желал убить

[arbeka]

я искренно желал убить

((Про листывая язвительные буквы разбуженного декабристами - не верю.
За хорошо рас положенными словами, так и кажется раздражение "обманутого мужа".
Хотя первым, кто трахался "на стороне", был таки способный афтор.
И описание "немцев вообще" тоже кажется литературным.
Может ли ррреволюционер убить в себе об стенку писателя??
..............
"Обманутый" Пушкин писал бы иначе. Если бы ему вдруг вздумалось оголяться пред публикой.))
.................


"...Было время 15, я строго и страстно судил человека, разбившего мою
жизнь, было время, когда я искренно желал убить этого человека...

С тех пор
прошло семь лет; на (466) стоящий сын нашего века, я наносил желание мести и
охладил страстное воззрение долгим, беспрерывным разбором. В эти семь лет я
узнал и свой собственный предел и предел многих - и вместо ножа, - у меня в
руках скальпель, и вместо брани и проклятий - принимаюсь за рассказ из
психической .патологии.
За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в
своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне
навстречу.
- Да это вы? - оказал я наконец, смеясь и протягивая ему руки. - Можно
ли это?.. Узнать вас нельзя...
Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды.
Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный
поклонниками, сопровождаемый своей супругой, он отправлялся в покойном
дормезе из Парижа в баденский поход, да провозглашение германской
республики. Теперь он возвращался с поля битвы, преследуемый тучей
карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими... Разом изменилось все,
рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего,
виднелось разорение.
Когда я ехал из России, Огарев дал мне письмо к Г<ервегу>. Он его знал
во время его пущей славы. Всегда глубокий в деле мысли и искусства, Огарев
никогда не умел судить о людях. Для него все не скучные и не пошлые люди
были прекрасными и особенно все художники. Я застал Г<ервега> в тесной
дружбе с Бакуниным и Сазоновым и скоро познакомился больше фамильярно, чем
близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал
его, - о его несчастиях я читал в газетах. Почти накануне Июньских дней
приехал он в Париж и, встретив у меня первый дружеский прием после баденской
ошибки, стал чаще и чаще ходить к нам.

http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0140.shtml

Comments

КРУЖЕНИЕ СЕРДЦА

[belkafoto.livejournal.com]

III. КРУЖЕНИЕ СЕРДЦА




Мало-помалу в 1849 я стал замечать в Г<ервеге> разные перемены. Его
неровный нрав сделался еще больше неровным. На него находили припадки
невыносимой грусти и бессилия. Отец его жены окончательно потерял состояние;
спасенные остатки были нужны другим членам семейства - бедность грубее
стучалась в двери поэта... он -не мог думать о ней, не содрогаясь и (478) не
теряя всякого мужества. Эмма выбивалась из сил - занимала направо и налево,
забирала в долг, продавала вещи... и все это для того, чтоб он не заметил
настоящего положения дел. Она отказывала не только себе в вещах необходимых
- но не шила детям белья для того, чтоб он обедал у "Провансальских братии"
и покупал себе вздор. Он брал у нее деньги, не зная, откуда они, и не желая
знать. Я с ней бранился за это, я говорил, что она губит его, намекал ему -
он упорно не понимал, а она сердилась, и все шло по-старому.
Хоть он и боялся бедности до смешного, тем не меньше причина его тоски
была не тут.
В его плаче о себе постоянно возвращалась одна нота, которая наконец
стала мне надоедать; я с досадой слушал вечное повторение жалоб Г<ервега> на
свою слабость, сопровождаемое упреками в том, что мне не нужен ни привет, ни
ласка, а что он вянет и гибнет без близкой руки, что он так одинок и
несчастен, что хотел бы умереть; что он- глубоко уважает Эмму, но что его
нежная, иначе настроенная душа сжимается от ее крутых, резких прикосновений
и "даже от ее громкого голоса". Затем следовали страстные уверения "в дружбе
ко мне... В этом лихорадочном и нервном состоянии я стал разглядывать
чувство, испугавшее меня - за него столько же, сколько за меня. Мне
казалось, что его дружба к Natalie принимает больше страстный характер...
Мне было нечего делать, я молчал и с грустью начинал предвидеть, что этим
путем мы быстро дойдем до больших бед и что в нашей жизни что-нибудь да
разобьется... Разбилось все.