Где солнце

[arbeka]

Где солнце, там и тень

Редко отдельный эпизод, услышанный (прочитанный) от одного человека, можно интерпретировать однозначно.

Что здесь:
- старческий эгоизм (уже забыл как чуть не плакал от сухого американского молока, подаренного Ахматовой?)
- иное вИдение "горестного положения одной старой литераторши"?
- желание под...бнуть свою доверчивую подругу?
- все было сафсем не так и воспоминания лгут?

" Наши отношения очень скоро стали абсолютно естественными, простыми и доверительными. Разумеется, я могу и ошибаться, и обольщаться на этот счет, но у меня за пятнадцать лет нашей дружбы ни разу не было никакого повода усомниться в ее искренности.

И все таки однажды он не выдержал. Я рассказала Корнею Ивановичу о горестном положении одной старой литераторши и о своих попытках ей помочь. Попытки эти упирались в необходимость разговора с одним из руководителей Союза писателей, отношения с которым у меня были довольно напряженными. Корней Иванович отлично знал об этом.

- Понимаете, как мне неприятно обращаться к этому человеку, - заключила я. - И тем не менее придется. Другого выхода нет.

- Да, да, да, понимаю, - сочувствовал Корней Иванович. - Знаете что, давайте пойдем к нему вместе, - от души предложил он. - Может быть, это немного облегчит вашу задачу. Мне так хочется хоть чем-нибудь помочь вам.

Я обрадовалась, - предложение Чуковского, несомненно, облегчало мне малоприятную встречу, первые минуты неизбежной неловкости. И мы отправились. Руководящий товарищ вышел нам навстречу с распростертыми объятиями, приветствуя нас несколько даже чересчур аффектированно и восторженно, и это сразу облегчило ситуацию, ибо мы тем самым сразу перевалили через ту самую неловкость первых минут, которой я так боялась, и можно было почти сразу перейти к сути дела и объяснить цель своего прихода. Хозяин дома уже отдал должное Чуковскому и произносил всякие слова о том, как он рад мне. Еще несколько мгновений - и я запросто смогу объяснить ему, почему решилась обеспокоить его. И вдруг Корней Иванович самым своим коварным, самым своим медовым голосом произнес следующую фразу:

- Вот видите! Я так и знал, что вы будете рады. А ведь Маргарита Осиповна нипочем не хотела к вам идти.

- Я так и думал... - откликнулся хозяин дома и сразу помрачнел и изменил тон.

И мне пришлось все-таки лепетать какие-то пустые и жалкие слова, без которых несколько секунд назад легко было обойтись. Мне очень хотелось потом спросить Корнея Ивановича, зачем он так поступил, но, чуть поостыв, я от этого вопроса удержалась. Не стоило, пожалуй, объясняться, тратить его и свои силы. Просто, очевидно, не смог удержаться - такой характер!

В своем точном анализе личности Чуковского и особенно сложностей его натуры Л. Пантелеев приходит к выводу: "Не в изощренной сложности и многозначности Чуковского дело, а в его ребячливости, детскости, в неугасимом его мальчишестве". Это точно, это совершенно точно, и прелестный этот "седовласый мальчик", как его именует тот же Л. Пантелеев, был в достаточной степени озорником в самом русском смысле этого слова. Все сошло гладко в той встрече, которую я описала выше, чересчур уж гладко, до противного гладко, и озорнику это показалось непереносимым, и он с ходу внес элемент конфликта и напряжения, если угодно - даже драматизма. Чтобы мы не подумали, что все так мило обошлось, чтоб не было во всем этом элемента фальшивой идиллии. Отправился он со мной в роли миротворца, а увидев, что в таком амплуа нет нужды, немедленно сыграл вовсе другую роль. Не удержался. Не смог удержаться."

http://www.chukfamily.ru/Kornei/Memories/aliger.htm

«…человек, не испытавший горячего увлечения литературой, поэзией, музыкой, живописью, не прошедший через эту эмоциональную выучку, навсегда останется душевным уродом, как бы ни преуспевал он в науке и технике. При первом же знакомстве с такими людьми я всегда замечаю их страшный изъян – убожество их психики, их «тупосердие» (по выражению Герцена)».

Так писал Корней Чуковский после опыта целой жизни, в 1965 году, в статье, озаглавленной «О духовной безграмотности»

Comments

рисковал своим общественныÐ

[belkafoto.livejournal.com]

"Помощь как часть жизни

— Удивительная черта — Корней Иванович, не испытывая личной симпатии к человеку, рисковал своим общественным положением, но помогал.

— Это было всегда — он и в процессе Синявского–Даниэля помогал. Он сам прошел очень трудный путь и прекрасно понимал, как это важно — протянуть соломинку в тяжелый момент. Особенно он заботился о литературных талантах. И с Зощенко было то же самое."

http://www.novayagazeta.ru/arts/65928.html

удалось добиться личной вст�

[belkafoto.livejournal.com]

"В декабре 1938 года Чуковскому и Маршаку удалось добиться личной встречи с Вышинским. Во время приёма они рассказывали о родителях Любарской, об отредактированном ею трёхтомнике Пушкина. Прямо в присутствии посетителей генеральный прокурор СССР позвонил в Большой дом и отдал распоряжение о применении по отношению к Любарской другой статьи[13]. В январе 1939 года Чуковскому сообщили, что Александра Иосифовна вышла на свободу[12].

неужели я потяну за собой ещÐ�

[belkafoto.livejournal.com]

"Но почему-то в этот несчастный день 4 сентября, из осторожности, я решила перенести рукопись Васильевой из дома в редакцию. «Потом, — думала я, — обсудим, где ее лучше хранить»... И все равно рукопись пропала. Бог знает, кому она попала в руки, кто ее уничтожил или отнес прямо в Большой дом.

В тот же роковой день ко мне в редакцию пришла Лида Чуковская. «У меня к тебе большая просьба, — сказала она. — Мы все висим на волоске. Митя арестован, значит, со дня на день придут за мной. Это ведь известно — арестован муж, арестовывают и жену. Я прошу тебя взять к себе Люшу. Конечно, Корней Иванович будет тебе помогать, Цезарь2 будет, как и теперь, приходить к ней, но я хотела бы, чтобы она жила у тебя. Ты со-

1 Габбе Тамара Григорьевна — одна из первых участниц редакции Маршака, мой друг.

2 Первый муж Л. К. Чуковской, отец Люши (Елены Цезаревны Чуковской).
- 153 -

гласна?» - »Ну, конечно, согласна», - сказала я. И она передала мне письмо Цезарю Самойловичу Вольпе, а я положила сто в свою сумочку. Письмо так и начиналось: «Митю арестовали, не сегодня-завтра арестуют меня, выполни мою волю...»

Знали бы мы, что это письмо через несколько часов попадет прямо в руки НКВД!

Звонок в дверь раздался после двенадцати ночи. Все мы каждый день ждали этого звонка. Я подошла к двери и спросила: «Кто там?» —«Это я, Семен», - ответил наш дворник. Я открыла дверь — действительно, он. «В нижней квартире жалуются, что у них протечка, заливает их». Я пошла посмотрела — в ванной, на кухне. «Нет, — говорю, — у нас все в порядке». — «Ну, извините», — и ушел. А я уже понимала, что все это не к добру. И дело вовсе не в протечках. Надо что-то придумать с письмами, с фотографиями. Но что Минут через десять опять звонок. «Кто там?» — «Это опять я, Семен». Я снова открыла дверь. Стоит смущенный Семен (хороший он был мужик и хороший дворник), а за ним двое: один в штатском, другой — солдат с винтовкой. Тот, что в штатском, протянул мне какую-то бумажку. «Любарская Александра Иосифовна — это вы? Вот ордер на ваш арест». Я смотрела на ордер, как будто читаю его, но не видела ни одного слова. «Ну что ж, проходите в мою комнату», — проговорила я. А сама пошла к отцу и сказала: «За мной пришли. Предупреди маму».

