Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

27 июля. Мы в Бельске. В освобожденном Бельске. В нашем советском Бельске. И сами мы теперь «наши». В саду, кроме яблок, пустота. В комнате нашей — хаос: спички, окурки, бутылки, позеленевшие, несъеденные продукты и мухи, мухи. Надо бы приняться за дела, навести порядок, но я на всё махнула рукой и пустилась с ребятишками бегать по саду. Маша Горесь с Шурой на лужайке уже постелили коврик, поставили кипящий чайник и чашки. А я не могу присесть. От счастья, которое меня переполняет, мне хочется дурачиться, прыгать, кричать. Какое-то детское озорство нашло на меня, и я носилась с ребятишками по липовой аллее и по всем садовым дорожкам. Светланка, Серёжа и Шура с хохотом гонялись за мной. Малыши мои не понимают, почему я такая весёлая, не понимают, что в нашей жизни произошел переворот, и всё спрашивают меня:

-Мама, а мы теперь не будем жить в яме? А дядя Пауль придет к нам? А мы теперь кто? Русские «советки»? А были несчастные «советки», да?

Пишу сейчас в саду, пенёк — мой стол. Хочу рассказать, как мы из Орли добирались до Бельска.

Он спросил меня, русская я или белоруска. Узнав, что я советская учительница, он вдруг посерьёзнел и подозрительно скосил на меня посуровевшие глаза.

— Это что ж, с немцами, выходит, жили? А чего ж не удрали? Нет-нет, кто постарался, тот удрал. Поезда тогда ходили.

Я стала оправдываться, ссылаться на обстоятельства, которые помешали мне добраться до дома. Но парень — я видела это по его похолодевшим насмешливым глазам — не поверил ни одному моему слову. Я была счастливая и такая весёлая, что даже не отреагировала на его недоверие, на его изменившееся ко мне отношение, продолжала болтать о себе, о детях, спрашивала, знает ли он о Торжке и Калинине, стоят ли они или снесены ураганом войны. С интересом спросила и о том, куда он едет, где будет его ночлег. Вопрос этот вызвал в нём окончательную и откровенную сомнительность в моей благонадёжности и неприязнь ко мне. Спохватилась я слишком поздно. Парень отвернулся от меня и до самого Бельска не произнёс ни единого слова. Я ждала, что он высадит меня среди полей. Но он не сделал этого, жалеючи, видно, моих детей и старую тётушку. В Бельске он остановил машину, сухо спросил:

— Здесь?

Я помогла тётушке слезть с машины, сняла детей. Тётушка вдруг с плачем бросилась к шофёру, стала его целовать.

— Спасибо, сынок! Спасибо вам всем. Вы нас от смерти спасли. Ой, как нам было страшно! Она, — тётушка показала на меня, — у немцев в заложницах была и в подвале сидела. Чуть не умерли там с ребёнком… Ну, прощай, милый! Всего не расскажешь! Кати до самого Берлина, убей там Гитлера!

Я стояла на дороге, прижав к коленям своих детей, и смотрела на парня сквозь хлынувшие слёзы, с обидой, с укором смотрела. Он разом понял меня и поверил, потому что глаза его потеплели и на лице появилась вновь добрая улыбка.

Почему я не спросила его фамилию и адрес? Фронтовые дороги… Можно бы написать о нашей встрече его матери…