нет ли у нас для нее работы

[arbeka]

((Вполне забавно.
В Союзе, как известно, студенты (и не только) подряжались разгружать вагоны.

В испаниях, около крупных мебельных дежарили латиноамериканцы, предлагая погрузку-разгрузку, перевозку.
Но, кажется, одноразовые работки сдуваются. В массе, конечно))
.............
"В те редкие часы, когда был свободен, Исай занимался с нами по гимназической программе. Иногда урок вела мама. В основном учились сами, следуя указаниям Исая. У нас было много книг, которые мы с Ниной читали взахлеб, все равно днем дома было больше делать нечего. Нам нравились разные книги, я любила Жюля Верна, а Нина нет. В 1919 году мы приютили у себя Анастасию Михайловну Харитонову, все ее звали Настей. Она была простой женщиной, немного старше мамы, ее родные пропали во время Гражданской войны. Однажды она постучала в дверь и спросила, нет ли у нас для нее работы по хозяйству хотя бы на день. Вместо одного дня она прожила с нами много лет, до самой смерти, и стала членом нашей семьи

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Довольно скоро я поняла, что работу в Цюрихе мне найти не удастся. На любое рабочее место тут же находились десятки претендентов, говорящих как на местном диалекте, так и на «высоком» немецком. Знание цюрихского диалекта было очень важным условием. В 1938 году, когда Австрия была присоединена к Германии, Паули автоматически стал немецким гражданином. Опасаясь депортации в концлагерь, он обратился с прошением о швейцарском гражданстве. Прошение было отклонено из-за якобы недостаточного знания цюрихского диалекта. Великий Паули… Правда, после войны, когда Паули получил Нобелевскую премию, швейцарцы вдруг передумали и выдали ему паспорт.

[gama (from livejournal.com)]

К ежегодному карнавалу в Цюрихе относились серьезно. Его кульминацией был костюмированный бал, организуемый студентами факультета искусств. Участвовать мог любой, победа доставалась самому лучшему костюму. Поскольку у меня был опыт джаз-банда, я решила попробовать преобразиться в негритянку с американского юга. Короткая полосатая юбка из нескольких лоскутов материи, белая блузка, кокетливый передник и соломенная шляпка. Всю видимую часть тела я старательно закрасила черной краской. Залихватская улыбка завершала мой образ. Танцевала как сумасшедшая. В какой-то момент я заметила, что барабанщик из студенческого оркестра, игравшего на возвышении, отлучился. Не думая, инстинктивно, я вскочила на площадку и заняла место у барабана. Это так впечатлило жюри, что – ура! – главный приз достался мне. Кстати, Паули смотрел на меня во все глаза, подошел ко мне чуть позже и изъявил желание подружиться.

[gama (from livejournal.com)]

С началом нового 1932 года Руди начал заметно нервничать, поскольку его контракт в Цюрихе истекал в сентябре, а никаких других предложений не поступило. Даже сейчас, после атомной бомбы, приведшей физиков на научный олимп, стезя молодого физика-теоретика нелегка. Но в 1930-х ситуация с работой для молодых физиков-теоретиков была еще хуже. С одной стороны, их было раз в пятьдесят меньше, чем сейчас. Но, с другой стороны, и рабочих мест для них было неизмеримо меньше. В то время квантовая физика находилась на переднем крае исследований и вся была сосредоточена в нескольких научных группах Германии, Швейцарии и Англии. Постдокторских должностей вообще не существовало. Для молодого человека единственный способ устроиться на работу – это пойти ассистентом к какому-нибудь известному профессору либо получить стипендию в одном из немногих фондов, которые в то время финансировали естественные науки. Все они были наперечет. Государственных грантов тоже еще не существовало.

Руди подал заявление на предоставление ему права читать лекции. В университетах в немецкоговорящих странах есть такая процедура, называется она Habilitation. Параллельно он искал работу ассистента всюду, где только можно. Вот несколько абзацев из письма, которое Руди написал мне с конференции в Германии.

[gama (from livejournal.com)]

Мне хотелось как-то поддержать Руди, чтобы он не упал духом. Каждый вечер мы обсуждали с ним разные возможности, включая фантастические, например Аргентину. Кто бы мог тогда подумать, что всего четыре года спустя такие варианты уже не будут казаться нам фантастическими…

Я завела разговор о стипендии Рокфеллера. К сожалению, она годовая, продлить ее было нельзя, и это, естественно, Руди не нравилось, да и я не была в восторге от переездов. Цыганская доля… Фонд Рокфеллера, в который Паули посоветовал обратиться Руди, – тот самый фонд, который дал стипендии и Ландау, и Гамову, и Бете, и десяткам других молодых ярких физиков того поколения. Тогда квантовая физика считалась самой главной наукой. Фонд существует и сейчас, но, увы, физика уступила свое место на пьедестале.

Фонд Рокфеллера финансировал только тех молодых ученых, которым было куда вернуться после окончания стипендии. Не тратить же деньги на тех, кто в конце года будет вынужден оставить академическую карьеру! Выхода не было, Руди решился пойти к Паули:

– Господин профессор, мне нужна ваша помощь.

Паули пристально посмотрел на Руди.

– Хорошо, доктор Пайерлс, я напишу в Фонд, что через год снова возьму вас к себе в Цюрих. Но вы дадите мне обещание, что не вернетесь.