Тем временем в моей комнате вовсю шел обыск. У меня было довольно много книг и, кроме того, в моей комнате стоял книжный шкаф моей покойной сестры, умершей в 1929 году. В 20-е годы, когда она училась в университете на общественно-экономическом факультете, книги Троцкого не были запрещенной литературой, но позже мы с отцом произвели ревизию ее книжного шкафа. А одну книжку оставили — то ли проглядели, то ли пожалели. Это была книга Троцкого о Ленине. И вот у меня, в 1937 году, разгар борьбы с «врагами народа», находят книгу Троцкого, переписку осужденной Васильевой и письмо Лидии Чуковской, в котором она — черным по белому — пишет, что се должны арестовать.

Обыск окончился утром, когда было уже светло. Тот, что в штатском спросил: «Где у вас телефон?» И стал звонить — очевидно, в Большой дом: «Пришлите машину, я на Большой Разночинной, З... Не могу я на трамвае. Я не один, я с объектом... Ну ладно...» И, обращаясь ко мне, сказал: «Идемте».

Мама сунула мне наскоро собранные вещи — полотенце, зубную щетку, мыло, вязаную кофточку и что-то еще. Когда я прощалась с отцом, он шепнул: «Скажи, что книга моя...» Я только замотала головой. «Боже мой, - подумала я, — неужели я потяну за собой еще их»...

Лев Успенский

[belkafoto.livejournal.com]

Особое место в стенгазете занимает статья Льва Успенского. Лев Успенский — писатель, человек, что называется, интеллигентный, поэтому и статья его называется интеллигентно: «Несколько слов о „теории литературы"» Бросив небрежные слова о «группе вредителей, которая плодила гигантский политический брак», он переходит к чисто литературной оценке работы редакции. И тут вместо привычных «шпионы», «фашистские ставленники» и так далее и тому подобное, появляются оценки литературные: «профаны» на совести которых «горы бездарных, скучных, дурного вкуса книг, стоящих вне литературы». Он не называет имен профанов, ограничиваясь словами — «эти люди», «упомянутая группа» или просто «группка». ... А ведь Успенский знал, не мог не знать, что участвует в убийстве.

Лев Васи́льевич Успе́нский (27 января [8 февраля] 1900 года, Санкт-Петербург, Российская империя — 18 декабря 1978 года, Ленинград, СССР) — русский советский писатель, лингвист и филолог, публицист, переводчик. Член Союза писателей СССР (1939).

я без конца ломала себе голоÐ�

[belkafoto.livejournal.com]

((Вот уже и не понять, что смущало арестованную? Ну, записка - и в чем проблема?))

"Первый допрос был на третий или четвертый день моей тюремной жизни. Его и допросом-то не назовешь. Только анкета: «Где вы работали? С какого времени? Где работает ваш отец? Назовите ваших знакомых». И все в таком роде. В чем я обвиняюсь, почему арестована — ни слова. О переписке с Раисой Васильевой, о книге Троцкого, о письме Лидии Чуковской — ни слова. Больше всего меня мучило письмо Лиды Чуковской. От переписки с Раей я не откажусь — вот они, письма. От книги Троцкого тоже нелепо отказываться — вот она, запретная книга. Но что сказать о письме Лидии Чуковской, которая прямо пишет, что ее должны арестовать? В ожидании допроса, я без конца ломала себе голову — что сказать? "

Моментально в стайке комсом�

[belkafoto.livejournal.com]

"Вспоминала ли Раиса Васильева, сидя в суздальской одиночке или дрожа от нескончаемого колымского холода, ту старушку, мать двоих белогвардейских офицеров, что жила в знаменитом петроградском доме Толстого на Троицкой улице и была ею, Васильевой, арестована и препровождена в питерскую Чрезвычайку? Я думаю, вспоминала. Не могла не вспоминать. Слишком честным и мужественным человеком она была, чтобы отгонять от себя тяжелые мысли и увиливать от правды. Наверняка, я уверена, думала, вспоминала, перекручивала в памяти события, бесконечно терзала себя вопросами, вопросами, вопросами…

Сначала пришедшие в ту квартиру комсомольцы (с ними и Рая Васильева) никаких посторонних там не обнаружили. И вдруг — записка, извлеченная любопытной девчонкой-комсомолкой из прелестной итальянской шкатулки: “Коля, я боюсь за тебя. Будь осторожен”. Моментально в стайке комсомольцев зреет решение, высказанное Раей Васильевой, — повторить обыск. Пусть престарелая хозяйка не спала всю ночь и еле держалась на ногах — “повторить”. За заколоченной дверью в уборной обнаружились два вооруженных офицера, сыновья старушки, с наганами, наставленными прямо на незваных гостей. Дальнейший путь этих офицеров известен: в ЧК, оттуда — в расход. Следом за ними препроводили на Гороховую, 2 и плачущую старую женщину. Уговорам ее сыновей “пожалеть мать” Рая Васильева тогда не вняла: “Я вас предупреждала”.

