Подмышкой

[arbeka]

Под Мышкой

((Рисунки приятно удивили.))

"Думаю, у всякого, кто знаком с довольно небольшим по объёму по -
этическим корпусом Владислава Ходасевича, возникает чёткое ощу -
щение наличия в нём неопределённого количества «мышиных стихов»,
разбросанных по разным разделам. Попытка выявить их и сложить
вместе обернулась книгой.

Самое раннее — «Мышь», написанное редчайшим в русской
поэзии размером «пеоном первым», — было опубликовано в газете
«Руль» в 1908 году и больше никогда при жизни поэта не перепеча -
тывалось. Три стихотворения — «Ворожба», «Сырнику» и «Молитва» —
вышли под общим заглавием «Мыши» в альманахе «Гриф» в 1914-м
и вскоре появились в книге «Счастливый домик», заключительное сти -
хотворение которой — «Рай». Мощное антивоенное «Из мышиных сти -
хов» было напечатано в том же году в журнале «Аполлон» (кстати,
в античности мыши были связаны с культом Аполлона), но в книги не
входило. Оригинальный, с использованием частого мотива французской
эпиграмматической поэзии XVIII века, «Разговор человека с мышкой…»
был включен Корнеем Чуковским в один из первых послереволюци -
онных детских сборников «Ёлка. Книжка для маленьких детей» (1918),
а переводная «Луна» вошла в «Детский цветник стихов» Р. Л. Стивен-
сона (1920), причём оба стихотворения в том же 1920-м Ходасевич по -
https://imwerden.de/pdf/khodasevich_pro_myshej_2015__izd.pdf

Comments

[gama (from livejournal.com)]

Владисла́в Фелициа́нович Ходасе́вич (16 (28) мая 1886, Москва — 14 июня 1939, Булонь-Бийанкур)

В 1905 году Ходасевич женился на Марине Эрастовне Рындиной — «красивая эффектная блондинка <…> славилась своими эксцентричностями; показывалась приятелям в костюме Леды с живым ужом на шее и пр.»[3]. Уже в конце 1907 года супруги расстались

С конца 1911 года у поэта установились близкие отношения с младшей сестрой поэта Георгия Чулкова, Анной Чулковой-Гренцион (1887—1964), в 1917 году они обвенчались. Сын Чулковой от первого брака, будущий киноактёр Эдгар Гаррик (1906—1957), рос в семье Ходасевича

В декабре 1921 года он познакомился с поэтессой Ниной Берберовой (1901—1993), влюбился в неё, в мае женился и 22 июня 1922 года уехал с нею через Ригу в Берлин.

К 1925 году Ходасевич и Берберова осознали, что возвращение в СССР невозможно. Ходасевич опубликовал в нескольких изданиях фельетоны о советской литературе и статьи о деятельности ГПУ за границей, после чего советская пресса обвинила поэта в «белогвардейщине». В марте 1925 года советское посольство в Риме отказало Ходасевичу в продлении паспорта, предложив вернуться в Москву. Он отказался, окончательно став эмигрантом

Намерение написать биографию Пушкина Ходасевич оставил из-за ухудшения здоровья («Теперь и на этом, как и на стихах, я поставил крест. Теперь у меня нет ничего», — писал он 19 июля 1932 года Берберовой, с которой они расстались в апреле того же года). В 1933 году он женился на Ольге Борисовне Марголиной (1890, Санкт-Петербург — 1942, Освенцим)[5].

Марина Эрастовна Рындина

[gama (from livejournal.com)]

О Марине Эрастовне Маковской (русский)

РГИА, Ф. 1412 Оп. 16 Д. 828

О передаче воспитаннице, усыновленной полковнику Рындину Эрасту Ивановичу, фамилии и прав личного дворянства, 1895 год

Марина Эрастовна Рындина (1886-30.01.1973) - племянница Ивана Александровича Торлецкого. В первом браке жена В. Ф. Ходасевича (с апреля 1905 по декабрь 1907), во втором - С. К. Маковского

немаловажный факт биографии Марины. Она везде именуется усыновленнойдочерью полковника Эраста Ивановича Рындина. Мать нигде не упоминается. Однако законы об усыновлении, действовавшие в Российской империи, были противоречивы. Усыновленный получал фамилию усыновителя, но автоматически не наследовал ни званий, ни титула, ни имущества, и факт усыновления поминался во всех документах. Трудно сказать, какова была история Марины: может быть, Эраст Иванович и его жена усыновили сироту, а затем супруга Рындина умерла, и подросшая девочка осталась одна с отцом; а может быть, полковник пожелал дать свою фамилию падчерице — до или после смерти ее матери; или воспользовался институтом усыновления, чтобы обеспечить положение своей внебрачной дочери. Так или иначе, не вполне обычное общественное положение — в сочетании с огромным состоянием — могло оказать влияние на характер девушки.