В душе Паули был добрым человеком и старался помочь тем, кого считал достойным.

Руди получил стипендию. В 1932 году отборочный комитет счел его одним из трех квантовых физиков, заслуживающих поддержки.

Я уже писала, что жизнь складывается из миллиона случайностей. Почти все проходят мимо нас и затухают в памяти, не вызывая последствий. Лишь изредка случайность круто меняет жизнь, как говорится, к счастью или к несчастью. Рокфеллеровская стипендия была явно к счастью.

Если каждая будет туда-сюда мотаться…

[gama (from livejournal.com)]

Не проходило и дня без воспоминаний о маме, Исае Бенедиктовиче и Нине. Как мне их не хватало! Как будто у меня отрезали руки, осталась только глухая тоска. Хотя я старалась не упоминать об этом Руди, он как-то сам догадался и предложил: «Женя, почему бы тебе не съездить в Ленинград?» Для этого нужна въездная виза, запросить которую можно было в советском консульстве, явившись туда лично. Естественно, запрос ушел в Москву. Шли месяцы, ответа не было. В апреле 1932 года Руди уехал в Москву на конференцию. Его приютил у себя дома Тамм. Иоффе тоже там был. Я попросила Руди зайти в Наркоминдел и справиться о визе. Чиновница, пролиставшая мое досье, с явным неудовольствием сказала: «Не понимаю, что ей нужно. Сначала она хотела уехать, теперь хочет приехать. Если каждая будет туда-сюда мотаться… – и потом, заглянув на последнюю страницу: – Решение еще не принято. Мы вас известим».

Виза пришла в середине мая, и на следующий день я купила билет домой, в Ленинград. На вокзале меня встретили и мама в слезах, и Исай. Было необычно тепло, солнечно и ветрено. Начинались белые ночи. Когда мы приехали домой, мама сказала, что не выпустит меня за двери, будет все время обнимать. Милые мои…

Вечером 27-го Амбарц с женой Верой (к этому времени он успел жениться), Аббат и Димус ввалились в квартиру, чтобы посмотреть на меня. Много радости, много вина! Амбарц похудел и отрастил волосы в виде вороньего гнезда. Его жена – полная веселая девушка. Аббат был угрюм и даже подавлен. «Что случилось?» – спросила я. «Разругался с Френкелем, который был против выдвижения Дау и Гамова в Академию, – ответил Аббат, – к черту всех!» Мы так кричали, что у мамы разболелась голова. Оксану, жену Димуса, нельзя было узнать. После родов выяснилось, что у нее туберкулез во второй стадии.

[gama (from livejournal.com)]

В сентябре 1932-го мы покинули уже привычный мне Цюрих. Руди, которого все больше тянуло в зарождающуюся ядерную физику, решил разделить стипендию на две части: полгода в Риме, у Ферми, и полгода в Кембридже, в самом престижном университете Англии. Энрико Ферми был признанным лидером в этой области, одновременно и экспериментатором, и теоретиком. Тогда такое еще встречалось, но исключительно редко.

Короткий отпуск мы провели, бродя по горным тропам в Пиренеях, иногда присоединяясь к контрабандистам, переправлявшим сигареты из Испании во Францию. На несколько дней остановились в уютном отеле в Тарасконе, знаменитом своим Тартареном. После очередного пересечения границы, оказавшись на французской стороне, мы сели на поезд и поехали в Берлин к родителям Руди.

[gama (from livejournal.com)]

мы сели на поезд и поехали в Берлин к родителям Руди.

Ситуация в Германии была тяжелой: высокий уровень безработицы, вспышки насилия между сторонниками Гитлера и коммунистами. Политические убийства стали чуть ли не рутинными. Нас поразило возросшее число штурмовиков на улицах. Несмотря ни на что, отец Руди пытался уверить нас, что все нормально, бояться нечего. Несколько лет спустя он признался Руди: «Как я жалею, что не внял голосу разума, как я был глуп! Ведь тогда еще было легко уехать, и мои сбережения не пропали бы».

[gama (from livejournal.com)]

Помимо Ферми у нас была еще одна причина выбрать Рим. И Руди и я хотели посмотреть своими глазами, какова жизнь при Муссолини. В начале октября мы приехали в Рим и быстро нашли комнату в приятном пансионе, хозяйкой которого была пожилая итальянка из Египта! Когда у двери нас встретила служанка, Руди уставился на нее просто неприлично. «Как будто Мадонна сошла с картины Перуджино», – сказал он. Мы оказались единственными неитальянцами.

Муссолини был повсюду. Как-то в воскресенье мы пошли прогуляться вокруг виллы Боргезе. Весь парк был оцеплен. Нам сказали, что после обеда в нем будет выступать дуче и поэтому посторонним вход воспрещен. «Сюда привезут специальных людей», – пояснил охранник.

Агенты секретной службы, одетые совершенно одинаково, присутствовали всюду, где мог бы оказаться Муссолини: от палаццо Венеция, где он работал, до балконов на улицах, по которым иногда проезжал. Служанка в нашем пансионе сказала мне, что видела их даже в канализационных люках. Любой сеанс в кино начинался с новостей, озаглавленных «Достижения режима Муссолини». Там показывали великие стройки, новые мосты и т. д. Когда в наших блужданиях по городу наталкивались на особо уродливые современные здания, мы понимающе переглядывались и шептали друг другу: «Достижения режима…» Руди не прекращал поиски работы и поэтому часто уезжал на два-три дня, чтобы сделать доклад на какой-нибудь конференции в Германии или Швейцарии. Я уже достаточно освоилась. Оставаться одной мне уже было не страшно, хотя и грустно!

[gama (from livejournal.com)]

Вскоре у нас появились новые друзья: Энрико и Лаура Ферми, Этторе Майорана, Жан-Карло Вик и Франко Разетти. Жан-Карло не скрывал антипатии к Муссолини и всему с ним связанному (антипатии – это я мягко). Остальные старались не выказывать своих чувств на публике. Ферми согласился стать членом Королевской академии Италии, созданной дуче. Он руководил большой экспериментальной группой в Римском университете, ему нужны были деньги для экспериментов по облучению ядер нейтронами. Друзья звали Ферми папой, имея в виду параллель с главой Ватикана. Когда в 1938 году Энрико Ферми присудили Нобелевскую премию по физике, ему разрешили поехать в Стокгольм на церемонию вручения вместе с семьей. После этой церемонии Ферми с Лаурой и детьми уже не вернулись в Италию. С ними мы еще ближе сошлись в Лос-Аламосе, где квартира семейства Ферми оказалась прямо над нашей.

Если Руди был в полном восторге от Ферми, меня очаровал Франко Разетти. Ростом он был заметно выше своих коллег и чем-то неуловимо напоминал мне Гамова. Чего уж там, я скучала по Джонни. Франко был увлечен дорогами Римской империи – теми, что пережили две с лишним тысячи лет и все еще использовались. На наших совместных прогулках он, бывало, ложился на дорогу, чтобы получше рассмотреть необычные камни. Налюбовавшись, объяснял нам, чем именно необычен тот или иной кусочек брусчатки. От таких находок он приходил в восторг, и невольно часть его восторга передавалась и нам. Десять лет режима Муссолини не смогли изменить дружелюбный и эмоциональный характер жителей Рима. А как они говорят руками!

В декабре Руди предложил на рождественские каникулы поехать кататься на лыжах в маленькую деревушку Кицбюэль в австрийских Альпах. Но тут – мама дорогая! – я вдруг обнаружила, что беременна. Это открытие меня ошеломило. Мне было и радостно, и страшно: ведь я ничего не знала о том, как обращаться с младенцами. А мама была далеко…

Не придумав ничего лучше, в один прекрасный день я со своими страхами свалилась на Лауру Ферми.

– Женя, почему бы тебе не поработать несколько месяцев в детских яслях, пока еще есть время? – «Ж» в ее устах звучало по-русски, мягко и нежно. – Я помогу тебе устроиться.

[gama (from livejournal.com)]

Хотя ясли меня кое-чему и научили, но волнение не унялось. В самом большом книжном магазине Рима, в букинистическом отделе, я обратилась к продавцу: «Синьор, мне нужна книга о младенцах. На английском языке». Он посмотрел на мой живот и ответил: «Мне кажется, вам незачем торопиться, но посмотрите вот эту», – и протянул мне зачитанную книжку сэра Труби Кинга «Питание ребенка и уход за ним». – Дамы в вашем положении спрашивают ее чаще всего.

Впервые этот учебник был издан в 1913 году и выдержал множество переизданий вплоть до 1950-х. Прижав его к груди, я гордо отправилась домой.

Поездку в горы решено было не отменять. Впрочем, я старалась не рисковать и в основном любовалась альпийскими красотами. Альпы зимой… Fabelhaft!

Сразу после возвращения из Кицбюэля произошло еще одно событие, о котором нельзя не упомянуть. Руди получил письмо от Вильгельма Ленца из Гамбургского университета. Профессор Ленц писал, что готов предложить ему место ассистента, которое до 1928 года занимал Паули! Приступать к работе надо было сразу после Пасхи.

От радости Руди просто опьянел, весь вечер улыбался, как ребенок.

– Женя, дорогая, подумай только, место Паули… И какая приличная зарплата! Женя, ты рада?

Ленц был знаменит не столько своими научными достижениями (впрочем, о векторе Рунге – Ленца я знала еще от Ландау), сколько учениками и ассистентами. Паули, Паули, Паули. Одним из студентов Ленца был Эрнст Изинг. Кто из нынешних аспирантов не знает модели Изинга? Однако, думаю, мало кому известно, что Изинг был одним из немногих немецких евреев, переживших всю войну в оккупированном Германией Люксембурге. Но это уже другая история.

Через несколько дней опьянение Руди прошло. Вечером после ужина он попросил меня выслушать его.

– Женя, не знаю, что делать. С одной стороны, приглашение от Ленца – маленькое чудо. С другой стороны, положение в Германии таково, что приход Гитлера и его национал-социалистов к власти – дело не месяцев, а недель. Мы уже знакомы со Сталиным и Муссолини, хотим ли мы познакомиться с Гитлером? Какой риск больше: оказаться в Германии при Гитлере или остаться без работы и снова превратиться в кочевников? А ведь у нас будет ребенок.

Я задумалась, и пауза затянулась. Вот развилка на жизненном пути, и от того, куда мы повернем, зависело многое.

– Руди, милый, риск есть в обоих вариантах… Но мне кажется, что для нашего будущего ребенка, да и для нас самих, будет лучше, если ты откажешься от Гамбурга. У тебя же есть еще половина Рокфеллеровской стипендии. А за полгода многое может произойти. Да.

