Подмышкой

[arbeka]

Под Мышкой

((Рисунки приятно удивили.))

"Думаю, у всякого, кто знаком с довольно небольшим по объёму по -
этическим корпусом Владислава Ходасевича, возникает чёткое ощу -
щение наличия в нём неопределённого количества «мышиных стихов»,
разбросанных по разным разделам. Попытка выявить их и сложить
вместе обернулась книгой.

Самое раннее — «Мышь», написанное редчайшим в русской
поэзии размером «пеоном первым», — было опубликовано в газете
«Руль» в 1908 году и больше никогда при жизни поэта не перепеча -
тывалось. Три стихотворения — «Ворожба», «Сырнику» и «Молитва» —
вышли под общим заглавием «Мыши» в альманахе «Гриф» в 1914-м
и вскоре появились в книге «Счастливый домик», заключительное сти -
хотворение которой — «Рай». Мощное антивоенное «Из мышиных сти -
хов» было напечатано в том же году в журнале «Аполлон» (кстати,
в античности мыши были связаны с культом Аполлона), но в книги не
входило. Оригинальный, с использованием частого мотива французской
эпиграмматической поэзии XVIII века, «Разговор человека с мышкой…»
был включен Корнеем Чуковским в один из первых послереволюци -
онных детских сборников «Ёлка. Книжка для маленьких детей» (1918),
а переводная «Луна» вошла в «Детский цветник стихов» Р. Л. Стивен-
сона (1920), причём оба стихотворения в том же 1920-м Ходасевич по -
https://imwerden.de/pdf/khodasevich_pro_myshej_2015__izd.pdf

Comments

[gama (from livejournal.com)]

ЛИСТОК ДЕСЯТЫЙ: СТАРАЯ ТОЛСТАЯ САФО

Мемуарист проявляет излишнюю скромность, когда утверждает, что отношения с Ходасевичем у него сложились «не то что дружеские, но приятель-ские», — Владислав Фелицианович неизменно называет Игнатия Бернштейна своим другом, читает ему стихи, как законченные, так и те, что в работе, дарит каждую новую книжку, нередко его навещает, — на память о том сохранились два шуточных стихотворения, написанных на пари, о которых уже шла речь.

Поводом для первого послужила только что изданная в Петрограде книга стихов Л. Бермана «Новая Троя»58 — в элегантной обложке работы входившего в моду Николая Купреянова она лежала на письменном столе Игнатия Бернштейна, когда Владислав Фелицианович заглянул к нему. Полистав сборник, Ходасевич небрежно заметил, что такого сорта стихи можно сочинять в любом количестве и с любой скоростью, а в ответ на возражения младшего друга, завзятый игрок, предложил в доказательство пари: за двадцать четыре минуты он напишет двадцать четыре строки на заданную тему.

Рассказ я слышала не однажды и помню его дословно. В поисках темы, до-стойной Ходасевича, отец оглядел свое жилище, но, не обнаружив ничего более значительного, вернулся взглядом к тому же письменному столу. Помимо «Новой Трои» там помещались еще несколько литературных новинок, стояла лампа под зеленым абажуром, граненый стаканчик с карандашами и ручками, чернильница, пресс-папье и две резные деревянные игрушки, чей-то подарок: крошечные счеты и бочонок-копилка. (Счеты, к слову, дожили до моего детства, я успела в них поиграть — они так славно щелкали! — и пропали только во время войны; тот, кто их унес или выбросил, понятия не имел о том, что держал в руках реальный комментарий к стихотворению одного из значительнейших поэтов двадцатого века.)

«Пусть будет стол», — согласился В.Х., достал перо из стаканчика, обмакнул в чернильницу и, заметив время, написал своим разгонистым почерком следующее: