А вы умеете шалить?

[arbeka]

А вы умеете шалить?

"Дневники написаны моей сестрой — Кривулиной Юлией Александ­ровной, в девичестве Хордикайнен.

Наша семья: отец, Хордикайнен Александр Матвеевич (1899-1943),мама, Тихомирова Юлия Федоровна (1890-1979), и мы, четверо детей,сестры-близнецы Софья (Зося) и Юлия (Люся) родились 16 апреля 1928года, брат Андрей родился 10 апреля 1929 года, брат Матвей — 14 октяб­ря 1933 года, — жила до войны в городе Пушкине (Царское Село) наулице Колпинской, дом 5.Папа родился в Ц. Селе, мама — в Рыбинске. Родители по делу Цен­трального бюро краеведения — они работали в ЦБК — были арестованы17 июля 1930 года и сосланы в Сибирь. Вернулись в Пушкин осенью 1934года.Наш отец, инженер-экономист, до войны работал старшим экономи­стом в Гипролесхиме. Мама поступила на работу в сентябре 1938 годастаршим статистиком в Трикотажную артель им. 2-й пятилетки, котораяразмещалась рядом с Александровским дворцом.Мама окончила филологический факультет Петербургских Высшихженских курсов (Бестужевских) в 1914 году, но учительницей работалаочень недолго.

К писанию дневника нас подталкивало и одиночество, отъедннен-ность от других детей во дворе н в школе. Годы без родителей наложилигрустный отпечаток на наши души: мы были робкие, неслышные дети. Даи бабушка (Высоцкая Софья Спльвестровна (1866-1941)), мать нашегоотца, с которой мы, трое детей, жили во время их ссылки, нас стращала:“Вот приедут папа с мамой и...” Не уточнялось, что именно нас ждет, ночто какое-то особое наказание — непременно. Мы боялись возвращенияродителей. Когда однажды, во время их ссылки, нас навестила маминаприятельница по Бестужевским курсам Наталия Васильевна Педькова(она нам рассказывала это в поздние, студенческие годы), мы показалисьей тнхнмн-претпхпмп детьми.— А вы умеете шалить? — спросила она нас.— Нет, не умеем.— А хотите, я научу вас?Мы отказались.

https://imwerden.de/pdf/khordikajnen_zhizn_v_okkupatsii_1999__ocr.pdf

..........
После фабрикации органами ОГПУ в 1929 году так называемого «Академического дела» провинциальные отделения ЦБК были представлены как филиалы «монархической контрреволюционной организации». В 1929-30 годах прошли аресты краеведов по всей стране. В 1930 г. по «Делу о контрреволюционной группировке в ЦБК» были арестованы и осуждены Г. А. Штерн, Г. Э. Петри и др.

Формирование дела проводилось в два этапа. Первый был связан с провалом на выборах в члены Академии в январе 1929 года трёх кандидатов-коммунистов, избиравшихся в числе 42 новых академиков. В газетах появились требования реорганизовать Академию наук и политические характеристики академиков, указывавшие на их якобы контрреволюционное прошлое. Однако после избрания коммунистов А. М. Деборина, Н. М. Лукина и В. М. Фриче эта кампания прекратилась.

Следующий штурм Академии наук начался в августе 1929 года — для «чистки» Академии наук в Ленинград была направлена правительственная комиссия во главе с Ю. П. Фигатнером. В июне — декабре 1929 года по решению этой комиссии были уволены 128 штатных сотрудников (из 960) и 520 сверхштатных (из 830). Основной удар был направлен на учреждения, возглавлявшиеся С. Ф. Платоновым: Библиотеку Академии наук и Пушкинский дом.
...............
ФИГÁТНЕР, Юрий Петрович (наст. имя – Яков Исаакович) (1889 – 20.IX.1937) – сов. парт., гос. и профсоюзный деятель. Чл. Коммунистической партии с 1903. Род. в Одессе, в семье ремесленника; рабочий-токарь.