в 1917 году Марина с мужем и детьми (два сына и дочь) уехала из Петербурга на юг, откуда они эмигрировали в Прагу. Через несколько лет Маковский переехал в Париж, а Марина с детьми на Ривьеру, где в Ментоне... дальше комп текст не выдал

[gama (from livejournal.com)]

Вера Муромцева, будущая жена Бунина, дает такой ее портрет: «…высокая, гибкая, с острым белоснежным лицом, с гладко притянутыми соломенными волосами, всегда в черном платье с большим вырезом». Художник Владимир Милашевский пишет, что она выделялась даже среди таких известных красавиц, как Анна Ахматова, Ольга Глебова-Судейкина, Паллада Богданова-Бельская .[1]

Вторая жена Ходасевича Аня Чулкова напишет о Рындиной: « Владя рассказывал, что однажды, когда они ехали на рождественские каникулы в имение Марины, расположенное близ станции Бологое, она взяла с собой в купе следующих животных: собаку, кошку, обезьяну, ужа и попугая. Уж вообще был ручной, и Марина часто надевала его на шею вместо ожерелья. Однажды она взяла его в театр и, сидя в ложе, не заметила, как он переполз в соседнюю ложу и, конечно, наделал переполох, тем более что его приняли за змею. Владе из-за этого пришлось пережить неприятный момент

[gama (from livejournal.com)]

Еще он рассказывал о таком случае: они летом жили в имении Марины.

Она любила рано вставать и в одной рубашке (но с жемчужным ожерельем на шее) садилась на лошадь и носилась по полям и лесам. И вот однажды, когда Владя сидел с книгой в комнате, выходящей на открытую террасу, раздался чудовищный топот и в комнату Марина ввела свою любимую лошадь. Владислав был потрясен видом лошади в комнате, а бедная лошадь пострадала, зашибив бабки, всходя на несколько ступеней лестницы террасы.»

Ее потребность в эпатаже простиралась до скандального: как-то, на одном из московских костюмированных балов, она явилась голой, с вазой в форме лебедя в руках: костюм символизировал Леду и Лебедя. Еще известно, что она увлекалась пением, разучивала оперные арии.

[gama (from livejournal.com)]

«Марина бросит Ходасевича вдруг, уйдет как скажут свидетели, «не по правилам». Станет женой Маковского, редактора нового журнала «Аполлон». А Ходасевич, брошенный, тогда же напишет матери : «Я плачу о женщине!...Нет… мне дела ни до жизни, которой ты меня учила, ни до молитв, ни до книг… Хочешь признаюсь? Мне нужно… немного: только бы снова изведать ее поцелуи…снова воскликнуть: «Царевна! Царевна! И услышать в ответ : «Навсегда»…[2]

Муза ушла, но осталось творчество. Это ей посвящено стихотворение Ходасевича «Кольца»:

Я тебя провожаю с поклоном,

Возвращаю в молчанье кольцо.

[gama (from livejournal.com)]

Двум не бывать, одной не миновать:

Все будем там, откуда нет возврата.

И страшно мне друзей переживать.

Того любил, с тем ссорился когда-то,

И все стоят, как будто наяву.

И стыдно мне, что я ещё живу.