Так в начале 1933 года было принято судьбоносное решение.

[gama (from livejournal.com)]

В начале апреля 1933 года мы покинули Рим и отправились в Англию. Как всегда, заехали в Берлин. Гитлер уже канцлер Германии. «Арийцы высшая раса» – уже официальный лозунг. Дахау уже открыт. Руди снова пытается уговорить родителей уехать из Германии, и снова безуспешно.

В Англии я еще никогда не была. Отличия от континентальной Европы, к которой я уже начала привыкать, поразили меня сразу же. Холодные спальни в пансионах, игрушечные железнодорожные вагоны, двери которых открываются только снаружи, дороги шириной в один автомобиль, движущийся слева, а не справа, бесконечные зеленые изгороди, фунты вместо килограммов и мили вместо километров. Традиция превыше всего.

О еде и говорить нечего. Плачевная еда без вкуса и запаха. Думаю, это связано с пуританской идеей, что еда – это нечто материальное, недостойное того, чтобы ею интересоваться. Хотя, если готовить самому из продуктов, которые есть в магазинах, можно добиться любого результата. В Англии Руди полюбил стряпню, это стало его хобби на долгие годы. От меня он научился русской кухне. Вот уж я радовалась!

Одним из немногих теоретиков в Кембридже, который, собственно, и пригласил Руди, был Ральф Фаулер, занимавшийся в основном астрофизикой. В любой задаче его интересовала прежде всего математическая сторона. Как-то Руди заметил:

– Вряд ли я смогу сотрудничать с Фаулером, у меня совсем другие интересы. Впрочем, кое-что полезное я от него узнал. «Даже если вы считаете своего оппонента полным идиотом, а его работу грубо ошибочной, в вашей ответной статье вы не можете написать “полный идиот”. Вы должны дать это понять читателю иносказательно. Этот элемент нашей работы я бы назвал искусством».

Разумеется, мы познакомились с Резерфордом. Иногда он устраивал приемы у себя дома. На них приглашались все его сотрудники с женами. Он любил рассказывать истории из своей жизни. Однажды он вспомнил, как король Георг V и королева Мария посетили Кембридж по случаю открытия новой библиотеки. Король задал библиотекарю какой-то глупый вопрос, но, прежде чем тот успел ответить, королева кольнула его (короля) в бок кончиком зонтика и довольно громко сказала: «Георг! Не глупи!»

[gama (from livejournal.com)]

Среди молодых теоретиков, пожалуй, самым дружелюбным был Невилл Мотт (позднее он стал лордом). Высокий, подтянутый, внешностью он был похож на Гамова. Когда оба находились в Кембридже одновременно, с расстояния десяти метров их часто принимали одного за другого.

Сильное впечатление на Руди произвел Петр Капица. В то время он уже руководил Мондовской лабораторией, которую специально для него построил Резерфорд. Резерфорд считал его лучшим учеником, и когда Капице требовались деньги на новое оборудование, он получал их незамедлительно. У Капицы особенно интересовали Руди измерения магнитосопротивлений. Теорией этого явления Руди занимался в Цюрихе.

Я не могу сказать, что мы стали близкими друзьями. Этому мешала разница и в возрасте (Капица был на тринадцать лет старше), и особенно в положении. Но нас сближали русская культура и русский язык. У Капицы была совершенно очаровательная жена Аня и двое сыновей – одному тогда было лет пять, а второму малышу около двух. К этому времени моя беременность стала очевидной для всех. Так что у нас с Аней появилась новая темя для обсуждений. Анна Крылова – это ее девичья фамилия – уехала из России во время Гражданской войны, на которой погибли ее братья. Мать увезла ее сначала в Женеву, а потом в Париж.

История ее любви чем-то напоминает мне мою историю, много параллелей; впрочем, иногда параллелей наоборот. Я приведу ее так, как рассказывала она сама.

[gama (from livejournal.com)]

Однажды, под конец моего пребывания в Лондоне, Петр Леонидович сказал: “Хотите поездить по Англии? Посмотреть страну, ваши любимые замки и соборы?” Я тут же согласилась. Да и кто ж не согласится отправиться в поездку по Англии на открытой машине! Только у меня совсем не было денег. Но Петр Леонидович сказал: “Я вас приглашаю”. И мы отправились. Ездили по многим старинным аббатствам и старинным городам…

Путешествие закончилось, и вот Петр Леонидович уже провожает меня на вокзале Виктория. В окно вагона я увидела грустную, как мне показалось, маленькую фигурку, одиноко стоящую на перроне. И тут я почувствовала, что этот человек мне очень дорог…

Петр Леонидович чуть ли не на следующий день приехал в Париж. И я поняла, что он мне никогда не сделает предложение, что я сама должна сделать это. И сказала ему: “Я считаю, что мы должны пожениться”. Он страшно обрадовался, и спустя несколько дней мы поженились. Мама хотела, чтобы мы непременно венчались в церкви, что мы и сделали. Кроме того, надо было зарегистрировать наш брак в советском консульстве, а для этого мне необходимо было взамен эмигрантского получить советский паспорт. Мой отец пришел к послу и сказал: “Моя дочь снюхалась с Капицей. Ей нужен советский паспорт”. “Это очень непросто и займет много времени, – ответил посол. – Мы поступим проще: попросим персидское посольство дать ей персидский паспорт, и тогда нам будет легко поменять его на советский”. Отчего-то отцу совсем не понравилась перспектива превращения его дочери в персиянку, он страшно рассердился и поднял такую бучу в посольстве, что очень скоро все формальности были улажены.