Реабилитирован посмертно.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Безусловное значение дневника сестры в том, что в нем отразилосьтрагическое время. 17 сентября 1941 года город Пушкин был сдан вер­махту, и мы оказались в оккупации. Юрий Щеглов в статье “Жизнь исмерть Вячеслава Кондратьева” (“Литературная газета”, 1 сентября 1995,No 44) приводит слова писателя: “У нас нет о многих коренных вопросахвойны настоящих книг. Мы совершенно ничего не знаем, например, отом, как жили обыкновенные люди в оккупации, чем питались, где рабо­тали [...] Как тогда жили люди — женщины, дети, старики?”Дневник сестры дает ответ на этот вопрос. Отец был белобилетни­ком по зрению, он был ранен и умер 14 мая 1943 года. Но в войну и приего жизни опорой семьи была мама. Дневник сестры — это отдание памя­ти мужеству, стойкости нашей мамы.Дневник — это семь тетрадей.

[belkafoto.livejournal.com]

2. “Мои воспоминания” написаны на дореволюционной тонкой иплотной бумаге в широкую линейку, это часть какой-то более толстойтетради. Железных скреп нет, на их месте — расплывшиеся ржавые пят­на, обложки нет.’’Мои воспоминания” написаны, вероятно, в апреле 42 года. Онипрерываются отступлением в настоящее “Во время войны”. Последняязапись в этой терадке сделана 3.05.43

[belkafoto.livejournal.com]

М.А. читала нам “Хижину дяди Тома”, но так как она была написана для взрослых, то слушать было очень скучно.

Первый роман я прочла, когда мы учи­лись в пятом классе. Это был “Всадник без головы”. Этот роман мне очень понравился, хотя толстых книг я не любила читать. Мне вообще нравятся спокойные, тихие книги, вследствие чего я многих интересных книг тогда не читала, боясь всяких волнений.

Я очень не любила ходить в баню. Это было для меня сущее мучение. Большую часть нас мыла мама или бабушка Устинья. Иногда люди в бане смеялись, что таких больших девочек моет старушка. Но у нас были большие волосы, и промыть их самим было очень трудно. Бабушке же Устинье давали два-три рубля. Тогда на них можно было купить три килограмма хлеба, теперь же — стакан клюквы нельзя.Расчесывая волосы после бани, очень много приходилось вы­дирать. Меня мама причесывала до пятого класса, но и потом я не могла хорошо заплести косу. На осмотрах в школе говорили, что у нас хорошие, чистые волосы. Это потому, что каждое утро мама нас чесала, на что папа очень сердился.

После трудных колебаний я все же решаюсьпривести здесь два случая из моей жизни.В эту же зиму в Пушкине — из истории войнывсем памятны морозы той зимы — немец на улицевелел мне снять валенки. Бабушкины, большие, се­рые, подшитые. До дому я добежала в носках...Другой эпизод. Морозный солнечный день конца41 года. Я иду по Колпинской. Немец подзывает ме­ня: “Broi! Brot!” (нем. —“Хлеб! Хлеб!”). Зовет с со­бой. Он переводит меня на другую, нежилую сторо­ну, где для населения начинается запретная зона, ве­дет в дом. У саживает на диван в пустой большойкомнате. Мне кажется, что он хочет отнять уменя мамин английский двухцветный дореволюцион­ный шерстяной шарф, и я не даю расстегнуть паль­то, спасаю шарф... Немец насилует меня... Видимо,кто-то шел но улице, мои крики испугали немца (вокнах не было стекол), и он оставляет меня..

Это было совсем недалеко от дома. Мама от­вела меня к врачу. Кажется, это был дом, где жилкомпозитор Дешевое, или рядом с ним. Я долго спа­ла, потом все забыла. И только во взрослеющейюности стало проступать в памяти случившееся,даже какие-то слова о том, что что-то во мне ещеуцелело. Таков был смысл. Как потом оказалось, это“что-то ” действительно не до конца было разорва­но, но ведь я этого не знала.Маму ни о чем не спросила, просто стала осоз­навать себя другой... И судьба оказалась не такой,какой могла бы быть...

[belkafoto.livejournal.com]

Но в общем-то сейчас, в январе 1998 г., когдамоя работа )шд Дневником, считаю, полностью за­кончена, я пишу об этом не ради полноты картинынашей жизни в оккупации, меня волнует позициямамы. Как могла она послать меня одну в Павловск!?

У нас не было с мамой ни одного разговора о нашейдевичьей безопасности. Ни разу. Никогда.Осенью 44 г., по дороге в Тарту, я оказалась втоварном вагоне один на один с советским офице­ром. Только Бог мог меня спасти, и Он спас меня:поезд замедлил ход на остановке, меня услышали инегодяя увел военный патруль.Но даже и это событие не повлияло на нашебездумное бесстрашие. Может быть, потому, чтони о чем подобном мы не читали в своих книгах.А с другой стороны, что было бы, если бы мамавнушила нам вечный страх оказаться во власти на­сильника?! Мы жили свободными. И пусть будет:— Мама послала Зоею сходить в Павловск...Ну, а может быть, играла роль и отупелостьнекоторая от фантасмагории бытия как единст­венное условие сохранения необходимой энергиижизни

[belkafoto.livejournal.com]

В нашем дворе жила Муся Боровская [Боровские Мария Вла­димировна (1922) и ее мама Вера Михайловна (1897-1980) жили вдоме No 3]. С ней мы часто ходили гулять. Она рассказывала нам сказки, и мы ее любили. Однажды осенью мы пошли в Александ­ровский парк. Мы учились тогда в третьем классе. Я, Зося и Муся шли по дубовой аллее. Была уже поздняя осень. Ветер завывал ужасно, но нам было тепло. На пас были пальто зимние, которые

сшила Ольга Алексеевна, и теплые капоры. Гуляющих не было никого, только впереди какой-то господин вместе с дамой зани­мался фотографированием. Мы прошли уже мост и приближались к ним. Оба они, мужчина и женщина, смотрели на нас.Мы уже прошли их, когда, оглянувшись, Зося увидела, что они зовут нас. Мы повернули и пошли назад. Подойдя ближе, да­ма попросила нас сесть, чтобы муж ее мог бы нас сфотографиро­вать. Меня это крайне забавляло, но мы послушно уселись на скамейку. Дама [мама говорила, что в эту даму в юности былвлюблен наги отец] села между мной и Зосей. Когда мы были сня­ты, дама сказала, что пришлет нам фотографии на Рождество. Мы поблагодарили их, или, вернее, Муся, и пошли дальше. Мы уже забыли об этом случае, когда в самый день Рождества прино­сят нам письмо. Вскрыв его, мама обнаружила две фотографии.Я помню один день. Это, вероятно, было в июле. День был очень жаркий. Тени в саду нигде не было. В этот день мама суши­ла белье. Я помню это оттого, что тогда приехала Вера Петровна с Ефремом и Ладой. Их я совершенно не помню, по сам день пред­ставляется так, как будто это было вчера. Они потом жили в Оренбурге, и В.П. каждый праздник присылала нам открытки

[belkafoto.livejournal.com]

Папу тяжело ранило: оторвало правую руку.Он умер от потери крови и непрофессиональной по­мои Iи врачей. В маминых бумагах сохранилось пись­мо ей от Наталии Ивановны Колюбакиной:

23/ѴІ. B4q)a праздновалось двухлетнее освобождение от большевизма. С утра был большой молебен во всех трех церквах и с крестным ходом от кладбища до собора. Потом в час было тор­жественное заседание

17/ѴІІ. Зося носила патеру васильки и застала его молящимся. Он молился! А я: я, когда молюсь, то часто без чувства, как бара­бан. Весьма печальное настроение.

7/ѴІІІ. Работали в саду комендатуры и занимались рассмат­риванием немецких артистов. Они довольно оригинальны. Среди них есть один пожилой, который каждое утро умывается в одних трусах, делает гимнастику и облачается в короткие штаны, чулки до колен и туфли. Одна молодая особа сидит с молодым челове­ком в бюстгальтере и трусиках. Вообще, женщины очень вольного поведения.

прочел Р азум ник Васильевич, маленький, худенькийстаричок в кресле.Поразило грубое, почти неприличное слово44кобыла ". Мы с сестрой тогда были жуткими чис­тюлями в языке!И только лет через двадцать я узнала, что этобыло стихотворение Сергея Есенина “Осень", по­священное Р.В. Иванову:Тихо в чаще можжевеля по обрыву.Осень — рыжая кобыла — чешет гриву.Над речным покровом береговСлышен синий лязг ее подков.Схимник-ветер шагом осторожнымМнет листву по выступам дорожнымИ целует на рябиновом кустуЯзвы красные незримому Христу.1914 г.

[belkafoto.livejournal.com]

Уезжали те, кто мог доказать свое немецкоепроисхождение. Их назвали “фолъксдойтчами ” (отнем. Volk — народ, deutsch — немецкий) — “народнемецкий ”.Жена Р.В., Варвара Николаевна Иванова, — урожденная Оттенберг, поэтому Р.В. и В.Н. уез­жали как фолъксдойтчи. Как фолъксдойтчи тогдаже уезжала Танечка Анциферова, дочь Н.П. Анци­ферова, со своей тетей Аней, сестрой жены Н.П.А.Н. Оберучева смогла удостоверить свои немецкиекорни.Думаю, что теперь, через 55 лет после собы­тия, можно, никому не повредив, сказать, что“уезжали ", а не “был выслан ”, “были угнаны ". Сей­час мы не в состоянии даже отдаленно представитьсебе трагизм этого выбора.О своей судьбе в Германии Р.В. Иванов-Разумнт пишет в предисловии к книге “Тюрьмы иссылки ‘‘Вместо концентрационных лагерей, войназанесла нас с женой за проволочные заграждениянемецких “беобахтунгслагер” в городках Конице ипрусском Штатгарте — на полтора года ”(журнал “М1)ра", СПб.: “Глаголъ", 1994. Ne 1.С. 149).

[belkafoto.livejournal.com]

пошла с нами, была одета несколько по-европейски, а мы в зим­них пальто, толстые, на нас было много одето, в грязных башма­ках и калошах. На улице было необычайно чисто. Из одного дома вышла эстонка — мать с детьми и маленьким в коляске. У всех женщин очень модные шляпы и пальто очень короткие. Когда мы пришли, многие стали выгружаться. Мы сложили наши вещи око­ло елок и покрыли брезентом. К вечеру стали приходить немцы и говорить, что мы должны идти в баню (это вечером, когда нету, где спать). Но они утешали, что спать будем в школе. Мы лежали у костра. Кругом ничего не было видно, только от других костров вздымались иногда массы искр. Вдруг нам закричали, что женщи­ны должны идти в баню. Баня была ужасная. Вода очень плохо стекала, и не было мыла. У нас не было чистого белья, и мы одели старое, только побывавшее в вошебойке. Все было ужасно про­тивно. Нас посадили в машину и повезли в школу. Но там все места были заняты. Спали все вповалку на соломе. Я нашла себе небольшое место и легла спать

11/ХІ. Сегодня второй день мы работаем в качестве окопщи- ков. Работать надо все время, но можно немного постоять. Над нами надсматривал немец довольно благородного вида. Он рас­сказывал об условиях своей жизни. Я прямо потрясена, мне очень жаль его. Он здесь один, семья его в р ж а н и и , и он не может пи­сать, где он, как, чем питается. И, когда он однажды написал, что получает небольшой паек и потому голоден, его посадили в бун­кер. А получает он по полбуханки хлеба, кусочек масла и вечером суп на целый день при постоянной работе. Причем суп они долж­ны варить сами после работы, вычистив картошку и протопав шесть километров. При нас он получил письмо из дома. На кон­верте было написано почти детским почерком. Он проговорил, что жена его имеет прекрасный почерк, но что опа должна писать таким образом, чтобы отвлечь подозрения. Он спрашивал, где наш папа? Зося ответила, что на небе. Тогда он спросил, сколько лет папе и маме, и был удивлен, что мама на 10 лет старше папы. [Должна сказать, что мама, несмотря на такую разницу в годах,выглядела значительно моложе папы. Мама была статной, красивойженщиной.] Зося в разговоре сказала, что он хороший человек. Немец же этот ответил, что он со многими русскими работал и всегда ему это говоришь Мне он очень понравился, и в нем есть что-то такое, что напоминало папино. Он целый день работал и съел только небольшой бутерброд. Мы хоть вечером и утром бы­ваем сыты, а он, наверное, нет. О, как мне жаль его! Но ведь как много солдат голодает.

[belkafoto.livejournal.com]

Особенного дела не было. Я написала Мусе пись­мо, первое мы уже отправили. Мама заболела, у нее воспаление седалищного нерва, который очень болит, особенно ночью. Того немца мы больше не видели, хотя мне очень хотелось бы этого. Но немцы, с которыми нам приходится работать, в очень удрученном виде. Они голодают... Баланду нам дают очень жидкую, а мас­ло — только на рабочих. Мы по-прежнему таскали бревна. Зося достала у Матушки Майн Рида, и один роман я уже прочла. Вече­ром мы, пойдя за пайком, узнали, что немцы, которые жили у нас в деревне, и вся их “компани” уезжает. Они все-таки были хоро­шие люди. Мы стояли в маленькой комнатушке за пайком. Отме­чал унтер. Он имеет весьма симпатичную наружность и стройную, импозантную фигуру. Он был без фуражки, и его прекрасные вьющиеся черные волосы были зачесаны назад. Глаза тоже у него весьма красивы, а улыбку все находят положительно очарова­тельный. Он говорил, что он из деревни, но у нас и в городе таких немного. Зося говорит, что он должен напоминать “архистратига Михаила”, что, я думаю, совершенно верно

2/ХП. Сегодня второе декабря. 30 ноября мы отпраздновали мамино день рождение [так!]. Утром мы напекли пшеничных ле­пешек. К обеду была сделана рисовая каша на молоке. К мамино­му рождению мне сшили платье из маминого халата. К нему сде­лали отделку из галстука, и оно получилось весьма хорошенькое. Вечером мы получили от Муси ответ, который не ждали получить ввиду различных слухов. Она пишет о своей болезни, о хлопотах, о недостатке обуви. Второго декабря мама с Зосей ездили в Vôbs-y к доктору. [Это был русский, пленный, молодой человек, которыйходил всегда в сопровождении немца с ружьем (или карабином?) заспиной.]Его они там встретили по дороге. Он пощупал Зосе пульс и щитовидную железу [у меня было заболевание щитовидной железы]и сказал, что по состоянию здоровья ей надо лежать в больнице. Они зашли в комендатуру и встретили там того немца, с которым Зося познакомилась в первый день приезда. В комендатуре сказа­ли, что в ближайшее время будет произведена эвакуация нерабо­чего населения. Мама очень беспокоится и отчасти поэтому так и больна. У нее распухла губа и пол-лица. Говорят, что это от про­студы. Сейчас пришла Матушка и посидела, поговорив о мами­ной болезни, текущих обстоятельствах. Хозяин наш собирается в лес.

[belkafoto.livejournal.com]

Я влачу жалкое существование. Зося, когда она на ра­боте, разговаривает с немцами, улыбается. Я же, может, смогла бы говорить, конечно, не так, как Зося, но у меня являются всяче­ские вопросы: к чему? да зачем? и, кроме того, ненужная застенчи­вость.Egal [нем. — все равно, безразлично]. Только бы вся эта ката­васия минула б нас.

21/ХІІ. Последний месяц старого года и последние дни до Ро­ждества. Вчера мы не работали. Была ужасная погода: ветер и дождь, который, падая на землю, превращался в лед. Зося эти дни не работает по состоянию здоровья. Роберту послали письмо, но мало надежды на ответ. От Муси ничего нет. Я прочла книгу “Без семьи”, которая мне очень поправилась. Я начала заниматься по- французски, что гораздо легче немецкого

28/ХІІ. Зося с мамой отправились вчера в Ряпино к доктору. Они давно собирались, по все откладывали. К Мусе мы, не полу­чая писем, отправили с одной теткой, шедшей в Юрьев, письмо и сказали ей, что, если она принесет письмо ответное, то мама ей что-нибудь даст. В понедельник она пришла с письмом от Муси. Она извинялась за молчание, так как была больна, да и теперь еще нездорова. Тот человек, которого она попросила хлопотать о нас, вел дело весьма успешно, но в вознаграждение предложил Мусе сделаться его женой. И, получив отказ, он прекратил всякие действия. Теперь, если мы хотим что-либо делать, то должны соб­ственными силами. Погода очень переменчивая. Ложишься вес­ной, а встаешь зимой. У нас тут много болтали о подарках к Рож­деству, но оно прошло, а ничего не было. И вдруг в понедельник на работу приехала телега с бельем, пальто, варежками. Выдача всего этого добра сопровождалась, конечно, ужасными криками. Я и Андрей получили по пальто, чем возбудили зависть, гнев и т.п. чувства. Андрей, как мужчина, получил белье, по я уже не смела, да и невозможно было бы, гак бабы заели бы

Кроме того,все девицы заняты флиртованием с немцами, отчегоочень устают нервы. У нас стоит очень переменчивая по­года: то мороз, то снег, то ветер и дождь.Мы стремимся поехать в Юрьев, но это теперьочень трудно, т.к. надо иметь разрешение, достать ко­торое почти невозможно. Мама собирается пойти в Пе­чоры, как только кто туда пойдет. Муся, нам всемстрашно жаль, что из-за нас тебе пришлось претертетьстолько мытарств. [...]

[belkafoto.livejournal.com]

На работе нами заведует некто по имени Иоган-комендант, обергефрейтер. Он очень плохой человек, все время ругается. Причем он является кавалером беленькой Марии. Его все ненави­дят за его “милый” характер. Солдаты его тоже не жалуют. И в противоположность ему два других немца, Карл и Эрих. Карл с золотыми зубами и золотой душой. Он никогда не кричит и все­гда сам работает. Глядя па него, делается совестно неработающе­му. У него очень красивые добрые глаза и часто капелька под но­сом. Очень приятный, симпатичный немец. Даже все мальчики от него без ума. В Германии он был nq)emieT4HKOM, но хотел учить­ся, чего не смог сделать, т.к. должен был помогать семье.И другой немец — Эрих. Немец с глазами поэта. Я видела его еще очень давно, когда мы втыкали тросту в землю около первых бункеров [троста, исков. — по Далю — болотное растение, ка­мыш, растущий дудкою]. Сегодня я опять с ним работала. До сих пор он вел себя очень скромно. Он женат и имеет девочку лет се­ми. Живет он в Тюрингии. У него страшно красивые карие глаза с длинными и густыми ресницами. Я как-то не думала об удоволь­ствии, какое можно испытывать, глядя в красивые глаза. Он тоже говорит, что вот уже год, как ест суп с малым количеством мяса. Он всегда очень бледен. Сегодня он немного покричал на девочек, которые, правда, совсем не хотели работать. А потом спрашивает: “Я тоже плохой человек?” Но я yBqnma его в обратном. Он рабо­тал стекольщиком.К числу добрых немцев надо отнести Мартина, доброго и на­ивного малого.

15/11. Сегодня мы работали на горе. Я все время вспоминала вчерашний день. Его приятность и легкость. Я работала с Карлом и Эрихом. Очаровательный этот Карл. Эрих спросил, имели ли мы сад. Я начала рассказывать о том, какая чудная сирень росла в нем. [Перед войной в Пушкине была выставка сирени, и папины сор­та оказались лучшими: молодые кусты с крупными махровыми гроз­дьями. Папа привязывал к сирени шпагат с колокольчиком, чтобы,если захотят украсть, успеть схватить воров. ] Он никак не мог догадаться, как по-немецки она называется. В конце концов, уз­нали: Flieder. Он достал бумажку из-под сигарет и, написав, подал ее мне. Перед концом работы мы сидели в бункере. В разговоре оказалось, что он умеет гадать по руке. Я тоже попросила его по-79
гадать. Он предсказал мне скорое замужество, доброго мужа, двойняшек-детей, жизнь до 60-70 лет. Прекрасную жизнь. Если это даже просто ерунда, то время было проведено прекрасно.

[belkafoto.livejournal.com]

14/Ѵ. Воскресенье. Сегодня с утра я пошла домой, причем очень плохо зная дорогу. Несколько раз я останавливалась, не зная, по какой дороге идти, но все-таки добралась до дому. Пого­да очаровательная, все время лес, песчаная дорога и крики куку­шек. Я выглядела, naBqmoe, весьма приличной девочкой: в розо­вом платье, в носках и черных туфлях. Сегодня годовщина папи­ной смерти.

Так как я пишу это для себя, то должна написать о моих те­перешних, шестнадцатилетних чувствах. Тот доктор, с которым мы случайно познакомились в Vôbs’e, остался у меня в памяти, и воспоминания о нем возбуждает какое-то томящее, грустное, тос­кующее чувство. Как я уже писала в другой тетрадке, он вызывает желание чего-то другого, другую жизнь, прекрасную и далекую. Этот период жизни в Vôbs’e, вероятно, является переходной точ­кой нашей жизни, был полон жизни, желаний и страхов. Весь этот почтеннейший доктор, его улыбка, глаза, фигура великолепным образом стоят передо мной. Мысль о нем именно тосклива, как, положим, всегда о милом прошедшем.

Наверное, в эти же первые дни июля со мнойпроизошел такой случай.Я была “в поле”. Стадо спокойно паслось. Ячто-то читала. Вдруг из леса вышел немец. Солдат.Он подошел ко мне, и разговор начался о книгах и отом, конечно, что читать нечего. Немец спросил,буду ли я на этом месте и завтра, сказал, что при­несет что-нибудь почитать. При этом он сталубеждать меня не ходить пасти одной, что этоочень опасно, так как могут встретиться и средисолдат плохие люди.На другой день он принес мне книжечку “PeterSchlemils wunderbare Geschichte mitgeteilt von Adelbertvon Schamisso” — “Удивительная история ПетераШлемиля, сообщенная Адельбертом Шамиссо”.Карманный формат, напечатана в Германии, вЛейпциге, в 1942 году, в издательстве “Reclam”.В конце книги (она жива у меня до сих пор)есть список книг “Немецкие поэты эпохи роман­тизма ”. Тут и Эйхендорф, которого читала сестра“Aus Leben eines Taugennichts” — “Из жизни одногобездельника”).А тот яркий солнечный день, чудо встречи синтеллигентным человеком, его рассказ о Шамиссои его книге — так и остались в памяти на всюжизнь.

[belkafoto.livejournal.com]

Краткое послесловие
В июле 1945 года утонул Андрей.Весной 47-го мы с сестрой окончили школу в Тарту, и пути наши ра­зошлись.Сестра о себе.В 1952 году окончила географический факультет Ленинградскогогосударственного университета. С 1955 по 1962— геолог Амакинскойэкспедиции Якутского Геологического Управления (поселок Нюрба).В 1968 году защитила кандидатскую диссертацию на тему“Геоморфология нижнего течения р. Лены в связи с поисками рассыпныхи коренных месторождений алмазов”. В Ленинграде с конца 1962 года.С 1962 по 1983— сотрудник Всесоюзного научно-исследовательскогогеологического института (ВСЕГЕИ).Сын 1958 года рождения — Николай Кривулин

После окончания филологического факультета ЛГУ я два года ра­ботала в Тартуском университете, преподавала русский язык эстонцам. С1954 по 1957 г. училась в аспирантуре у своего Учителя по студенческимгодам Б.А. Ларина. В августе 57-го приехала с мужем в Уфу работать вБашкирский университет. В январе 59 года родился сын Арсен. Девятимесяцев он заболел туберкулезом, пришлось оставить работу и искатьтакую, при которой я смогла бы большую часть дня быть дома. С августа61-го проработала 25 лет учительницей русского языка и литературы вшколе рабочей молодежи No 26. В январе 62-го родился сын Сергей.В школе много внимания и времени уделяла эстетическому воспита­нию учащихся.Незаметно из всего, что покупала себе в радость и для сил, чтобыжить, составилась коллекция народного прикладного искусства. Нача­лась она, как оказалось, с богородской игрушки “Кукушка и Петух”,которую купила в Москве по пути из Ленинграда в Уфу с эмблемойVI Фестиваля молодежи и студентов

Брат Матвей в 1955 г. окончил Горный институт в Ленинграде. Гид­рогеолог. Работал в Казахстане: Джартас, Джезгазган. Кандидат геоло­го-минералогических наук, ведущий гидрогеолог во Всесоюзном научно-исследовательском институте гидрогеологии и инженерной геологии(ВСЕГИНГЕО), пос. Зеленый Московской области. Имеет дочь и сына.Последние 11 лет своей жизни мама жила в Ленинграде у сестры. Всегоды, до самой смерти в 1979 году, мы с мамой часто, несколько раз вмесяц, писали друг другу. Все письма маменьки сестре в Якутию, мне — вУфу целы.