желал убить

[arbeka]

я искренно желал убить

((Про листывая язвительные буквы разбуженного декабристами - не верю.
За хорошо рас положенными словами, так и кажется раздражение "обманутого мужа".
Хотя первым, кто трахался "на стороне", был таки способный афтор.
И описание "немцев вообще" тоже кажется литературным.
Может ли ррреволюционер убить в себе об стенку писателя??
..............
"Обманутый" Пушкин писал бы иначе. Если бы ему вдруг вздумалось оголяться пред публикой.))
.................


"...Было время 15, я строго и страстно судил человека, разбившего мою
жизнь, было время, когда я искренно желал убить этого человека...

С тех пор
прошло семь лет; на (466) стоящий сын нашего века, я наносил желание мести и
охладил страстное воззрение долгим, беспрерывным разбором. В эти семь лет я
узнал и свой собственный предел и предел многих - и вместо ножа, - у меня в
руках скальпель, и вместо брани и проклятий - принимаюсь за рассказ из
психической .патологии.
За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в
своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне
навстречу.
- Да это вы? - оказал я наконец, смеясь и протягивая ему руки. - Можно
ли это?.. Узнать вас нельзя...
Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды.
Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный
поклонниками, сопровождаемый своей супругой, он отправлялся в покойном
дормезе из Парижа в баденский поход, да провозглашение германской
республики. Теперь он возвращался с поля битвы, преследуемый тучей
карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими... Разом изменилось все,
рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего,
виднелось разорение.
Когда я ехал из России, Огарев дал мне письмо к Г<ервегу>. Он его знал
во время его пущей славы. Всегда глубокий в деле мысли и искусства, Огарев
никогда не умел судить о людях. Для него все не скучные и не пошлые люди
были прекрасными и особенно все художники. Я застал Г<ервега> в тесной
дружбе с Бакуниным и Сазоновым и скоро познакомился больше фамильярно, чем
близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал
его, - о его несчастиях я читал в газетах. Почти накануне Июньских дней
приехал он в Париж и, встретив у меня первый дружеский прием после баденской
ошибки, стал чаще и чаще ходить к нам.

http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0140.shtml

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Он проводил меня на почтовый двор, простился и, прислонясь к воротам, в
которые выезжает почтовая карета, остался, утирая слезы... Это чуть ли не
была последняя минута, в которую я еще в самом деле любил этого человека...
Думая всю ночь, я тогда только дошел до одного слова, не выходившего из
головы: "Несчастие, несчастие!.. Что-то выйдет из этого?"
Мать моя вскоре уехала из Парижа, я останавливался у Эммы, но, в
сущности, был совершенно один. Это одиночество было" мне необходимо; мне
надобно было одному вдуматься, что делать. Письмо от Natalie, в котором она
говорила о своем сочувствии к Г<ервегу>, дало мне повод, и я решился писать
к ней. Письмо мое было печально, но спокойно; я ее просил тихо, внимательно
исследовать свое сердце и быть откровенной с собой и со мной; я ей
напоминал, что мы слишком связаны всем былым и всею жизнию, чтоб что-нибудь
не договаривать. (480)
"От тебя письмо от 9-го, - писала Natalie (это письмо осталось, почти
все остальные сожжены во время Coup dEtat), и я тоже сижу и думаю только:
"Зачем это?" И плачу, и плачу. Может, я виновата во всем; может, недостойна
жить - но я чувствую себя так, как писала как-то тебе вечером, оставшись
одна. Чиста перед тобой и перед всем светом, я не слыхала ни одного упрека в
душе моей. В любви моей к тебе мне жилось, как в божьем мире, не в ней - так
и негде, казалось мне. Выбросить меня из этого мира - куда же? - надобно
переродиться. Я с ней, как с природой, нераздельна, из нее я опять в нее. Я
ни на одну минуту не чувствовала иначе. Мир широкий, богатый, я" не знаю
богаче внутреннего мира, может слишком широкий, слишком расширивший мое
существо, его потребности, - в этой полноте бывали минуты, и они бывали с
самого начала нашей жизни вместе, в которые незаметно, там где-то на дне, в
самой глубине души что-то, как волосок тончайший, мутило душу, а потом опять
все становилось светло".
"Эта неудовлетворенность, что-то оставшееся незанятым, заброшенным, -
пишет Natalie в другом письме, - искало иной симпатии и нашло ее в дружбе к
Г<ервегу>".