желал убить

[arbeka]

я искренно желал убить

((Про листывая язвительные буквы разбуженного декабристами - не верю.
За хорошо рас положенными словами, так и кажется раздражение "обманутого мужа".
Хотя первым, кто трахался "на стороне", был таки способный афтор.
И описание "немцев вообще" тоже кажется литературным.
Может ли ррреволюционер убить в себе об стенку писателя??
..............
"Обманутый" Пушкин писал бы иначе. Если бы ему вдруг вздумалось оголяться пред публикой.))
.................


"...Было время 15, я строго и страстно судил человека, разбившего мою
жизнь, было время, когда я искренно желал убить этого человека...

С тех пор
прошло семь лет; на (466) стоящий сын нашего века, я наносил желание мести и
охладил страстное воззрение долгим, беспрерывным разбором. В эти семь лет я
узнал и свой собственный предел и предел многих - и вместо ножа, - у меня в
руках скальпель, и вместо брани и проклятий - принимаюсь за рассказ из
психической .патологии.
За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в
своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне
навстречу.
- Да это вы? - оказал я наконец, смеясь и протягивая ему руки. - Можно
ли это?.. Узнать вас нельзя...
Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды.
Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный
поклонниками, сопровождаемый своей супругой, он отправлялся в покойном
дормезе из Парижа в баденский поход, да провозглашение германской
республики. Теперь он возвращался с поля битвы, преследуемый тучей
карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими... Разом изменилось все,
рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего,
виднелось разорение.
Когда я ехал из России, Огарев дал мне письмо к Г<ервегу>. Он его знал
во время его пущей славы. Всегда глубокий в деле мысли и искусства, Огарев
никогда не умел судить о людях. Для него все не скучные и не пошлые люди
были прекрасными и особенно все художники. Я застал Г<ервега> в тесной
дружбе с Бакуниным и Сазоновым и скоро познакомился больше фамильярно, чем
близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал
его, - о его несчастиях я читал в газетах. Почти накануне Июньских дней
приехал он в Париж и, встретив у меня первый дружеский прием после баденской
ошибки, стал чаще и чаще ходить к нам.

http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0140.shtml

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"Многое мешало мне сначала сблизиться с этим человеком. В нем не было
той простой, откровенной натуры, того полного abandon 16, который так идет
всему талант(467)ливому и сильному и который у нас почти неразрывен с
даровитостью. Он был скрытен, лукав, боялся других; он любил наслаждаться
украдкой; у него была какая-то не мужская изнеженность, жалкая зависимость
от мелочей, от удобств жиани и эгоизм без всяких границ, rucksichts-los 17,
доходивший до наивности цинизма. Во всем этом я вполовину винил не его
самого.
Судьба поставила возле .него женщину, которая своей мозговой любовью,
своим преувеличенным ухаживанием раздувала его эгоистические наклонности,
поддерживала его слабости, охорашивая их в его собственных глазах. До
женитьбы он был беден, - она принесла ему богатство, окружила его роскошью,
сделалась его нянькой, ключницей, сиделкой, ежеминутной необходимостью
низшего порядка. Поверженная в прахе, в каком-то вечном поклонении,
Huldigung 18 перед поэтом, "шедшим на замену Гете и Гейне", она в то же
время заморила, задушила его талант в пуховиках мещанского сибаритизма.
Досадно мне было, что он так охотно принимал свое положение мужа на
содержании, и, признаюсь, я не без удовольствия видел разорение, к которому
они неминуемо шли, и довольно хладнокровно смотрел на плачущую Эмму, когда
ей приходилось сдать свою квартиру "с золотым обрезом", как мы ее называли,
и распродать по-одиночке и за полцены своих "Амуров и Купидонов", по счастию
не крепостных, а бронзовых.
Я приостановлюсь здесь, чтоб сказать несколько слов об их прежней жизни
и о самом браке их, носящем удивительно резкую печать современного
германизма.

[belkafoto.livejournal.com]

У немцев, а еще больше у немок, бездна мозговых страстей, то есть
страстей выдуманных, призрачных, натянутых, литературных, - это какая-то
Uberspanntheit 19, книжная восторженность, мнимая холодная экзальтация,
всегда готовая без меры удивляться или умиляться без достаточной причины -
не притворство, а ложная правда, психическая невоздержность, эстетическая
истерика, ничего не стоящая, но приносящая много слез, радости и печали,
много развлечений, ощущений, Wonne! 20 Умная женщина, как Беттина Арним, не
могла отделаться во всю (468) свою жизнь от этой немецкой болезни. Жанры
могут изменяться, содержание - быть иным, но, так сказать, психическое
обработывание материала - одно и то же. Все сводится на разные вариации,
разные нюансы сладострастного пантеизма, то есть религиозно-полового и
теоретически влюбленного отношения к природе и людям, чт.6 вовсе не
исключает романтического целомудрия и теоретического сладострастия ни у
светских жриц Космоса, ни у монашествующих невест Христа, богоблудствующих в
молитве. Те и другие порываются быть нареченными сестрами грешниц в самом
деле. Делают они это из любопытства и сочувствия к падениям, на которые сами
никогда не решатся, и всякий раз отпускают их грехи, даже тогда, когда те не
просят об этом. Самые восторженные из них проходят весь курс страстей без
приложения и искушаются всеми грехами, как-то заочно, per contuma-ciam 21,
по книжкам других и собственным тетрадкам.
Одна из самых общих черт всех восторженных немок - это идолопоклонство
гениям и великим людям: религия эта идет из Веймара со времен Виланда,
Шиллера и Гете. Но так как гении редки и Гейне жил в Париже, а Гумбольдт был
слишком стар и слишком реалист, они бросились с каким-то голодным отчаянием
на хороших музыкантов, на недурных живописцев. Образ Ф. Листа, как
электрическая искра, прошел через сердца всех немок, выжигая в них высокий
лоб и длинные, назад отчесанные волосы.

[belkafoto.livejournal.com]

За неимением, наконец, общегерманоких великих людей, они брали, так
оказать, удельных гениев, чем бы то ни было отличившихся; все женщины
влюблялись в него, все девушки schwarmten fur ihn 22, все шили ему на канве
подтяжки и туфли и посылали разные сувениры - секретно, без имени.
В сороковых годах умы в Германии были сильно возбуждены. Можно было
ожидать, что народ этот, поседевший за книгой, как Фауст, захочет, наконец,
как он, выйти на площадь посмотреть на белый свет. Мы знаем теперь, что это
были ложные потуги, что новый Фауст их Ауэрбахова погребка возвратился
вспять в штудирциммер 23. Тогда казалось иначе, особенно немцам, а потому
всякое (469) проявление революционного духа находило горячее признание. В
самый разгар этого времени показались политические песни Г<ервега>. Большого
таланта я в них никогда не видел, сравнивать Г<ервега> с Гейне могла только
его жена. Но злой скептицизм Гейне не соответствовал тогдашнему настроению
умов. Немцам сороковых годов нужны были не Гете и не Вальтеры, а Беранжеровы
песни и "Марсельеза", переложенные на зарейнские нравы. Стихотворения
Г<ервега> оканчивались иной раз in crude 24 французским криком, припевом:
"Vive la Repub-lique!" и, это приводило в восторг в 42 году, в 52 они были
забыты. Перечитывать их невозможно.
Г<ервег>, поэт-лауреат демократии, проехал с банкета на банкет всю
Германию и, наконец, явился в Берлин. Все бросилось приглашать его, для него
давали обеды и вечера, все хотели его видеть, даже у самого короля явилось
такое желание поговорить с ним, что его доктор Шенлейн счел нужным
представить Г<ервега>, королю.
В нескольких шагах от дворца в Берлине жил банкир. Дочь этого банкира
была уже давно влюблена в Г<ервега >. Она его никогда не видала- и не имела
об нем никакого понятия, но она, читая его стихи, почувствовала в себе
призвание сделать его счастливым и в его лавровый венок вплести розу
семейного блаженства. Когда же она увидела его в первый раз на вечере,
который давал ее отец, она окончательно убедилась, что это он, и он в самом
деле сделался ее он.

[belkafoto.livejournal.com]

Предприимчивая и решительная девушка повела стремительно свою атаку.
Сначала двадцатичетырехлетний поэт отпрянул назад от мысли о браке, и притом
о браке с особой очень некрасивой, с несколько юнкерскими манерами и громким
голосом: будущность открывала перед ним обе половины парадных дверей, -
какой же тут семейный покой, какая жена!...Но дочь банкира открывала, с
своей стороны, в настоящем мешки червонцев, путешествие по Италии, Париж,
страсбургские пироги и Clos de Vougeot... Поэт был беден, как Ир. Жить у
Фоллена нельзя было вечно, - поколебался он, поколебался и... принял
предложение, забыв старику Фоллену (деду Фогта) сказать спасибо (470)
Эмма сама мне рассказывала, как подробно и отчетливо поэт вел
переговоры о приданом. Он даже прислал из Цюриха рисунки мебели, гардин и
тому подобное и требовал, чтоб все это было выслано прежде свадьбы, - так он
требовал. О любви нечего было и думать; ее надобно было чем-нибудь заменить.
Эмма поняла это и решилась упрочить свою власть иными средствами. Проведя
несколько времени в Цюрихе, она повезла мужа в Италию и потом поселилась с
ним в Париже. Там она отделала своему "шацу" 25 кабинет с мягкими диванами,
тяжелыми бархатными занавесами, дорогими коврами, бронзовыми статуэтками и
устроила целую жизнь пустой праздности;
ему это было ново и нравилось, а между тем талант его туск,
производительность исчезала; она сердилась за это, подстрекала его и в то же
время утягивала его больше и больше в буржуазный эпикуреизм 26.
Она была по-своему не глупа и имела гораздо больше силы и энергии, чем
он. Развитие ее было чисто немецкое, она бездну читала - но не то, что
нужно, училась всякой всячине - не доходя ни в чем до зенита. Отсутствие
женственной грации неприятно поражало в ней. От резкого голоса до угловатых
движений и угловатых черт лица, от холодных глаз до охотного низведения
разговора на двусмысленные предметы - у ней все было мужское. Она открыто
при всех волочилась за своим мужем так, как пожилые мужчины волочатся за
молоденькими девочками; она смотрела ему в глаза, указывала на него
взглядом, поправляла ему шейный платок, волосы и как-то возмутительно
нескромно хвалила его. При посторонних он конфузился, но в своем круге не
обращал на это никакого внимания, так, как занятый делом хозяин не замечает
усердия, с которым собака лижет ему сапоги и ласкается к нему. У них бывали
и сцены иногда из-за этого, после ухода гостей; но на другой день влюбленная
Эмма снова начинала ту же травлю любовью, и он снова выносил ее из-за
удобств жизни и из-за ее обо всем пекущейся опеки. (471)
До чего она избаловала своего миньона 27, всего лучше покажет следующий
анекдот.

[belkafoto.livejournal.com]

Раз после обеда заходит к ним Ив. Тургенев. Он застает Г<ервега>,
лежащего на диване. Эмма терла ему ногу и остановилась.
- Что ж ты перестала - продолжай, - сказал устало поэт.
- Вы больны? - спросил Тургенев.
- Нет, нисколько, но это очень приятно... Ну, что нового?
Они продолжали разговаривать, - Эмма потирать ноги.
Уверенная в том, что все удивляются ее мужу, она беспрестанно болтала о
нем, не замечая ни того, что это очень было скучно, ни того, что она ему
вредила анекдотами об его слабонервности и капризной требовательности. Для
нее все это казалось бесконечно милым и достойным запечатлеться на веки
веков в людской памяти - других это возмущало.
- Георг у меня страшный эгоист и баловень (zu ver-Wohnt 28), -
говаривала она, - но кто ж и имеет больше Прав на баловство? Все великие
поэты были вечно капризными детьми, и их всех баловали... На днях он купил
мне превосходную камелию; дома ему так стало жаль ее отдать, что он даже не
показал мне ее и спрятал в свой шкап и держал ее там, пока она совсем
завяла, - so kindisch!.. 29
Это - слово в слово ее разговор.
Этим идолопоклонством Эмма довела своего Георга до края бездны, он и
упал в нее и, если не погиб, все же покрыл себя стыдом и позором.
Шум февральской революции разбудил Германию. Говор, ропот, биение
сердца слышались с разных концов единого и разделенного на тридцать девять
частей германского отечества. В Париже немецкие работники составили клуб и
обдумывали, что сделать. Временное правительство ободряло их - не на
восстание, а на удаление из Франции: им что-то и от французских работников
не спалось. После напутственного благословения Флокона и крепкого словца о
тиранах и деспотах Коссидьера, - конечно, (472) могло случиться, - этих
бедняков и расстреляют, и повесят, их бросят лет на двадцать в казематы, -
это было не их дело.
Баденская экспедиция была решена - но кому же быть освободителем, кому
вести эту новую armee du Rhiri, состоящую из несколько сот мирных работников
и подмастерий? Кому же, думала Эмма, как не великому поэту: лиру за спину и
меч в руки, на "боевом коне", о котором он мечтал в своих стихах. Он будет
петь после битв и побеждать после песен; его выберут диктатором, он будет в
сонме царей и им продиктует волю своей Германии; в Берлине, Unter den
Linden, поставят его статую, и ее будет видно из дому старого банкира; века
будут воспевать его и - в этих песнопениях... быть может, не забудут добрую,
самоотверженную Эмму, которая оруженосцем, пажом, денщиком провожала его,
берегла его in der Schwertfahrt! 30 И она заказала себе у Юмана Rue neuve
des Petits Champs военную амазонку из трех национальных цветов, черного,
красного и золотого - и купила себе черный бархатный берет с кокардой тех же
цветов.
Через приятелей Эмма указала работникам на поэта; не имея никого в виду
и вспоминая песни Гервега, звавшие к восстанию, они выбрали его своим
начальником. Эмма уговорила его принять это звание.
На каком основании эта женщина втолкнула человека, которого так любила,
в это опасное положение? Где, в чем, когда показал он то присутствие духа,
то вдохновение обстоятельствами, которое дает лицу власть над ними, то
быстрое соображение, то ясновидение и тот задор, наконец, без которого
нельзя ни хирургу делать операцию, ни партизану начальствовать отрядом?! Где
у этого расслабленного была сила одну часть нерв поднять до удвоенной
деятельности, а другую перевязать до бесчувственности? В ней самой была и
решимость и самообладание, - тем непростительнее, что она не вспомнила, как
он вздрагивал от малейшего шума, бледнел от всякой нечаянности, как он падал
духом от малейшей физической боли и терялся перед всякой опасностью. Зачем
же она вела его на страшный искус, в котором притворяться нельзя, в котором
не спасешься ни прозой, ни стихами, где, с одной сто(473)роны, лавровый
венок веял могилой, а с другой - бегство и позорный столб?

Georg Friedrich Rudolph Theodor Herwegh

[belkafoto.livejournal.com]

Георг Гервег (Георг Хервег, нем. Georg Friedrich Rudolph Theodor Herwegh, 31 мая 1817, Штутгарт — 7 апреля 1875, Баден-Баден) — немецкий революционно-демократический поэт и публицист.

Его отец был состоятельным трактирщиком в Вюртемберге, оставшимся в памяти гурманов чуть ли не вторым Вателем. В детстве болезненный и хилый, страдающий «пляской святого Витта», Георг был отправлен в пансион к родным. В 15 лет его определили в духовную семинарию в Маульбронне.

Призыв к действию (сборник «Стихи живого человека», нем. Gedichte eines Lebendigen, 1841—1843) имел неслыханный по тем временам резонанс, обусловленный пафосом требования духовных и политических свобод, политической активности поэта (стихотворение «Партия», 1842). Литературными образцами для Гервега были Платен, Гёльдерлин, Шиллер, Шелли, Беранже.

Сотрудничал в «Рейнской газете», «Немецко-французских ежегодниках», издаваемых Марксом и Энгельсом. Тем не менее, оставался на индивидуалистических-анархистских позициях. Маркс не терпел и осуждал политический дилетантизм Гервега, что привело к полному их разрыву[1].

Поздняя лирика Гервега оказала значительное влияние на социал-демократическую поэзию, на формирование и развитие социалистической поэзии, например, Вайнерт и др.

С 1845 года жил в Париже. Участник революции 1848 года в Германии.

Re: Georg Friedrich Rudolph Theodor Herwegh

[belkafoto.livejournal.com]

Частная жизнь

В 1843 году женился на Эмме Зигмунд (1817—1904), дочери богатого купца-оптовика, придворного поставщика шёлковых тканей (у Герцена — банкира). В донжуанском списке Гервега были красивейшие женщины Европы: например, мадам д’Агу — возлюбленная композитора Листа.

Есть разные версии того, был ли Гервег любовником жены А. И. Герцена Натальи[2][3]. Известно, что Гервег тщетно вызывал соперника на дуэль. Герцен уклонился от дуэли, но не из трусости, а из презрения к Гервегу[2]. Позже Жена Гервега Эмма открыто предлагала себя в любовницы русскому барину, но Герцен отказался[2].

[belkafoto.livejournal.com]

После Февральской революции в Париже в 1848 году Гервег стал президентом Немецкого демократического общества в Париже и Немецкого демократического легиона.

Несмотря на все возражения и советы Карла Маркса и Фридриха Энгельса, он и небольшой вооруженный отряд бросились на помощь радикальным демократическим повстанцам вокруг Фридриха Хеккера в Бадене во время Мартовской революции (см. Также Баденскую революцию). 27 апреля 1848 года Германский демократический легион потерпел поражение от вюртембергских войск в сражении под Доссенбахом (близ Шопфхайма). «Фрайшар» Фридриха Хеккера, так называемый взвод Хеккера, уже был разбит и уничтожен неделей ранее в сражении на Шайдеке возле Кандерна в Шварцвальде, не соединившись с «Фрайшаром» Гервега.

После этого поражения Гервегу снова пришлось бежать. Трактирщик из Карсау отправил Георга Гервега и Эмму Хервег в поле в рабочей одежде, чтобы замаскироваться, и помог им вечером сбежать в Райнфельден в Швейцарии в навозной тележке - и снова его побег закончился в Швейцарии.[8] Его небольшое восстание в поддержку радикального демократического движения в Великом герцогстве Бадене в конечном итоге привело к разрыву с основоположниками научного социализма.

Во время последующей поездки во Францию ​​он познакомился с Александром Герценом и Иваном Сергеевичем Тургеневым. В начале 1850-х годов дом Гервега в Цюрихе был местом встреч таких людей, как Рихард Вагнер, Готфрид Земпер, Вильгельм Рюстоу и Ференц Лист. Там же он расстался с Александром Герценом, чью жену Наталью Гервег страстно любила. В это время он работал в швейцарской либеральной прессе и анонимно в сатирическом журнале Kladderadatsch.

В 1863 году Гервег стал уполномоченным представителем недавно основанной Всеобщей немецкой рабочей ассоциации (ADAV) в Швейцарии. ADAV была первой организацией-предшественницей того, что позже стало Социал-демократической партией Германии (СДПГ).

[belkafoto.livejournal.com]

Чтобы основать АДАВ, Гервег в 1863 году написал «Федеральную песню» как гимн революционному пролетариату. Ниже приведены последние три из двенадцати стихов песни завета:

Человек труда, проснулся!
И осознай свою силу!
Все колеса стоят неподвижно.
Если твоя сильная рука этого хочет.

Ваша толпа преследователей побледнела,
Когда ты, устав от своего бремени,
Поставьте плуг в угол.
Когда звонишь: Хватит!

Разорвите двойное ярмо надвое!
Разрушьте тяжелое положение рабства!
Разрушьте рабство необходимости!
Хлеб – это свобода, свобода – это хлеб!

Федеральная песня была запрещена очень быстро, и ее можно было незаконно распространять только в течение многих лет. Тем не менее, она и по сей день считается одной из самых известных песен борьбы немецких рабочих.

Гервег подружился с основателем ADAV Фердинандом Лассалем, который убеждал его написать «Федеральную песню», а Гансом фон Бюловом положить ее на музыку,[9][10] и от которого он позже расстался из-за своего умеренного, более Ориентированная на реформы и соответствующая государству позиция далека. Он также снова отдалился от ADAV.
Вернуться в Германию

В 1866 году Гервег вернулся в Германию в качестве соратника Первого Интернационала и представителя интересов рабочего класса и в том же году был назначен почётным корреспондентом Первого Интернационала.

В 1869 году Гервег присоединился к Марксистско-революционной социал-демократической рабочей партии (СДАП), основанной Августом Бебелем и Вильгельмом Либкнехтом, которая в 1875 году объединилась с АДАВ.

Гервег стал постоянным сотрудником социал-демократической газеты Der Volksstaat и на этой должности публиковал свои самые резкие политические стихи. В нем он осудил прусский милитаризм, франко-прусскую войну 1870/71 года и Германскую империю.

[belkafoto.livejournal.com]

Вскоре его стали обвинять уже не только в бегстве, но в растрате и
утайке общественных денег. Я думаю, что деньги не были присвоены им, но
также уверен и в том, что они беспорядочно бросались и долею на ненужные
прихоти воинственной четы. П. А<нненков> был свидетелем, как закупались
начиненные трюфлями индейки, паштеты у Шеве и укладывались вина и прочее в
путевую карету генерала. Деньги были даны Флоконом по распоряжению
Временного правительства; в самой сумме их престранные варьяции: французы
говорили о 30 000 франков, Гер<вег> уверял, что он не получал и половины, но
что правительство заплатило за проезд по железной дороге. К этому обвинению
возвратившиеся инсургенты прибавляли, что в Страсбурге, куда они добрались,
оборванные, голодные и без гроша денег после поражения, они обратились к
Гер<вегу> за помощью - и получили отказ, Эмма даже не допустила их до него -
в то время как он жил в богатом отеле... "и носил желтые сафьяновые туфли".
Почему они именно это считали признаком роскоши, не знаю. Но о желтых туфлях
я слышал десять раз.
Все это случилось как во сне. В начале марта освободители in spe еще
пировали в Париже; в половине мая они, разбитые, переходили французскую
границу. Г<ервег>, образумившись в Париже, увидел, что прежняя (475) садовая
дорожка к славе засыпана... действительность сурово напомнила ему о его
границе; он понял, что его положение - поэта своей жены и бежавшего с поля
диктатора - было неловко... Ему приходилось переродиться или идти ко дну.
Мне казалось (и вот где худшая ошибка моя), что мелкая сторона его характера
переработается. Мне казалось, что я могу ему помочь в этом - больше, чем
кто-нибудь.

[belkafoto.livejournal.com]

К концу 1848 года Г<ервег> стал у нас бывать почти всякий вечер - дома
ему было скучно. Действительно, Эмма ему страшно мешала. Она воротилась из
баденской экспедиции тою же, как поехала; внутреннего раздумья о случившемся
у нее не было; она была по-прежнему влюблена, довольна, болтлива - как будто
они возвратились после победы - по крайней мере без ран на спине. Ее
заботило одно - недостаток денег и положительная надежда вскоре их не иметь
совсем. Революция, которой она так неудачно помогла, не освободила Германию,
не покрыла лаврами чело поэта, но разорила вконец старика банкира, ее отца.
(476)
Она постоянно старалась рассеять мрачные мысли мужа, ей и в голову не
приходило, что он только этими грустными мыслями и может спастись.
Внешней, подвижной Эмме не было потребности на эту внутреннюю, глубокую
и, по-видимому, приносящую одну боль работу. Она принадлежала к тем
несложным натурам в два темпа, которые рубят своим entweder oder 32 всякий
гордиев узел - с правой или с левой стороны, все равно, - лишь бы как-нибудь
отделаться и снова торопиться - куда? этого-то они и сами не знают; она
врывалась середь речи или с анекдотом, или с дельным замечанием, но
дельность которого была низшего порядка. Уверенная, что между нами никто не
был одарен таким практическим смыслом, как она, и вместо того чтоб из
кокетства скрывать свою деловую смышленость, она кокетничала ею. Притом
надобно сказать, что она серьезного практического смысла нигде не показала.
Хлопотать, говорить о ценах и кухарках, о мебели и материях - очень далеко
от дельного приложения. У нее в доме все шло безумным образом, потому что
все было подчинено ее мономании; она постоянно жила sur Ie qui vive 33,
смотрела в глаза мужу и подчиняла все существенные необходимости жизни и
даже здоровья и воспитания детей его капризам.
Г<ервег>, естественно, рвался из дома и искал у нас гармоничного покоя.
Он видел в нас какую-то идеальную .семью, в которой он все любил, всему
поклонялся - детям столько же, сколько нам. Он мечтал о том, как бы уехать с
нами куда-нибудь вдаль - и оттуда спокойно досматривать пятое действие
темной европейской трагедии.

[belkafoto.livejournal.com]

И при всем этом, кроме одинакового или очень близкого пониманья общих
дел, в нас мало было сходного.
Г<ервег> как-то сводил все на свете на себя; он отдавался своекорыстно,
искал внимания, робко-самолюбиво был неуверен в себе и в то же время был
уверен в своем превосходстве. Все это вместе заставляло его кокетничать,
капризничать, быть иногда преднамеренно печальным, внимательным или
невнимательным. Ему был постоянно нужен проводник, наперсник, друг и раб
вместе (именно такой, как Эмма), который бы мог выносить (477) холодность и
упреки, когда его служба не нужна, и который при первом знаке готов снова
броситься сломя голову и делать с улыбкой и покорностью, что прикажут.
И я искал любви и дружбы, искал сочувствия, даже .рукоплесканий, и
вызывал их, но этой женски-кошачьей игры в depit 34 и объяснения, этой
вечной жажды внимания, холенья никогда во мне не было. Может, непринужденная
истинность, излишняя самонадеянность и здоровая простота моего поведения,
laisser aller 35 происходило тоже от самолюбия, может быть, я им накликал
беды на свою голову, но оно так. В смехе и горе, в любви и общих интересах я
отдавался искренно и мог наслаждаться и горевать, не думая о себе. С
крепкими мышцами и нервами я стоял независимо и самобытно и был готов горячо
подать другому руку - но сам не просил, как милостыни, ни помощи, ни опоры.
При такой противоположности нельзя себе представить, чтобы между мной и
Г<ервегом> не бывали иногда неприятные столкновения. Но, во-первых, он со
мной был гораздо осторожнее, чем с другими, во-вторых, он меня совершенно
обезоруживал грустным сознанием, что он виноват. Он не оправдывался, но во
имя дружбы просил снисхождения к слабой натуре, которую он сам знал и
осуждал. Я играл роль какого-то опекуна, защищал его от других и делал ему
замечания, которым он подчинялся. Его покорность сильно не нравилась Эмме -
она ревниво подтрунивала над этим.
Наступил 1849 год.

КРУЖЕНИЕ СЕРДЦА

[belkafoto.livejournal.com]

III. КРУЖЕНИЕ СЕРДЦА




Мало-помалу в 1849 я стал замечать в Г<ервеге> разные перемены. Его
неровный нрав сделался еще больше неровным. На него находили припадки
невыносимой грусти и бессилия. Отец его жены окончательно потерял состояние;
спасенные остатки были нужны другим членам семейства - бедность грубее
стучалась в двери поэта... он -не мог думать о ней, не содрогаясь и (478) не
теряя всякого мужества. Эмма выбивалась из сил - занимала направо и налево,
забирала в долг, продавала вещи... и все это для того, чтоб он не заметил
настоящего положения дел. Она отказывала не только себе в вещах необходимых
- но не шила детям белья для того, чтоб он обедал у "Провансальских братии"
и покупал себе вздор. Он брал у нее деньги, не зная, откуда они, и не желая
знать. Я с ней бранился за это, я говорил, что она губит его, намекал ему -
он упорно не понимал, а она сердилась, и все шло по-старому.
Хоть он и боялся бедности до смешного, тем не меньше причина его тоски
была не тут.
В его плаче о себе постоянно возвращалась одна нота, которая наконец
стала мне надоедать; я с досадой слушал вечное повторение жалоб Г<ервега> на
свою слабость, сопровождаемое упреками в том, что мне не нужен ни привет, ни
ласка, а что он вянет и гибнет без близкой руки, что он так одинок и
несчастен, что хотел бы умереть; что он- глубоко уважает Эмму, но что его
нежная, иначе настроенная душа сжимается от ее крутых, резких прикосновений
и "даже от ее громкого голоса". Затем следовали страстные уверения "в дружбе
ко мне... В этом лихорадочном и нервном состоянии я стал разглядывать
чувство, испугавшее меня - за него столько же, сколько за меня. Мне
казалось, что его дружба к Natalie принимает больше страстный характер...
Мне было нечего делать, я молчал и с грустью начинал предвидеть, что этим
путем мы быстро дойдем до больших бед и что в нашей жизни что-нибудь да
разобьется... Разбилось все.

[belkafoto.livejournal.com]

Постоянная речь об отчаянии, постоянная молитва о внимании, о теплом
слове, зависимость от него - и плач, плач - lace это сильно действовало на
женщину, едва вышедшую из трудно приобретенной гармонии и страдавшую от
глубоко трагической среды, в которой мылили.
- У тебя есть отшибленный уголок, - говорила мне Natalie, - и к твоему
характеру это очень идет; ты не понимаешь тоску по нежному вниманию матери,
друга, сестры, которая так мучит Г<ервега>. Я его понимаю, потому что сама
это чувствую... Он - большой ребенок, а ты совершеннолетний, его можно
безделицей разогорчить и сделать счастливым. Он умрет от холодного слова,
его надобно щадить,.. зато какой бесконечной благодар(479)ностью он
благодарит за малейшее внимание, за теплоту, за участие...
Неужели?.. Но нет, он сам оказал бы мне, прежде чем говорить с нею... и
я свято хранил его тайну и не касался до нее ни одним словом, жалея, что он
со мной не говорит...
Можно беречь тайну, не вверяя ее никому, но только никому. Если он
говорил о своей любви, он не мог молчать с человеком, с которым жил в такой
душевной близости, и тайну, так близко касающуюся до него - стало, он не
говорил. Я забыл на это время старый роман под заглавием "Армяний"!
...В конце 1849 я поехал из Цюриха в Париж, хлопотать о деньгах моей
матери, остановленных русским правительством. С Г<ервегом> мы расстались,
уезжая из Женевы. На пути я зашел к нему в Берне.
Я его застал читающего по корректурным листкам отрывки из "Vom andern
Lifer" Симону Триерскому. Он бросился ко мне, как будто мы месяцы не
видались. Я ехал вечером в тот же день - он не отходил от меня ни на одну
минуту, снова и снова повторяя слова самой восторженной и страстной дружбы.
Зачем он тогда не нашел силы прямо и открыто рассказать мне свою исповедь?..
Я был мягко настроен тогда, все бы пошло человечественно.

[belkafoto.livejournal.com]

Он проводил меня на почтовый двор, простился и, прислонясь к воротам, в
которые выезжает почтовая карета, остался, утирая слезы... Это чуть ли не
была последняя минута, в которую я еще в самом деле любил этого человека...
Думая всю ночь, я тогда только дошел до одного слова, не выходившего из
головы: "Несчастие, несчастие!.. Что-то выйдет из этого?"
Мать моя вскоре уехала из Парижа, я останавливался у Эммы, но, в
сущности, был совершенно один. Это одиночество было" мне необходимо; мне
надобно было одному вдуматься, что делать. Письмо от Natalie, в котором она
говорила о своем сочувствии к Г<ервегу>, дало мне повод, и я решился писать
к ней. Письмо мое было печально, но спокойно; я ее просил тихо, внимательно
исследовать свое сердце и быть откровенной с собой и со мной; я ей
напоминал, что мы слишком связаны всем былым и всею жизнию, чтоб что-нибудь
не договаривать. (480)
"От тебя письмо от 9-го, - писала Natalie (это письмо осталось, почти
все остальные сожжены во время Coup dEtat), и я тоже сижу и думаю только:
"Зачем это?" И плачу, и плачу. Может, я виновата во всем; может, недостойна
жить - но я чувствую себя так, как писала как-то тебе вечером, оставшись
одна. Чиста перед тобой и перед всем светом, я не слыхала ни одного упрека в
душе моей. В любви моей к тебе мне жилось, как в божьем мире, не в ней - так
и негде, казалось мне. Выбросить меня из этого мира - куда же? - надобно
переродиться. Я с ней, как с природой, нераздельна, из нее я опять в нее. Я
ни на одну минуту не чувствовала иначе. Мир широкий, богатый, я" не знаю
богаче внутреннего мира, может слишком широкий, слишком расширивший мое
существо, его потребности, - в этой полноте бывали минуты, и они бывали с
самого начала нашей жизни вместе, в которые незаметно, там где-то на дне, в
самой глубине души что-то, как волосок тончайший, мутило душу, а потом опять
все становилось светло".
"Эта неудовлетворенность, что-то оставшееся незанятым, заброшенным, -
пишет Natalie в другом письме, - искало иной симпатии и нашло ее в дружбе к
Г<ервегу>".

[belkafoto.livejournal.com]

В длинных разговорах того времени одна вещь удивила меня, и я ее
исследовал несколько раз и всякий раз убеждался, что я .прав. Вместе с
оставшейся горячей симпатией к Г<ервегу> Natalie словно свободнее вздохнула,
вышедши из крута какого-то черного волшебства; она боялась его, она
чувствовала, что в его душе есть темные силы, ее пугал его бесконечный
эгоизм, и она искала во мне оплота и защиту.
Ничего не зная о мой переписке с Natalie, Г<ервег> понял что-то
недоброе в моих письмах. Я действительно, помимо другого, был очень
недоволен им. Эмма рвалась, плакала, старалась ему угодить, доставала
деньги, - он или не отвечал на ее письма, или писал колкости и требовал еще
и еще денег. Письма его ко мне, сохранившиеся! у меня, скорее похожи на
письма встревоженного любовника, чем на дружескую переписку. Он со слезами
упрекает меня в холодности; он умоляет не покидать его; он не может жить без
меня, без прежнего полного, безоблачного сочувствия; он проклинает
недоразумения и вмешательство "безумной женщины" (то есть Эммы); он жаждет
начать новую жизнь, - жизнь вдали, жизнь с нами - и снова называет меня
отцом, братом, близнецом.
На все это я писал ему на разные лады: "Подумай, можешь ли ты начать
новую жизнь, можешь ли стряхнуть с себя... порчу, растленную цивилизацию", -
и раза два напомнил Алеко, которому старый цыган говорит:. <0ставь нас,
гордый человек, ты для одного себя хочешь свободы!"
Он отвечал на это упреками и слезами, но не проговорился. Его письма
1850 и первые разговоры в Ницце служат страшным обличительным документом...
чего? Об(482)мана, коварства, лжи? " Нет; да это было бы и не ново, - а той
слабодушной двойственности, в которой я много раз обвинял западного
человека. Перебирая часто все подробности печальной драмы нашей, я всегда
останавливался с изумлением, как "этот человек ни разу, ни одним словом, ни
одним прямым движением души не обличил себя. Каким образом, чувствуя
невозможность быть со мною откровенным, он старался дальше и дальше входить
в близость со мной, касался в разговоре тех заповедных сторон души, которых
без святотатства касается только полная и взаимная откровенность?

[belkafoto.livejournal.com]

С той минуты, с которой он угадал мое сомнение и не только промолчал,
но больше и больше уверял меня в своей дружбе, - и в то же время своим
отчаянием еще сильнее действовал на женщину, которой сердце было потрясено,
- с той минуты, с которой он начал со мною отрицательную ложь молчанием и
умолял ее (как я после узнал) не отнимать у него моей дружбы неосторожным
словом, - с той минуты начинается преступление.
Преступление!.. Да... и все последующие бедствия идут как простые
неминуемые последствия его, - идут, не останавливаясь гробами, идут, не
останавливаясь раскаяньем, потому что они - не наказание, а последствие;
идут за поколенье - по страшной несокрушимости совершившегося. Казнь
искупает, примиряет человека с собой, с другими, раскаяние искупает его, но
последствия идут своим страшным чередом. Для бегства от них религия выдумала
рай и его сени - монастырь.
...Меня выслали из Парижа и почти в то же время выслали и Эмму. Мы
собирались прожить год-два в Ницце, - тогда это была Италия, - и Эмма ехала
туда же. Через некоторое время, то есть к зиме, должна была приехать в Ниццу
моя мать и с нею Г<ервег>.
Зачем же я-то с N именно ехал в тот же город? Вопрос этот
приходил мне в голову и другим, но в сущности он мелок. Не говоря о том, что
куда бы я ни поехал, Г<ервег> мог также ехать, но неужели можно было
что-нибудь сделать, кроме оскорбления географическими и другими внешними
мерами?
Недели через две-три после своего приезда Г<ервег> принял вид Вертера в
последней степени отчаяния, и до того очевидно, что один русский лекарь,
бывший проездом в Ницце, был уверен, что у него начинается (483)
помешательство. Жена его являлась с заплаканными глазами - он с нею
обращался возмутительно. Она приходила часы целые плакать в комнату
N, и обе были уверены, что он не нынче-завтра бросится в море или
застрелится. Бледные щеки, взволнованный вид N и снова овладевавший
ею тревожный недосуг, даже в отношении к детям, показал мне ясно, что
делается внутри.
Еще не было сказано ни слова, но уже сквозь наружную тишину
просвечивало ближе и ближе что-то зловещее, похожее на беспрерывно
пропадающие и опять являющиеся две сверкающие точки на опушке леса и
свидетельствующие о близости зверя. Все быстро неслось к развязке. Ее
задержало рождение Ольги.