Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Так шли дни за днями, и я, как ни странно, жила.

Каждый день к нам в подвал спускался молоденький немчик, почти мальчик, с кошёлкой в руках. Где-то на десятой ступеньке лестницы от нас он останавливался и бросал нам пять сырых картофелин, иногда несколько репинок и молча уходил. Банку с водой оставлял на ступеньке. Когда он пришёл в первый раз, я с удивлением подумала, зачем же он бросает картошку на пол. Я не знала, что этот грязный сырой картофель предназначается нам на завтрак, обед и ужин. Это уяснила позже.

Каждый день я ждала, что меня вызовут на допрос. Меня не вызывали. Шёл уже пятый день моей подвальной мышиной жизни. Серёжа стал чихать и кашлять. Тельце его к вечеру становилось горячим, он метался, лепетал что-то в бреду. И когда утром пришёл немчик, я попросила его достать нам одеяло. Я забыла, как по-немецки называется «одеяло», и показала всем телом, как нам здесь холодно. Немчик немного погодя принёс нам две старые шинели и тоже бросил их сверху на пол, как картофель. Нашлась, видно, в мальчике капелька жалости к нам. Растроганная этой его жалостью, я впервые в подвале расплакалась и почему-то с надеждой стала ждать от немчика какой-нибудь другой помощи. «Принёс бы хоть хлебца немножко», — думала я. Но и на шестое утро он принёс только сырую картошку.

Сережа в это время громко стонал. У меня вырвался вопль:

— Мейн Киндер ист кранк! (Мой ребёнок болен!)

Немчик, похоже, почувствовал моё отчаяние. Он слышал, как я захлёбываюсь слезами. Постоял, посмотрел на нас сверху и ушёл, как мне показалось, всё такой же невозмутимый и холодный. Но часа в четыре по полудню он принёс бутылку горячего молока и что-то завёрнутое в белую тряпочку.

— Фрау, таблеттен унд ди мильх…

Я была поражена. Это, конечно, мама его потрудилась переслать ребёнку «преступной советки» такой дорогой подарок. Немецкий мальчик, видно, рассказал ей о нас с Серёжей.

Молоко и комочек тряпочки он оставил у корытца с водой на лестничной площадке. Постоял немного и быстро вбежал по ступенькам лестницы к выходу. Но я успела ему крикнуть:

— О кнабе, большое спасибо! Данке шон!

Почти все матери, как видно, во все времена войны и мира остаются матерями. Они редко звереют, когда льётся кровь, и редко становятся мстителями. Эта незнакомая мне немецкая женщина по-матерински пожалела моего Серёжу и откликнулась на мою беду. Такая мать не даст озвереть и своему ребёнку.