Это же сплошная порн

[arbeka]

((Записки учительницы о первых днях, месяцах и годах войны. Много букв, много почти худ описаний. Встречаются перлы.
Повествование о том, как польско-немецкая полиция вернула "советке" похищенное паном Паньковским имущество, вполне забавно.))

12 июля 1941. Светланка ещё спит. Тётушка моет посуду на кухне. Хозяева во дворе стригут овец. Запоздали с этим делом в связи с войной. Я немного почитала Библию. Вот нашли Священную книгу! Это же сплошная порнография!
.............
Тоска! Для чего я всё это пишу? Кому интересно будет читать о маленьких несчастных человечках, затерявшихся на жестоких дорогах войны? Кому мы нужны? Может, и жить-то нам осталось считанные дни. В деревне поговаривают, что немцы всех «советок» с детьми побьют, мужчин советских вывезут на работу в Германию. Здесь, в Польше, мы не только беженцы, но и «советки». Что же нам делать? Мне страшно.

https://prozhito.org/notes?diaries=%5B441%5D

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Вот сколько горя на земле! По-немецки я свободно не говорю, но, как могла, сказала, что война народам не нужна, что начал её Гитлер, что из-за него теперь море крови льётся. Сказала так и жду терпеливо: ударит она меня сейчас за Гитлера, а потом пойдёт и доложит обо мне, кому следует. Вот тогда я и пропала! Нет, не ударила и никуда не пошла, только посмотрела на меня сквозь слёзы внимательно и с жаром воскликнула:

— Я, я! Хоте зиндшвере Цайтен! Швере Цайтен!

Наплакавшись, немка позвала меня к себе. Я не хотела видеть её мужа — мне он противен был со своим «Хайль Гитлер!» Немка, правда, тоже кричала «Хайль!», но она сейчас в таком горе, такая жалкая. Оказалось, муж её ушел по делам, и я пошла к ней. Она сказала, что уезжает из Бельска домой, в Берлин, и поэтому оставляет мне цветы свои в жёлтых горшочках, большой эмалированный таз и ведро. Я поблагодарила её, и всё это богатство унесла в свою хижину.

К вечеру Марта с мужем вышли из дома с небольшими чемоданчиками и уже не вернулись. Кто они, эти двое? Чувствую, что не из породы Вивьянки. Этот при случае повезёт из Бельска целые горы награбленного добра.

К двум часам к Варваре Фоминичне пришли ученики, и я пошла домой. Возле ксендзовой усадьбы я остановилась и, обращаясь к забору, произнесла речь: «Здравствуй, дружище! Как ты поредел! Сколько дыр и заплат на твоём теле! Местами один скелет остался — столбы да жерди. Что делать! Ты уж прости, пожалуйста, нас, «советок», что мы раним тебя каждою зимой. Дров у нас нет, а доски твои так жарко горят и дают нам тепло. Скоро мы с тётушкой снова пожалуем к тебе тёмной ночью. Ты уж не трещи громко, не скрипи своими гвоздями, когда мы начнём рвать твоё платье. Прощай, дорогой многоуважаемый забор! Приветствую твоё существование, которое…Что это я говорю? Многоуважаемый-то — это ведь стол нет, шкап. Это Гаев воспевает его шкап более ста лет служил идеалам добра…Что это со мной? Куда меня несёт? Я, кажется, падаю…» Это была моя последняя мысль. Потом наступило полное забытье. Сколько я лежала в таком состоянии, не знаю. Думаю, что минуты три. Что это — вино? Или сердечный припадок?

Никому не скажу об этом.