желал убить

[arbeka]

я искренно желал убить

((Про листывая язвительные буквы разбуженного декабристами - не верю.
За хорошо рас положенными словами, так и кажется раздражение "обманутого мужа".
Хотя первым, кто трахался "на стороне", был таки способный афтор.
И описание "немцев вообще" тоже кажется литературным.
Может ли ррреволюционер убить в себе об стенку писателя??
..............
"Обманутый" Пушкин писал бы иначе. Если бы ему вдруг вздумалось оголяться пред публикой.))
.................


"...Было время 15, я строго и страстно судил человека, разбившего мою
жизнь, было время, когда я искренно желал убить этого человека...

С тех пор
прошло семь лет; на (466) стоящий сын нашего века, я наносил желание мести и
охладил страстное воззрение долгим, беспрерывным разбором. В эти семь лет я
узнал и свой собственный предел и предел многих - и вместо ножа, - у меня в
руках скальпель, и вместо брани и проклятий - принимаюсь за рассказ из
психической .патологии.
За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в
своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне
навстречу.
- Да это вы? - оказал я наконец, смеясь и протягивая ему руки. - Можно
ли это?.. Узнать вас нельзя...
Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды.
Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный
поклонниками, сопровождаемый своей супругой, он отправлялся в покойном
дормезе из Парижа в баденский поход, да провозглашение германской
республики. Теперь он возвращался с поля битвы, преследуемый тучей
карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими... Разом изменилось все,
рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего,
виднелось разорение.
Когда я ехал из России, Огарев дал мне письмо к Г<ервегу>. Он его знал
во время его пущей славы. Всегда глубокий в деле мысли и искусства, Огарев
никогда не умел судить о людях. Для него все не скучные и не пошлые люди
были прекрасными и особенно все художники. Я застал Г<ервега> в тесной
дружбе с Бакуниным и Сазоновым и скоро познакомился больше фамильярно, чем
близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал
его, - о его несчастиях я читал в газетах. Почти накануне Июньских дней
приехал он в Париж и, встретив у меня первый дружеский прием после баденской
ошибки, стал чаще и чаще ходить к нам.

http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0140.shtml

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Постоянная речь об отчаянии, постоянная молитва о внимании, о теплом
слове, зависимость от него - и плач, плач - lace это сильно действовало на
женщину, едва вышедшую из трудно приобретенной гармонии и страдавшую от
глубоко трагической среды, в которой мылили.
- У тебя есть отшибленный уголок, - говорила мне Natalie, - и к твоему
характеру это очень идет; ты не понимаешь тоску по нежному вниманию матери,
друга, сестры, которая так мучит Г<ервега>. Я его понимаю, потому что сама
это чувствую... Он - большой ребенок, а ты совершеннолетний, его можно
безделицей разогорчить и сделать счастливым. Он умрет от холодного слова,
его надобно щадить,.. зато какой бесконечной благодар(479)ностью он
благодарит за малейшее внимание, за теплоту, за участие...
Неужели?.. Но нет, он сам оказал бы мне, прежде чем говорить с нею... и
я свято хранил его тайну и не касался до нее ни одним словом, жалея, что он
со мной не говорит...
Можно беречь тайну, не вверяя ее никому, но только никому. Если он
говорил о своей любви, он не мог молчать с человеком, с которым жил в такой
душевной близости, и тайну, так близко касающуюся до него - стало, он не
говорил. Я забыл на это время старый роман под заглавием "Армяний"!
...В конце 1849 я поехал из Цюриха в Париж, хлопотать о деньгах моей
матери, остановленных русским правительством. С Г<ервегом> мы расстались,
уезжая из Женевы. На пути я зашел к нему в Берне.
Я его застал читающего по корректурным листкам отрывки из "Vom andern
Lifer" Симону Триерскому. Он бросился ко мне, как будто мы месяцы не
видались. Я ехал вечером в тот же день - он не отходил от меня ни на одну
минуту, снова и снова повторяя слова самой восторженной и страстной дружбы.
Зачем он тогда не нашел силы прямо и открыто рассказать мне свою исповедь?..
Я был мягко настроен тогда, все бы пошло человечественно.