Решив, что надо устроить что-то вроде медового месяца, мы поехали в Довиль – очень модный и симпатичный курорт на Ла-Манше. Но не прошло и нескольких дней, как ПЛ сказал мне: “Знаешь, мне очень хочется уехать в Кембридж, работать. Поедем”. И мы поехали. Довольно скоро я поняла, что первое и главное для него – работа. А все остальное к ней прилагается. И мне не надо по этому поводу устраивать ему никаких скандалов, хотя можно иногда сердиться…»

[gama (from livejournal.com)]

Воспоминания, оставшиеся у меня от того лета, – волнение, которое я старалась скрыть от Руди, ожидания и ощущение недосказанности. В начале лета мы получили письмо от нашего лучшего друга, Ганса Бете. В нем он писал, что один из первых расовых законов, принятых после прихода Гитлера к власти, Gesetz zur Wiederherstellung des Berufsbeamtentums[26], вступил в силу. Этот закон предписывал немедленное увольнение всех евреев с государственной службы. Поскольку сотрудники университетов считались государственными служащими, уволили и Ганса. А ведь всего полгода назад он так радовался тому, что его взяли ассистентом в университет Тюбингена!

«На пару месяцев меня пристроил Зоммерфельд в Мюнхене, а потом – всё!» Этим мрачным предложением заканчивалось письмо Бете. Это «всё» напомнило мне о том, что срок стипендии у Руди тоже скоро истекает. Правда, нам удалось скопить немного денег на черный день, но даже при самой строжайшей экономии их не хватило бы и на два месяца. По просьбе Бете Руди собрал все объявления об открывшихся вакансиях в Англии и отправил их Гансу. Мне он сказал: «Женечка, не волнуйся, я уверен, что найду себе здесь работу и у нас все будет хорошо». Думаю, он просто не хотел меня расстраивать. А может быть, Руди не учел, что потерял работу не только Бете, но и все остальные профессора-евреи в Германии, ассистенты и даже лаборанты и библиотекари. Первая волна беженцев захлестнула Англию. А ведь здесь в это время еще не закончился экономический кризис.

Некоторые жены местных профессоров, с которыми я встречалась, глядя на мой растущий живот, начинали плакать. Все были осведомлены о нашем шатком положении. Одна из вакансий открылась в Кембридже. И Ганс и Руди подали заявления, но оба получили отказ. Руди возлагал большие надежды на университет Манчестера. Физикой там руководил Лоуренс Брэгг, который был знаком с Руди и некоторыми его работами. В конце июля пришло письмо от Брэгга:

К сожалению, решение оказалось не таким простым, как я думал. Помимо чисто научных критериев имеется много привходящих факторов, о которых я раньше не подозревал. Все, что мне удалось сделать на сегодняшний день, – предложить ограниченный контракт доктору Гансу Бете на то время, пока один из наших профессоров находится в отъезде.

Я считаю своим долгом продолжить поиски источников финансирования для вас.

Ваш Лоуренс Брэгг.

[gama (from livejournal.com)]

Брэгг не обманул – случилось маленькое рукотворное чудо. Мир не без добрых людей. Как это все-таки прекрасно…

Когда стало понятно, что поток немецких беженцев из академической среды будет только увеличиваться, английские университеты сообща организовали Комитет академической помощи. Отцом-основателем комитета был Уильям Беверидж, директор Лондонской школы экономики. Беверидж начал с небольшого фонда в Школе экономики, но быстро понял, что это капля в море и что проблему не решить без широкой общественной поддержки. Ему нужен был знаменосец – человек, чье имя было бы известно каждому англичанину. Резерфорд! Убедить Резерфорда возглавить Комитет было непросто. Беверидж с блеском справился с этой задачей. 24 мая 1933 года все основные английские газеты опубликовали меморандум, подписанный пятью нобелевскими лауреатами. Среди них был и лорд Резерфорд, президент вновь созданного комитета.

Комитет существовал за счет частных пожертвований. Только за первые месяцы поступило около двенадцати тысяч фунтов! Начали работать комиссии экспертов по основным наукам, которые и распределяли гранты типа Рокфеллеровских, чтобы помочь ученым, изгнанным из Германии (а позднее и других европейских стран), в первые год-два, самые трудные. Грант на год составлял от 200 до 250 фунтов, в зависимости от семейного положения, – вполне приличные деньги по тем временам.

Комитет работал очень эффективно, практически без затрат. У них были лишь две штатные единицы – генеральный секретарь, лондонский историк Уолтер Адамс, и его ассистент, Эстер Симпсон. Она совмещала в одном лице должности секретаря, бухгалтера, ассистента по связям с университетами, по организации встреч и проводов, по решению любых других проблем, включая бытовые. Эстер была заботливой матерью для сотен семей, которых она опекала. Через много лет мы с ней близко познакомились. Как-то в разговоре Эстер упомянула, что до начала войны через нее прошло около девятисот семей, по сути дела спасенных от Гитлера. Не всем удалось найти место в Англии. Около пятидесяти научных работников из Германии Эстер пристроила в университете Стамбула, некоторые отправились в Южную Америку или Индию.

Именно к ней и обратился Брэгг. В результате Руди получил двухлетний грант для работы в университете Манчестера. В тот же день мы поехали в Манчестер, чтобы подыскать жилье. С моим животом я не могла ходить долго, и мы решили заночевать. Но оказалось не все так просто. Нас подвело наше незнание тонкостей английского языка.

Руди взял телефонную книгу и выписал несколько адресов неподалеку из раздела «Отели». Куда бы он ни звонил, на другом конце провода ему отвечали крайним изумлением и не могли понять, чего же он хочет. Кто бы мог подумать, что «отель» в книге означает вовсе не гостиницу, а пивную (паб), а отели в европейском смысле слова идут под рубрикой «Жилье и частные пансионы»!

[gama (from livejournal.com)]

Стоит ли говорить, что при наших доходах мы не могли рассчитывать на приличный дом в хорошем районе… Нашли подходящий в шести милях от университета. Руди рассчитывал ездить на велосипеде. Дом был построен недавно по принципу «тяп-ляп». «Ладно, – сказал Руди, – на два года сойдет. Кое-что подправим сами».

Вскоре я оказалась в роддоме, где 20 августа родилась Габи. На какое-то время пришлось отключиться от внешнего мира. Всё, кроме Габи, вдруг стало казаться бесконечно далеким.

Бете писал из Манчестера, что ему там одиноко, что он не может есть английскую пищу, а поскольку сам готовить не умеет, голодает и худеет. Я послала ему открытку, в которой пообещала, что, когда мы приедем в Манчестер, он поселится с нами («ведь правда, Ганс?») и я буду готовить замечательные русские ужины, и даже суп раз в три дня.

Пока я занималась Габи, Руди купил мебель для нашего будущего дома. Оказалось, что в Кембридже на аукционах можно купить антикварную мебель за копейки. Руди нашел викторианский стол из красного дерева на шестнадцать персон и стулья к нему всего за один фунт и несколько шиллингов. В самом начале октября 1933 года мы всей семьей – теперь уже втроем (втроем! сладкое слово!) – отправились в Манчестер начинать новую жизнь.

[gama (from livejournal.com)]

В 1933 году Манчестер вряд ли можно было назвать привлекательным городом. Дома, построенные в основном в Викторианскую эпоху, выглядели облезлыми, почерневшими от сажи. Там и тут попадались просто трущобы. В новой части города, где мы поселились, было несколько лучше. Но и тут жилые дома были построены без всякого вкуса. Единственное, что радовало глаз, – новая городская библиотека. К тому же чертовы туманы! Они были такими густыми, что, переходя широкую дорогу, я теряла ориентацию и зачастую, дойдя до середины, шла вдоль дороги, а не поперек. Некоторые даже заканчивали переход на том же тротуаре, с которого начинали, а не на противоположном. Такой туман мог стоять и два дня, и три… Частично он просачивался даже в дом. Из-за этого в доме было холодно. Ну, не только из-за этого. Отопление было из рук вон плохим. Комнаты обогревались каминами, топившимися газом. Возле них было тепло, но стоило отойти на три метра…

Ганс Бете поселился вместе с нами. Это помогло нам с арендной платой. Поскольку денег на машину пока не было, Ганс и Руди купили подержанные велосипеды и на них гоняли в университет – шесть миль туда и шесть обратно. Университет располагался в викторианском здании в довольно бедном районе недалеко от центра. Друзья – мы встретили старых и нашли много новых – своим теплым приемом более чем компенсировали промозглость манчестерской осени и зимы.

Вскоре после нашего переезда Руди пригласили на Сольвеевский конгресс в Брюссель. Это была большая честь. Обычно на эти конгрессы приглашали только великих – уровня Эйнштейна, Бора, Гейзенберга, Шрёдингера, Чедвика. В 1933 году было решено пригласить несколько молодых людей. В список попали Гамов и Руди. Организаторы конгресса располагали большими финансовыми возможностями и обычно оплачивали все расходы не только докладчиков, но и их жен. Руди очень хотел, чтобы я поехала с ним. «Женечка, в конце будет прием у бельгийского короля! Вряд ли мы еще когда-нибудь попадем на такое мероприятие…»

Но что делать с двухмесячной Габи? В общем, я уговорила его ехать одного. Как только Руди уехал, заболел Ганс. Он слег с высокой температурой. Так что мне пришлось приглядывать не только за Габи, но и за Бете. Положение усугублялось тем, что я не знала, заразен ли Ганс, и поэтому следила за тем, чтобы они оставались в разных частях дома. Когда Руди вернулся, я едва стояла на ногах.

«Все, – сказал Руди, – теперь твоя очередь отдыхать, а я остаюсь с Габи». С этими словами он вручил мне билеты на поезд в Уэльс и квитанцию за отель. Хотя я и опасалась, что Руди не справится с Габи, но все же поехала. Два дня, которые я там провела, были просто сказочными. Fabelhaft! Я долго ходила вдоль моря, по вечерам слушала шум прибоя из окна и беседовала с хозяином о русской литературе. Вернулась освеженной и бодрой. С Габи ничего не случилось – Руди прекрасно с ней управился.

Иногда я получала письма от мамы и Нины из Ленинграда. Мама писала о том, как она скучает и как ей хочется взглянуть на внучку. Нинины письма были более деловыми:

[gama (from livejournal.com)]

Жененок, пошли, пожалуйста, в Баку, 2-я Слободская, 47, кв. 5, Леночке 3 фунта. Это раз, и два, узнай – можно ли в английские медицинские и биологические журналы посылать статьи на немецком языке, с тем чтобы их либо печатали по-немецки, либо переводили за счет редакции или, может быть, за счет гонорара, если английские журналы платят. Эти сведения, я думаю, тебе легко даст Рудин приятель-биолог. Узнай, деточка, поскорей, а то у Максика готов труд по патологии, и он не знает куда его девать, и расстраивается (здесь переводить на английский очень дорого, а он нам очень помог во время Настиной[27] болезни, вот за него и хлопочу).

Мы получили Гаврюшкины карточки[28]. Это прекрасная солидная девушка, мы ею очень довольны, но зачем ты ей сделала нос á la Павел Первый?

Целую всех крепко.

Нина.

P. S. Аббат – очаровательная шляпа. Он мне дал твое письмо, и там действительно нет ничего, кроме легкого подлизывания после продолжительного неписания

[gama (from livejournal.com)]

Кстати, о Дираке. С первого раза, как только я его встретила, мне сразу стало понятно, что он – гений. По сравнению с ним даже Ландау казался поверхностным. Взгляд Дирака всегда был обращен в себя, даже не в себя, нет, – в какие-то глубины, которые только ему были ведомы. И только они его и интересовали. Впрочем, иногда он вдруг всплывал наружу и произносил нечто неожиданное. Однажды он шел с Руди по Кембриджу. У Руди в кармане плаща лежал почти пустой пузырек с пилюлями от простуды. Пилюли дребезжали, Руди извинился. «Понимаю, – сказал Дирак, – дребезжание достигает максимума, когда пузырек пуст ровно наполовину». Однажды на вечеринке в нашем доме кто-то заметил, что почти у всех физиков Кембриджа в последнее время рождались только девочки, мальчиков было гораздо меньше. Я сказала: «Наверное, что-то такое блуждает в воздухе». «Или в воде», – добавил Дирак после небольшой паузы.

[gama (from livejournal.com)]

Руди не только сам окунулся в эту тему, но и заразил Ганса Бете. Кажется, я уже писала о том, что английские поезда ходили очень медленно. Дорога из Кембриджа в Манчестер занимала около четырех часов! К тому моменту, когда Руди и Ганс сошли на платформу в Манчестере, теория была почти готова, оставалось только записать. Руди заразил Бете и нейтрино; в том же году они опубликовали две статьи на эту тему. Помимо научной близости их связывали еще и долгие беседы по вечерам на немецком языке. Других друзей, говорящих по-немецки, в Манчестере у нас не было. Целый год они работали вдвоем как сумасшедшие. К сожалению, летом 1934 года Ганс нас покинул. Вдруг ни с того ни с сего пришла телеграмма из Итаки, из Корнеллского университета. «Ура, меня приглашают в Корнелл ассистентом! Ехать или не ехать? Ведь вся моя семья в Европе… Америка так бесконечно далеко…» Разумеется, он принял приглашение и вскоре отплыл в Новый Свет. В 1936 году Бете написал в письме:

Меня встретили в Итаке очень тепло, и довольно скоро я почувствовал себя как дома. Как приятно сбросить с себя чопорные немецкие привычки и условности! За обеденным столом в колледже мы сидим все вместе – профессора, ассистенты и аспиранты, физики и химики – и каждый беседует с тем, с кем ему интересно. А какие здесь замечательные холмы и долины! Я понял, что мои детские и юношеские годы в Германии были случайностью, я должен был бы родиться здесь, в Америке. Это лето я провел в Германии, навестил родственников и еще отчетливее ощутил, как я счастлив в Америке. Во что бы то ни стало уговорю маму переехать сюда.

В каком-то смысле Нобелевская премия, присужденная Бете в 1967 году, выросла из семян, посеянных в Манчестере. Ганс часто говорил, что 1933/34 академический год был самым плодотворным в его жизни.

[gama (from livejournal.com)]

Одним прекрасным вечером Руди спросил:

– Женя, а ведь у нас так и не было настоящего медового месяца, правда?

– Руди, у нас уже столько всего было. Почему ты об этом заговорил?

– Меня пригласили с лекциями в Париж, в Институт Анри Пуанкаре. На две недели. Хочу, чтобы ты поехала со мной. Мы пройдем по всем романтическим местам Парижа, где бывают влюбленные парочки. Посмотрим все красоты и увезем их с собой в памяти. Попробуем гастрономические изыски, которые вкушают новобрачные…

– Руди, а как же Габи?

– Мы отдадим ее в ясли на две недели.

– Руди, я так не могу…

– Женечка, прошу тебя, пусть эти две недели будут нашим медовым месяцем.

И я согласилась. Правда, не обошлось без маленькой ложки дегтя. Читать лекции Руди должен был на французском. Каждое утро он уходил на лекцию со страхом, что скажет что-нибудь не то. Французы очень чувствительны к своему языку и не любят, когда иностранцы его искажают. Иногда он путал слова или произносил их неправильно, над ним смеялись. Руди переживал.

Но все время после обеда было наше. Мы блуждали по Латинскому кварталу, набережным Сены с букинистами, копались в их книжных развалах, любовались Лувром и другими дворцами – боже, сколько же их в Париже! – обедали в уютных кафе, катались на кораблике, побывали на Монмартре и на Монпарнасе, целовались в подъездах… А какие там уличные музыканты! Ланжевен пригласил нас в гости к себе домой. Домой! Совершенно неслыханное событие.

На обратном пути Руди завел разговор:

– Мне надо немедленно начинать поиски работы.

– Но ведь твой грант кончается только через полтора года.

– Время летит быстро. И потом, разве ты не видишь, сколько новых беженцев прибывает из Германии каждый месяц… Чем дальше, тем труднее будет найти работу. Я уже на все согласен. В последнем номере Nature напечатано объявление о вакансии в Индийском институте науки в Бангалоре.

[gama (from livejournal.com)]

В итоге Раман не взял ни Руди, ни X. Он пригласил Макса Борна, но тот вежливо отказался. После трехлетнего пребывания в Кембридже, в 1936 году, Борн получил престижную кафедру естественной философии имени Тейта в университете Эдинбурга. Кого заполучил Раман – мне неизвестно. После того как мы узнали о нем побольше, решили, что нам повезло. Родители Руди очень не советовали ему ехать в Индию, да и мне не хотелось.

Тут пошли слухи, что колледж Тринити в Кембридже учредил специальный грант для беженцев, и Руди – один из кандидатов. Он очень надеялся. Кембридж был его мечтой. Увы – этой мечте не суждено было сбыться, по крайней мере не в этот раз. В Кембридже решили, что им больше нужен математик, чем физик, и взяли Ганса Хайлброна. Мы узнали об этом совершенно случайно, через знакомых, которых мы пригласили на ужин. Я сдержалась с трудом, мне хотелось расплакаться, так мне было жалко Руди.

Однажды весной Руди пришел домой с объявлением в руках о вакансии в Университете Кито, в Эквадоре.

Господи боже мой, да он совсем пал духом.

– Руди, не нужен нам никакой Эквадор! Останемся здесь и будем радоваться каждому дню. Работа подвернется. Ты заслужил ее, и она тебя найдет. Я точно знаю.

И я обняла его…

[gama (from livejournal.com)]

Возвращаюсь в 1934 год. О новых друзьях. В Манчестере мы познакомились с семьей Брентано. Он – физик-экспериментатор, из известной венецианской семьи, она – голландка. Дома они разговаривали по-французски. Именно они посоветовали нам не смешивать языки в разговоре с детьми. «Детям нужен язык, на котором они будут мечтать!» С Руди мы разговаривали на русском, он с Бете – на немецком, а с гостями и коллегами – на английском. Разумеется, нас волновал вопрос, что будет с Габи. И я – неопытная мамаша – предложила Руди: «Давай говорить с Габи только по-английски». Сейчас-то я знаю, что мне надо было говорить с ней по-русски, а Руди по-немецки. Английский она бы все равно выучила в детском саду и школе, а сейчас говорила бы на трех языках, и все были бы родными. Ну и дура я была… Что ж, задним умом все крепки.

[gama (from livejournal.com)]

Семья

С 1931 года был женат на Евгении Николаевне Каннегисер (1908—1986) — дочери врача-гинеколога Николая Самуиловича Каннегисера (1866—1909), падчерице переводчика И. Б. Мандельштама, с которой познакомился в Одессе; имел от неё трёх дочерей и одного сына. Е. Н. Каннегисер приходилась племянницей инженеру А. С. Каннегисеру и журналисту Д. А. Левину, двоюродной сестрой поэту Леониду Каннегисеру.

[gama (from livejournal.com)]

In August 1930 Pauli and Peierls attended a physics congress in Odessa and met a young physics graduate, Eugenia (Genia) Nikolaievna Kannegiesser, who, like Landau, came from Leningrad. Since he did not speak Russian and she did not speak German, they conversed in English.[16] During a subsequent visit by Peierls to lecture in Leningrad they were married on 15 March 1931.[18] However, she had to wait for a passport and exit visa. They finally left for Zürich that summer. They had four children: Gaby Ellen (b.1933), Ronald Frank (b.1935), Catherine (Kitty; b.1948), and Joanna (b.1949).[3]

[gama (from livejournal.com)]

Юджин Вигнер приехал из Америки навестить Поланьи, своего бывшего учителя. Вигнер тоже был родом из Венгрии, до Гитлера работал в Берлине и Геттингене, а в 1933 году получил приглашение в Принстон – правда, только на два года. Его работы по атомной физике и симметрии в атомах уже были всемирно признаны. «Всюду, кроме Принстона», – заметил он с долей горечи.

Вигнер был известен своей чрезвычайной вежливостью. Про него ходила такая байка. Однажды он поспорил с автомехаником в гараже, где чинили его машину. Исчерпав все свои аргументы и осознав, что автомеханик не уступит, Вигнер сказал: «Пожалуйста, идите к черту!»

Мы пригласили Вигнера к себе домой на ужин. Он перепутал и пришел на день раньше, хотел немедленно повернуться и уйти, но мы не дали. Его извинениям не было конца. Мне пришлось угостить его нашей обыденной стряпней, но он остался доволен. «Огромное спасибо, госпожа Пайерлс! Гораздо лучше, чем в ресторане в Принстоне, куда я иногда захожу…» Я не стала ему говорить, что суп сварил Руди.