но об этом в другой раз.

Я живу!

А вдруг где-то близь Бельска снова убьют немцев?! Что тогда? Они за одного своего сотню невинных казнят. Закон такой волчий у них. И уж мне тогда, пожалуй, не миновать «капута».

Прощай! Ступай в свой новый закуток и помалкивай до поры.