Из письма Булату Окуджаве 17.VII.1970

Мы продолжаем публикацию расшифровки уникальных магнитофонных кассет 1990 года, на которые я записывал рассказы старейшего русского журналиста, поэта и мемуариста Кирилла Дмитриевича Померанцева (1906–1991), бывшего моим другом и коллегой в редакции парижского эмигрантского еженедельника «Русская мысль». Они записывались во время наших традиционных субботних встреч у Кирилла Дмитриевича, жившего на улице Эрланже, дом 17-бис, в 16 округе Парижа. Начало и статью об авторе см. в № 1(9), 2015 г., продолжение: №№ 3(11) 2015 г., 2(14) и 4(16) 2016 г., и 2(18) 2017 г

https://www.zhurmir.ru/content/vstrechi-eto-bozhestvennyy-dar-kirill-pomerancev-o-sebe-o-sudbe-ob-emigracii (https://www.zhurmir.ru/content/vstrechi-eto-bozhestvennyy-dar-kirill-pomerancev-o-sebe-o-sudbe-ob-emigracii)

Аркадий Вениаминович Руманов

[gama (from livejournal.com)]

– Аркадий Вениаминович Руманов (юрист, журналист, меценат, коллекционер, 1878–1960. – Здесь и далее примечания А. Радашкевича) был очень красочной фигурой. В России, в Петрограде, он занимал большой пост. Но в эмиграции он жил в большой нищете, несмотря на то, что был еврей. Это даже как-то не подходило к нему. Жил в маленькой квартирке около Porte de Versailles (Версальские ворота). Это в XV округе Парижа, где жило очень много русских. Жил он недалеко от моего друга Смоленского (поэт Владимир Смоленский, 1901–1961). Познакомился я с ним, по всей вероятности, из-за этих моих литературных вечеров. Как-то он пригласил меня к себе. Я пришёл. Жил он скромно. Был женат на одной женщине, у которой был сын, не от него, но этого мальчика он усыновил. В России, в Петербурге, он был представителем самого большого издательства Сытина, и он был вхож ко всем министрам и чуть не ко всем лицам Царской фамилии. Чтобы с ним встретиться, ждали своей очереди Блок, Белый, Брюсов, Ахматова – просто ждали его приёма. А здесь, в эмиграции, как-то он не удержался, хотя он был представителем миссис Рузвельт (Элеонора, жена президента США) по еврейским делам.

[gama (from livejournal.com)]

Крымов познакомился с великим князем Андреем Владимировичем и его женой, знаменитой балериной Кшесинской (Матильда, 1872–1971), у которой тогда была балетная школа. Я помню, что однажды во время обеда явились великий князь Андрей Владимирович и Кшесинская. Причём меня поразило, что Кшесинскую он называл по имени, а великого князя он называл просто «князь», хотя нормально к нему надо было обращаться «Ваше Императорское Высочество». Но так как они жили довольно скромно и трудно, то не брезговали даже Крымовым.

[gama (from livejournal.com)]

Приезжал к нему всегда, обедал или ужина, Тхоржевский, литературовед (Иван, поэт и переводчик, 1878–1951), приезжал социал-демократ Николаевский (Борис, 1887–1966), довольно известный, собиравший документы времён революции. Познакомился с профессором Пеленко, который преподавал на высших женских курсах в Петербурге, познакомился с таким Романовым, который работал в русской контрразведке при Гестапо, к которому приезжал Алексей Толстой и Куприн в Германии. В то время Куприн уже уехал в Советский Союз. Про него рассказывали очень интересный анекдот. Когда он вышел из поезда с двумя чемоданами, он опустился на колени и поцеловал русскую землю. Когда он встал, чемоданов уже не было…

[gama (from livejournal.com)]

Крымов написал около десяти книг. Все они были изданы у него в Шату. По всей вероятности, он был огромного мнения о себе, потому что одну свою книгу он, не стесняясь, начинает с того, как его выгнал Лев Толстой. А дело было так. Когда он закончил университет, то захотел познакомиться с Толстым и добился у него приёма. Он явился и начался разговор, короткий, как он мне сказал, продолжался около пяти минут, в течение которых Толстой спросил его: «А верите ли вы в Бога?» Крымов сказал: «Нет». Тогда Толстой ему сказал: «Пошёл вон, дурак!»

А. Р.: Этого нет в книге (сборник мемуарных очерков «Сквозь смерть»), Кирилл Дмитриевич…

К. П.: В книге есть, но нет этой последней фразы.

А. Р.: А Бердяев?..

[gama (from livejournal.com)]

Уход

Об авторе | Софья Игнатьевна Богатырева родилась в Москве, окончила филологический факультет Московского университета. Занималась детской литературой, в течение пятнадцати лет вела отдел поэзии и детского творчества в журнале «Пионер». В дальнейшем — мемуарист, публикатор неизвестных текстов Осипа Мандельштама и Владислава Ходасевича, автор работ, посвященных поэзии и прозе Серебряного века. С 1993 года живет в США. В качестве профессора русской литературы читала курсы лекций аспирантам в Миддлбери Колледж, Университете штата Висконсин, Денверском и Лондонском университетах. Автор трех книг для детей и подростков, аудиокниги литературных воспоминаний «Папка Мандельштама», трехсот с лишним статей, исследований и эссе, опубликованных в русских, американских и европейских изданиях. Почетный член The National Slavic Society (США).

Задолго, когда еще странно и неловко было о том говорить, отец предупредил меня: «Я хочу умереть дома». В советской России все было трудно, даже вызволить на последние дни из больницы. Но удалось. Отец был дома, в полном сознании, которое затуманилось лишь однажды, накоротко, когда он позвал меня и спросил: «Это ведь рукопись Ходасевича?». В его руке был зажат край белой простыни.

Мой отец, Игнатий Игнатьевич Бернштейн (1900–1978, литературное имя Александр Ивич) — писатель, очеркист, критик, в молодости был издателем. Делом всей его жизни, истинным призванием, достойно исполненным, было хранение литературных произведений, которые не могли быть опубликованы при советской власти и которым грозило уничтожение. Он сберег рукописи поэтов, книги которых печатал в своем издательстве с забавным названием «Картонный домик»; сохранил автографы и неопубликованные стихи позднего Мандельштама1; ему оставил в 1922-м, уезжая за границу, свои бумаги Владислав Ходасевич. Мне кажется, отец и не переставал быть издателем, издателем будущих книг — пусть их нельзя обнародовать сейчас — для тех, кто сможет открыть их читателям. Когда-нибудь. Чтобы не сгинули.

Волею обстоятельств мой отец встречался, был знаком, дружил со многими блестящими представителями минувшего века — от Александра Блока, Анны Ахматовой и Михаила Кузмина до Геннадия Айги и Иосифа Бродского. Но на излете земного пути вспоминал — Владислава Ходасевича.

https://znamlit.ru/publication.php?id=5794 (https://znamlit.ru/publication.php?id=5794)

а писать нельзя, потому что служим

[gama (from livejournal.com)]

Владислав Фелицианович и Анна Ивановна испробовали, казалось бы, все способы для выживания. В.Ф. работал в театрально-музыкальной секции Моссовета, затем — в ТЕО Наркомпроса; честно и тщательно готовясь, читал лекции оболтусам в Пролеткульте, занимал пост заведующего Московским отделением издательства «Всемирная литература». Анна Ивановна прилежно служила, пытался, как видим, служить и Ходасевич — что из того выходило, можно представить по его отзывам: позднейшим воспоминаниям и, еще яснее, — по письмам тех лет. «Новая моя служба — каторжная, — писал он в марте 1918-го Л.Б. Яффе. — ...Хуже всего <...> то, что я в ней ровно ничем не интересуюсь, а она все время требует умственного напряжения. Ну, представьте, что Вас заставили бы целый день стоять у окна и складывать номера проезжающих извозчиков.<...> А извозчиков много, а цифры путаются, а голова думает совсем о другом»14. Год спустя, в марте 1919-го, Б.А. Садовскому: «Живем, как полагается: все служим, но плохо, ибо хочется писать, а писать нельзя, потому что служим. У Белого уже истерика, у меня резиньяция с примесью озлобления»15.

Он вышел ко мне, похожий на ученого китайца

[gama (from livejournal.com)]

С Горьким Владислав Ходасевич познакомился за два года до того, почти что день в день, 3 октября 1918-го в Петрограде, и назавтра, четвертого, изложил в письме к Анне Ивановне свои впечатления. «Вчера был у Горького. <...> Он мил, но суховат». И — дальше то, что для нас, знающих развитие событий в будущем (для участников) и в прошлом (для нас), звучит почти неправдоподобно: «Человек не замечательный, а потому с ним трудно»19. Положим, вторая часть фразы, «с ним трудно», удивления не вызывает, но не узреть в Горьком ничего замечательного?! Правда, Алексей Максимович явился поэту не в лучшем виде: «Он вышел ко мне, похожий на ученого китайца: в шелковом красном халате, в пестрой шапочке, скуластый, с большими очками на конце носа, с книгой в руках. К моему удивлению, разговор об издательстве был ему явно неинтересен»20 . Вот где собака зарыта, вот и ответ на наше недоумение! Ходасевич ради того приехал в Петербург и «счел нужным познакомиться с Горьким», чтобы обсудить дела и планы создававшегося по инициативе Алексея Максимовича издательства «Всемирная литература», в работе которого В.Х. пригласили принять участие, и он это приглашение принял. Когда же он «понял, что в этом деле его <Горького. — С.Б.> имя служит лишь вывеской»21, ситуация высокомерному и ранимому Ходасевичу показалась унизительной, а собственный визит вежливости — нелепым.