Вот здесь, в этой точке, где кончилось человеческое милосердие и началось классовое расчеловечивание, мы и постоим молча. Не дай боже, если и впрямь прокручивала Раиса Васильева эту сцену в своей изнемогающей, истерзанной памяти. Не дай боже."

она правдиво и увлекательно

[belkafoto.livejournal.com]

Только три человека на этом собрании не изменили ни себе, ни брошенным в тюрьму товарищам. Это Маршак, ни единым словом не отказавшийся от своих учеников. Это писательница Лидия Будогоская, не побоявшаяся (в разгар репрессий, во времена повальных арестов) крикнуть на весь зал: «Все это ложь!» Это муж Тамары Григорьевны Габбе — Иосиф Израилевич Гинзбург. Он пришел на собрание, чтобы защитить меня (жену защищать он не мог), и передал в президиум заявление (указав свой адрес и телефон), в котором обвинял Мирошниченко в лживости и двурушничестве. А в доказательство приложил снимок с титульного листа книги Мирошниченко «Юнармия», где автор в восторженных выражениях благодарит меня за помощь в работе. Мирошниченко встал и произнес в своем излюбленном пышном стиле: «Товарищи, на это собрание проник террорист и бросил бомбу!»

"(09.01.1904 - 26.04.1985)

...родился в 1904 году на Дону в семье рабочего-железнодорожника. Десяти лет он уже работает уборщиком вокзала в Пятигорске. В годы гражданской войны шестнадцатилетний Григорий Мирошниченко - командир молодежного кавалерийского полка, участвует в боях с бандами белых генералов Шкуро и Покровского на Северном Кавказе. Вместе с Красной Армией он прошел путь от Кубани до границ Ирана.
«Юнармия» - это автобиографическая повесть, она правдиво и увлекательно рассказывает о том, как в годы гражданской войны рабочая молодежь боролась за власть Советов, о том, как в дни белогвардейского террора на Кубани подростки, сыновья рабочих-железнодорожников, - Андрей и Сенька, Гришка и Васька, Гаврик и Сашка - под руководством коммунистов - красноармейца Порфирия и командира батареи - Саббутина организовали партизанский отряд.
Автор повести с группой товарищей был задержан белогвардейцами и приговорен к расстрелу. Только смелость и находчивость спасли их от смерти. И когда Красная Армия освободила станцию, ребята ушли на фронт, защищать завоевания Октября. Григорий Мирошниченко участвует в боях за Грозный, Баладжары, Баку, Астара, Ленкорань.
После гражданской войны Григорий Мирошниченко работает слесарем в депо на станции Невинномысская. Здесь в 1922 году он вступает в комсомол, а затем и в партию. Здесь же, в депо, он создает комсомольскую организацию, участвует в частях особого назначения по борьбе с бандитизмом.
Знакомство с Алексеем Максимовичем Горьким решило судьбу Григория Ильича Мирошниченко. В 1928 году он приезжает в Ленинград и твердо встает на путь литератора. Все эти годы Григорий Ильич учится. Он заканчивает комвуз, в 1935 году - Военно-политическую академию имени В.И. Ленина. В эти же годы Мирошниченко работает с Алексеем Максимовичем Горьким над созданием серии книг по истории фабрик и заводов, редактирует журнал «Литературный современник», в котором были опубликованы литературно-художественные сценарии А. Каплера «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году».
Первые книги Григория Мирошниченко выходят в начале тридцатых годов: «Винтовки», «Крутые берега», «Юнармия», получившая высокую оценку Алексея Максимовича Горького и французского писателя Ромена Роллана.
Вслед за первыми книгами последовали повести: «Матрос Назукин» - об Иване Назукине, работавшем по заданиям В.И. Ленина и расстрелянном врагами в Феодосии в 1920 году, «Именем революции» - о герое гражданской войны Наталье Шебуровой и «Танкист Дудко» - о Герое Советского Союза танкисте Федоре Дудко.
В первые же дни Великой Отечественной войны уходит на фронт. Всю войну до последнего дня полковой комиссар Григорий Ильич Мирошниченко работает заместителем начальника оперативной группы писателей

Тусин брат.

