желал убить

[arbeka]

я искренно желал убить

((Про листывая язвительные буквы разбуженного декабристами - не верю.
За хорошо рас положенными словами, так и кажется раздражение "обманутого мужа".
Хотя первым, кто трахался "на стороне", был таки способный афтор.
И описание "немцев вообще" тоже кажется литературным.
Может ли ррреволюционер убить в себе об стенку писателя??
..............
"Обманутый" Пушкин писал бы иначе. Если бы ему вдруг вздумалось оголяться пред публикой.))
.................


"...Было время 15, я строго и страстно судил человека, разбившего мою
жизнь, было время, когда я искренно желал убить этого человека...

С тех пор
прошло семь лет; на (466) стоящий сын нашего века, я наносил желание мести и
охладил страстное воззрение долгим, беспрерывным разбором. В эти семь лет я
узнал и свой собственный предел и предел многих - и вместо ножа, - у меня в
руках скальпель, и вместо брани и проклятий - принимаюсь за рассказ из
психической .патологии.
За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в
своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне
навстречу.
- Да это вы? - оказал я наконец, смеясь и протягивая ему руки. - Можно
ли это?.. Узнать вас нельзя...
Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды.
Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный
поклонниками, сопровождаемый своей супругой, он отправлялся в покойном
дормезе из Парижа в баденский поход, да провозглашение германской
республики. Теперь он возвращался с поля битвы, преследуемый тучей
карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими... Разом изменилось все,
рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего,
виднелось разорение.
Когда я ехал из России, Огарев дал мне письмо к Г<ервегу>. Он его знал
во время его пущей славы. Всегда глубокий в деле мысли и искусства, Огарев
никогда не умел судить о людях. Для него все не скучные и не пошлые люди
были прекрасными и особенно все художники. Я застал Г<ервега> в тесной
дружбе с Бакуниным и Сазоновым и скоро познакомился больше фамильярно, чем
близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал
его, - о его несчастиях я читал в газетах. Почти накануне Июньских дней
приехал он в Париж и, встретив у меня первый дружеский прием после баденской
ошибки, стал чаще и чаще ходить к нам.

http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0140.shtml

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

И при всем этом, кроме одинакового или очень близкого пониманья общих
дел, в нас мало было сходного.
Г<ервег> как-то сводил все на свете на себя; он отдавался своекорыстно,
искал внимания, робко-самолюбиво был неуверен в себе и в то же время был
уверен в своем превосходстве. Все это вместе заставляло его кокетничать,
капризничать, быть иногда преднамеренно печальным, внимательным или
невнимательным. Ему был постоянно нужен проводник, наперсник, друг и раб
вместе (именно такой, как Эмма), который бы мог выносить (477) холодность и
упреки, когда его служба не нужна, и который при первом знаке готов снова
броситься сломя голову и делать с улыбкой и покорностью, что прикажут.
И я искал любви и дружбы, искал сочувствия, даже .рукоплесканий, и
вызывал их, но этой женски-кошачьей игры в depit 34 и объяснения, этой
вечной жажды внимания, холенья никогда во мне не было. Может, непринужденная
истинность, излишняя самонадеянность и здоровая простота моего поведения,
laisser aller 35 происходило тоже от самолюбия, может быть, я им накликал
беды на свою голову, но оно так. В смехе и горе, в любви и общих интересах я
отдавался искренно и мог наслаждаться и горевать, не думая о себе. С
крепкими мышцами и нервами я стоял независимо и самобытно и был готов горячо
подать другому руку - но сам не просил, как милостыни, ни помощи, ни опоры.
При такой противоположности нельзя себе представить, чтобы между мной и
Г<ервегом> не бывали иногда неприятные столкновения. Но, во-первых, он со
мной был гораздо осторожнее, чем с другими, во-вторых, он меня совершенно
обезоруживал грустным сознанием, что он виноват. Он не оправдывался, но во
имя дружбы просил снисхождения к слабой натуре, которую он сам знал и
осуждал. Я играл роль какого-то опекуна, защищал его от других и делал ему
замечания, которым он подчинялся. Его покорность сильно не нравилась Эмме -
она ревниво подтрунивала над этим.
Наступил 1849 год.