а у нас можно еще писать

[gama (from livejournal.com)]

Делу несколько помогла страсть поэта к игре, даже к столь примитивной, как лото: «...пойду к Горькому, играть в лото. Однажды уже играл и, конечно, выиграл»27, — не без гордости сообщает он Анне Ивановне, и то немаловажное обстоятельство, что в доме у Горького было тепло и горел свет. Виделись ли поэту в свете ценнейшей в то холодное и голодное время керосиновой лампы, сквозь магический кристалл долгие годы тесных общений с не замечательным Алексеем Максимовичем, совместная работа, жизнь под одним кровом и бесконечные, подчас обременительные сражения за карточным столом? Верно, он сильно бы удивился, если бы кто-нибудь что-нибудь подобное ему предсказал. Но в том, что Горькому суждено было сыграть большую роль в его жизни, поэту предстояло узнать вскоре. Осенью 1920-го Горький, случайно оказавшийся в Москве, спас полубольного Ходасевича от нелепого, однако грозного призыва в армию: велел написать письмо Ленину и собственноручно это письмо отвез в Кремль, а когда опасность попасть на фронт миновала, посоветовал: «Перебирайтесь-ка в Петербург. Здесь надо служить, а у нас можно еще писать»28. Ответом на приглашение послужило письмо, которое привезла Горькому Анна Ивановна, когда той же осенью отправилась в Петроград

[gama (from livejournal.com)]

ЛИСТОК ТРЕТИЙ: ГЕРБЕРТ УЭЛЛС И ОРДЕР БАЛТФЛОТА

Юный рассказчик попал в избранное число членов Дома искусств по представ-лению Корнея Чуковского, с которым познакомился при обстоятельствах, которые, с нашей сегодняшней точки зрения, не украшают их обоих, но для того времени были естественными и кое-что нам о нормах того времени свидетельствуют.

«Я в то время служил в политуправлении Балтийского флота, в библиотечном отделе, комплектовал библиотеки, — рассказывает отец. — На этом поприще — конфискации библиотек уехавших за границу — я познакомился с Корнеем Ивановичем Чуковским. Мы встретились в брошеной квартире бывшего редактора «Речи» Иосифа Гессена. У Корнея Ивановича был ордер от Дома искусств на изъятие его библиотеки, а у меня — ордер политуправления Балт-флота, мой ордер был «сильнее», но мы быстро помирились: я забрал только то, что могло понадобиться для корабельных библиотек: собрания сочинений, кое-какую беллетристику, а все остальное: большую часть поэзии и книги, представляющие интерес для Дома искусств, отдал ему. Он тут же повел меня в Дом искусств, там представил, и я получил роскошное вознаграждение: он меня пригласил на обед, который давали в честь Герберта Уэллса, он тогда приехал в Россию как гость Горького».*

а поэтов, как вы, сейчас на свете очень немного

[gama (from livejournal.com)]

Кузмину, даже по стандарту того года, жилось очень плохо. Тяготы быта, общие для всех, усугублялись житейской неприспособленностью. Не было еды — он не шел ее добывать, пробавляясь чаем с осьмушкой хлеба, не было чаю — пил морковный. А в какой-то день и воду уже нагреть не на чем было: ни топлива, ни угля для самовара. В тот раз нам с Виктором Шкловским удалось его выручить — где-то достали и привезли ему на ручных санках немного дров.

О том, чтобы устроить юбилейный вечер Кузмина, я говорил с Блоком. Он как-то сразу подхватил эту идею и выдал мне на бланке Союза поэтов что-то вроде доверенности на организацию вечера в Доме искусств. Я тогда же его пригласил выступить, Блок согласился и высказал мне ту концепцию, которая впо-следствии прозвучала в его небольшой речи, ставшей, конечно, центром вечера. Блок уже был близок к тому строю мыслей и переживаний, которые в следующем году нашли выражение в потрясшей всех, кто ее слышал, речи о Пушкине. Выступление на вечере Кузмина с ней соотносится. Приветствуя Михаила Алексеевича «от учреждения, которое носит такое унылое казенное название — «Профессиональный союз поэтов», Блок говорил, что этот союз, «как все подобные ему учреждения, устроен для того, чтобы найти средства уберечь вас, поэта Кузмина, и таких, как вы, от разных случайностей, которыми наполнена жизнь и которые могли бы вам сделать больно. <...> Потерять поэта очень легко, но приобрести поэта очень трудно; а поэтов, как вы, сейчас на свете очень немного»34.

[gama (from livejournal.com)]

Внешне для Ходасевича после переезда в Питер все сложилось не так уж худо, с московской жизнью не сравнить. Быт, не сказать чтобы наладился или приблизился к нормальной жизни — о норме в тех безумных обстоятельствах никто и не помышлял, но стал менее невыносимым. В.Ф. тому простодушно радуется, со вкусом описывает «роскошь» бытия: Борис Диатроптов получает от него план круглой комнаты с перечислением десяти с лишним предметов обстановки. Комнаты светлые и чистые, с прекрасным видом, температура в одной держится на отметке в 9, в другой поднимается до 11–12, не так уж много. «Но, братья мои, — это даром! Братья мои, мы за это благословляем судьбу денно и нощно <…> Не жизнь, а масленица»35. Однако нищета и голод никуда не делись: паек никак не доберется из Москвы в Петроград. «У меня даже карточки хлебной нет! Я на содержании у Нюры, которая сейчас богаче меня гораздо, и у родных, но это не сладко»36. Писано 21 января, а ровно через полгода, 21 июля в письме к Гершензону, серьезном, а не шутливом, и следа не остается от эйфории: «Трудно. Голодно и безденежно до легкости. Никакой хлебной работы у меня нет. <…> Продали все решительно, что можно было продать»37.

[gama (from livejournal.com)]

Перешагни, перескочи,

Перелети, пере- что хочешь —

Но вырвись: камнем из пращи,

Звездой, скатившейся45 в ночи...

Сам потерял — теперь ищи...

Бог знает, что себе бормочешь,

Ища пенсне или ключи.

[gama (from livejournal.com)]

Описание этой сцены, дошедшей до нас в немом варианте («не помню, о чем шел спор, что доказывал Белый»), перекликается с другой, к которой могло бы служить иллюстрацией и придать ей объемность: воспроизведенным Ниной Берберовой прощанием решившего вернуться в советскую Россию Белого с теми русскими, кто оставался в эмиграции, в Берлине. На обеде, устроенном в его честь, Андрей Белый произнес патетическую речь, нечто вроде тоста за самого себя. «Он требовал, — рассказывает Нина Берберова, — чтобы пили за него потому, что он уезжает, чтобы быть распятым <...>. За всех вас, господа, сидящих в этом русском ресторане на Гентинерштрассе, за Ходасевича, Муратова, Зайцева, Ремизова, Бердяева, Вышеславцева... Он едет в Россию, чтобы дать себя распять за всю русскую литературу, за которую он прольет свою кровь.

— Только не за меня! — сказал с места Ходасевич тихо, но отчетливо в этом месте его речи. — Я не хочу, чтобы вас, Борис Николаевич, распяли за меня. Я вам никак не могу дать такого поручения»52.

Можно, пожалуй, понять, ни в коей мере того не оправдывая, амбивалентное отношение Белого к Ходасевичу и злобное до неприличия изображение Владислава Фелициановича в мемуарах Бориса Николаевича.

Мне хочется сойти с ума

[gama (from livejournal.com)]

ЛИСТОК ВОСЬМОЙ: «ПЕЧАЛЬ ГЛАЗ БЫВАЕТ ОЧЕНЬ РАЗНОЙ»

Постоянная тема устных воспоминаний моего отца о Владиславе Ходасевиче — характер, душевный облик поэта. Репутация человека желчного, недоброжелательного, несправедливого так прочно укоренилась в умах и памяти современников, что нам, следующим поколениям, ничего не оставалось, как поверить на слово и принять ее. Отец в меру сил сопротивлялся расхожему мнению, что бывало и затруднительно: приходилось вступать в спор даже с ближайшим старшим другом, которого почитал своим учителем, Виктором Шкловским. Тот Ходасевича не раз припечатывал: «В крови его микробы жить не могут. — Дохнут», — и с удовольствием повторял вслед за Буниным, что у Ходасевича «в жилах муравьиный спирт вместо крови»53. Я это слышала в детские еще годы из уст В.Б., и воображению моему являлась дикая картина из тех, что украшали подмосковный дачный пейзаж: прекрасный высокий муравейник под сосной, из которого оскорбительно торчит горлышко опорожненной водочной бутылки.

В своих заметках отец высказывался так:

«Обычно принято считать его (Ходасевича. — С.Б.) человеком злым, ядовитым, — мне кажется это определение не точным. Он был человек, на мой взгляд, пребывавший в почти не прерывавшейся тоске. Я думаю, <тоска> более верное слово, чем злость. Он не обрушивался на других. Если взять такие стихи его, как берлинское:

Мне невозможно быть собой,

Мне хочется сойти с ума,

Когда с беременной женой

Идет безрукий в синема.

[gama (from livejournal.com)]

Каким подспорьем, какой радостью было бы для моего отца прочитать воспоминания Владимира Вейдле, где о характере Владислава Фелициановича говорится подробно и обстоятельно, с большой убежденностью и большим знанием, а кое-какие вы-сказывания почти дословно совпадают с его мнением:

«...называли его злым, нетерпимым, мстительным, — говорит Владимир Вейдле. — Свидетельствую: был он добр, хоть и не добродушен, и жалостлив едва ли не свыше меры. Тяжелого ничего в нем не было; характер его был не тяжел, а труден, труден для него самого еще больше, чем для других. Трудность эта проистекала, с одной стороны, из того, что был он редкостно правдив и честен, да еще наделен, сверх своего дара, проницательным, трезвым, не склонным ни к каким иллюзиям умом, а, с другой стороны, из того, что литературу принимал он нисколько не менее всерьез, чем жизнь, по крайней мере свою собственную. От многих других литераторов отличался он тем, что литература входила для него в сферу совести так же, если не больше, чем любые жизненные отношения и поступки. Шулерства он, конечно, и в картах (любимых им) не жаловал; в литературе он от него буквально заболевал, даже если его лично оно вовсе не касалось54.

[gama (from livejournal.com)]

Непосредственное впечатление от личности Владислава Ходасевича запечатлел тот же Виктор Дмитриевич Дувакин, расспрашивая о нем Михаила Михайловича Бахтина.

«Д<увакин>: А сам Ходасевич был вообще неприятный человек?

Б<ахтин>: Знаете что? Он производил двойственное впечатление... Наружность его была... когда вот я его знал, очень интересной. Он был худ. Это скелет почти, углы какие-то острые в нем были, и весь он был острый. <...> Угловатый и острый человек. И видно было сразу, что этот человек не добрый, злой скорее. Он и сам себя так характеризовал. Но в то же время было в нем какое-то обаяние. Во-первых, вот с этой остротой... угловатостью и такой... злостью, которая в нем чувствовалась, ощущалась, совмещалось что-то детское.

Д<увакин>: У Ходасевича?

Б<ахтин>: У Ходасевича, представьте себе, как это ни странно. И это соз-давало какое-то особое обаяние. Потом, выше он был все-таки и своей злобы, и остроты вот этой своей во всем55».

[gama (from livejournal.com)]

Вскоре Киссин покончил с собой. ...Его памяти Ходасевич посвятил свою книгу «Путем зерна», а ощущение вины выразил в стихотворении «Тяжелой лиры»:

Лэди долго руки мыла,

Лэди крепко руки терла.

Эта лэди не забыла

Окровавленного горла.

Лэди, лэди! Вы как птица

Бьетесь на бессонном ложе.

Триста лет уж вам не спится —

Мне лет шесть не спится тоже.*

[gama (from livejournal.com)]

ЛИСТОК ДЕСЯТЫЙ: СТАРАЯ ТОЛСТАЯ САФО

Мемуарист проявляет излишнюю скромность, когда утверждает, что отношения с Ходасевичем у него сложились «не то что дружеские, но приятель-ские», — Владислав Фелицианович неизменно называет Игнатия Бернштейна своим другом, читает ему стихи, как законченные, так и те, что в работе, дарит каждую новую книжку, нередко его навещает, — на память о том сохранились два шуточных стихотворения, написанных на пари, о которых уже шла речь.

Поводом для первого послужила только что изданная в Петрограде книга стихов Л. Бермана «Новая Троя»58 — в элегантной обложке работы входившего в моду Николая Купреянова она лежала на письменном столе Игнатия Бернштейна, когда Владислав Фелицианович заглянул к нему. Полистав сборник, Ходасевич небрежно заметил, что такого сорта стихи можно сочинять в любом количестве и с любой скоростью, а в ответ на возражения младшего друга, завзятый игрок, предложил в доказательство пари: за двадцать четыре минуты он напишет двадцать четыре строки на заданную тему.

Рассказ я слышала не однажды и помню его дословно. В поисках темы, до-стойной Ходасевича, отец оглядел свое жилище, но, не обнаружив ничего более значительного, вернулся взглядом к тому же письменному столу. Помимо «Новой Трои» там помещались еще несколько литературных новинок, стояла лампа под зеленым абажуром, граненый стаканчик с карандашами и ручками, чернильница, пресс-папье и две резные деревянные игрушки, чей-то подарок: крошечные счеты и бочонок-копилка. (Счеты, к слову, дожили до моего детства, я успела в них поиграть — они так славно щелкали! — и пропали только во время войны; тот, кто их унес или выбросил, понятия не имел о том, что держал в руках реальный комментарий к стихотворению одного из значительнейших поэтов двадцатого века.)

«Пусть будет стол», — согласился В.Х., достал перо из стаканчика, обмакнул в чернильницу и, заметив время, написал своим разгонистым почерком следующее:

[gama (from livejournal.com)]

Поводом для второго послужила коробка папирос. Были тогда популярные папиросы с изысканным литературным названием «Сафо». Они существовали в двух видах: старые, туго набитые — те ценились выше — и нового производства, в голодные годы состряпанные, тоненькие и, соответственно, более дешевые. Курильщики, естественно, предпочитали старые, поэтому торговцы на Нев-ском, расхваливая свой товар, к восторгу публики, выкрикивали:

— Старая толстая «Сафо»! Старая толстая «Сафо»!

Папиросы «Сафо» в 1937-м появятся в очерке Ходасевича «Торговля», напечатанном в Париже: «У подъезда... день и ночь толклись папиросники — мальчишки и девчонки, наперебой кричавшие: «А вот, а вот харьковская махорка! А вот, а вот «Ира»! А вот, а вот старая толстая «Сафо»! (Говорят, одна пожилая писательница, проходя мимо, была очень обижена, приняв последнее восклицание на свой счет)61.

Но пятнадцатью годами раньше, зимой 1921—1922, они были увековечены в шуточном стихотворении, сочиненном на пари с моим отцом. По условиям, стихи должны были быть длиною тоже в двадцать четыре строки, при этом состоять из одного предложения. Призом выигравшему служила коробка «Сафо» (старой, толстой). Папиросы выиграл Ходасевич. Проигравший получил стихотворение:

[gama (from livejournal.com)]

ЛИСТОК ОДИННАДЦАТЫЙ: «БУДЕТ НИНА...»

«Внезапно жизнь переломилась любовью. У той же печки, где столько было бесед, я видел его с Ниной Берберовой, как всегда внешне сдержанным, но не скрывавшим отношений, возникших между ними. “Вечером не приходите, будет Нина”.

Жена в это время была в Москве. Начало этой любви отражено в одном стихотворении книги «Тяжелая лира»: «Улика». *

Эти строки отец любил повторять на память:

Улика

Была туманной и безвестной,

Мерцала в лунной вышине,

Но воплощенной и телесной

Теперь являться стала мне.

И вот — среди беседы чинной

Я вдруг с растерянным лицом

Снимаю волос, тонкий, длинный,

Забытый на плече моем.

Тут гость из-за стакана чаю

Хитро косится на меня.

А я смотрю и понимаю,

Тихонько ложечкой звеня:

Блажен, кто завлечен мечтою

В безвыходный, дремучий сон

И там внезапно сам собою

В нездешнем счастье уличен.