[belkafoto.livejournal.com]

"Только двое из всех — я и Тамара Григорьевна Габбе — вышли на волю.

Я уже знала, что освободили ее давно, в конце 37-го. Как такое могло случиться, я не задумывалась. Но слава богу, что случилось.

На другой день после возвращения я пошла к ней. Мы обнялись, но теперь не засмеялись, как тогда, встретившись в тюремном помещении полтора года назад. Она повела меня в свою комнату, и мне все казалось чудом — и она сама, и то, что мы снова вместе, и бронзовый Будда на ее бюро. К нам пришли ее мать и отчим, давно заменивший в семье рано умершего отца и всеми любимый.

Чуть не плача, они поздравляли меня, а Тусина мать всё повторяла: «Какое счастье! Какое счастье!» Они были с нами недолго, понимая, что нам надо побыть вдвоем. «А помните, Александрина, — сказала Туся (так она часто меня называла), — я всегда говорила, что нам с вами судьба режет от одной краюшки — мне ломоть, вам ломоть. Только на этот раз вам достался ломоть с очень уж жесткой коркой».

Мы долго разговаривали. Больше говорила я, пока не раздался звук хлопнувшей входной двери. Это пришел домой Тусин брат. «При нем ни о чем не рассказывайте», — предупредила меня Туся.

Какое-то смутное чувство охватило меня, но я промолчала.

Через несколько дней я снова была у Туси. Она позвала меня в столовую, попить чаю. Иосиф Израилевич тоже был дома. Разговор шел о разном, только не о тюрьме. И вдруг Тусина мать, без всякого повода, словно отвечая своим мыслям, сказала: «И в кого это наш Миша таким уродился».

Значит, я не ошиблась. Был ли он каким-то сотрудником Большого дома? А может быть, «вольнонаемным»? Или сотрудником спецотдела завода, где он работал? Не знаю. И никогда об этом не расспрашивала ни Тусю, ни ее мужа. Одно могу сказать — за то, что он спас ее, ему


- 166 -

зачтется на том свете.1

12 ноября 1938 г. начальник УНКВД Ð�

[belkafoto.livejournal.com]

"Пом. военного прокурора ЛВО военюрист 1-го ранга Дмитриев 4 марта 1938 г. (зная о неудачном заседании военного трибунала по делу Института народов Севера и получив заявление-протест А. И. Любарской от 17 февраля) не дал санкцию на передачу дела в военный трибунал, отметив: «показания самой Любарской о своей вредительской деятельности мало конкретны», не видно, «в чем конкретно выражалось участие и с кем именно в дезорганизации работы Детиздата, где данные, говорящие о срыве работы по выпуску детской литературы». 13 марта ответ Дмитриева поступил в Управление НКВД.

27 марта чекисты отправили в милицию на уничтожение паспорт Любарской и быстро организовали дополнительные показания свидетелей

22 апреля следователи вернули дело Любарской прокурору Дмитриеву, отчитавшись: «Ваши замечания по делу выполнены». Однако тот (имея на руках два следующих заявления Любарской и помня о разговоре с ней 8 апреля) 27 мая 1938 г. формулирует постановление военной прокуратуры: «Не соглашаясь с обвинительным заключе-


- 169 -

нием о направлении дела в ВТ ЛВО... возвратить [дело] начальнику III Отдела УНКВД ЛО» — во-первых, потому что нет «достаточного подтверждения в материалах дела» того, что Любарская знала о террористической деятельности ее организации, — во-вторых, потому что «завербовавший ЛЮБАРСКУЮ МАРШАК по делу не привлечен и не допрошен», не привлечен также Николай Васильевич Слепнев, бывший редактор ленинградской газеты «Смена» (якобы завербовавший в троцкистскую организацию Безбородова и сообщивший Безбородову о вредительской деятельности Любарской), — наконец, в третьих, потому что по ее делу не была проведена ни одна из требуемых ею очных ставок, а сама она отказалась от своих показаний в заявлении на имя военного прокурора. Выполнить новые требования прокуратуры (31 мая постановление утвердил и. о. военного прокурора ЛВО Шмулевич) было попросту невозможно, и чекистам не осталось ничего иного, как просить санкции прокурора на передачу дела для рассмотрения в другую инстанцию.

Они выбирают Особое совещание НКВД — почти исключается вероятность вынесения расстрельного приговора, зато суд заочный, и лагерный срок обеспечен. В ответ на новое ходатайство зам. военного прокурора ЛВО Кошелев сообщил 5 августа 1938 г., что направление дела на рассмотрение ОСО НКВД в соответствии с добытыми следствием материалами «возможно». 26 августа новый начальник 3-го отдела УНКВД ЛО Альтман и новый начальник 2-го отделения 3-го отдела Соловьев посылают в Москву копию обвинительного заключения по делу Любарской с просьбой о необходимой санкции. Трибунал «от ведения дела отказался, — сообщают следователи, — так как проходящие по делу литераторы Маршак и Слепнев не арестованы»: Н. В. Слепнев «находится в Москве и работает в редакции газеты «Красный спорт», а Маршак «разрабатывается 4-м отделом УНКВД ЛО».

Но уже пошатнулось положение Ежова в Москве и соответственно всех его ставленников на местах, включая начальника УНКВД ЛО М. И. Литвина (см. о нем: Ленинградский мартиролог 1937 — 1938 гг. Т. 1. С. 679). Предшественник Литвина в Ленинграде, а затем 1-й зам. Ежова Заковский 29 августа 1938 г. расстрелян как «враг народа». В сложившейся обстановке начальник 3-го отдела 1-го управления НКВД СССР Николаев 17 сентября возвращает в Ленинград копию обвинительного заключения по делу Любарской с неожиданной резолюцией: «Срочно тов. Литвину. Лично. Прошу Вас разобраться с этим делом. Если Любарская террористка, почему ее дело направляете на Особ. Совещание? Если Слепнев и Маршак террористы, почему не ставите вопрос об их аресте?»

12 ноября 1938 г. начальник УНКВД ЛО Литвин, предвидя арест, застрелился, его сменил в должности С. А. Гоглидзе, и следователям было не до конкретных дел. А после назначения Берия 7 декабря 1938 г. наркомом внутренних дел начались разборки во всех подразделениях НКВД — кто-то должен был ответить за «перегибы» сталинского террора. Некоторые дела были прекращены, а заключенные, которых не успели или не смогли расстрелять, освобождены..."

Ð¿Ð¾Ð»ÑƒÑ‡ÐµÐ½Ð½Ñ‹Ñ ÑÐ²ÐµÐ´ÐµÐ½Ð¸Ð¹ об инти

[belkafoto.livejournal.com]

"Следователь Петр Арсентьсвич Слепнев был принят на работу в НКВД в июне 1937 г. по мобилизации через партком завода им. Молотова. Был женат, в 1937 г. у него родился сын. Как помощник оперуполномоченного 2-го отделения 3-го (контрразведывательного) отдела Слепнев» принимал участие в допросах и оформлении следственных материалов на С. К. Безбородова, К. Н. Боголюбова, Б. А. Васильева, Т. Г. Габбе, Д. П.Жукова, А. И. Любарскую, М. Мори, Н. А. Невского, Н. А. Ненарокова, Н. М. Олейникова, А. Б. Серебрянникова, В. И. Эрлиха и других арестованных. За отличие в работе к юбилею ВЧК-ОГПУ-НКВД Слепнев был награжден именным оружием. Но неожиданно получило ход заявление А. И. Любарской от 17 февраля 1938 г. на имя военного прокурора о методах слепневских допросов. Одновременно в феврале — апреле 1938 г. Особоуполномоченным УНКВД ЛО проводилась проверка «в отношении полученных сведений об интимной связи» Слепнева с женой арестованного по обвинению в шпионаже в пользу Японии артиста Театра оперы и балета им. Кирова Л. А. Вительса. