желал убить

[arbeka]

я искренно желал убить

((Про листывая язвительные буквы разбуженного декабристами - не верю.
За хорошо рас положенными словами, так и кажется раздражение "обманутого мужа".
Хотя первым, кто трахался "на стороне", был таки способный афтор.
И описание "немцев вообще" тоже кажется литературным.
Может ли ррреволюционер убить в себе об стенку писателя??
..............
"Обманутый" Пушкин писал бы иначе. Если бы ему вдруг вздумалось оголяться пред публикой.))
.................


"...Было время 15, я строго и страстно судил человека, разбившего мою
жизнь, было время, когда я искренно желал убить этого человека...

С тех пор
прошло семь лет; на (466) стоящий сын нашего века, я наносил желание мести и
охладил страстное воззрение долгим, беспрерывным разбором. В эти семь лет я
узнал и свой собственный предел и предел многих - и вместо ножа, - у меня в
руках скальпель, и вместо брани и проклятий - принимаюсь за рассказ из
психической .патологии.
За несколько дней до 23 июня 1848, возвращаясь вечером домой, я нашел в
своей комнате какое-то незнакомое лицо, грустно и сконфуженно шедшее мне
навстречу.
- Да это вы? - оказал я наконец, смеясь и протягивая ему руки. - Можно
ли это?.. Узнать вас нельзя...
Это был Гервег, обритый, остриженный, без усов, без бороды.
Для него карта быстро перевернулась. Два месяца тому назад, окруженный
поклонниками, сопровождаемый своей супругой, он отправлялся в покойном
дормезе из Парижа в баденский поход, да провозглашение германской
республики. Теперь он возвращался с поля битвы, преследуемый тучей
карикатур, осмеянный врагами, обвиняемый своими... Разом изменилось все,
рухнулось все, и сквозь растреснувшиеся декорации, в довершение всего,
виднелось разорение.
Когда я ехал из России, Огарев дал мне письмо к Г<ервегу>. Он его знал
во время его пущей славы. Всегда глубокий в деле мысли и искусства, Огарев
никогда не умел судить о людях. Для него все не скучные и не пошлые люди
были прекрасными и особенно все художники. Я застал Г<ервега> в тесной
дружбе с Бакуниным и Сазоновым и скоро познакомился больше фамильярно, чем
близко. Осенью 1847 я уехал в Италию. Возвратившись в Париж, я не застал
его, - о его несчастиях я читал в газетах. Почти накануне Июньских дней
приехал он в Париж и, встретив у меня первый дружеский прием после баденской
ошибки, стал чаще и чаще ходить к нам.

http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0140.shtml

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

"Многое мешало мне сначала сблизиться с этим человеком. В нем не было
той простой, откровенной натуры, того полного abandon 16, который так идет
всему талант(467)ливому и сильному и который у нас почти неразрывен с
даровитостью. Он был скрытен, лукав, боялся других; он любил наслаждаться
украдкой; у него была какая-то не мужская изнеженность, жалкая зависимость
от мелочей, от удобств жиани и эгоизм без всяких границ, rucksichts-los 17,
доходивший до наивности цинизма. Во всем этом я вполовину винил не его
самого.
Судьба поставила возле .него женщину, которая своей мозговой любовью,
своим преувеличенным ухаживанием раздувала его эгоистические наклонности,
поддерживала его слабости, охорашивая их в его собственных глазах. До
женитьбы он был беден, - она принесла ему богатство, окружила его роскошью,
сделалась его нянькой, ключницей, сиделкой, ежеминутной необходимостью
низшего порядка. Поверженная в прахе, в каком-то вечном поклонении,
Huldigung 18 перед поэтом, "шедшим на замену Гете и Гейне", она в то же
время заморила, задушила его талант в пуховиках мещанского сибаритизма.
Досадно мне было, что он так охотно принимал свое положение мужа на
содержании, и, признаюсь, я не без удовольствия видел разорение, к которому
они неминуемо шли, и довольно хладнокровно смотрел на плачущую Эмму, когда
ей приходилось сдать свою квартиру "с золотым обрезом", как мы ее называли,
и распродать по-одиночке и за полцены своих "Амуров и Купидонов", по счастию
не крепостных, а бронзовых.
Я приостановлюсь здесь, чтоб сказать несколько слов об их прежней жизни
и о самом браке их, носящем удивительно резкую печать современного
германизма.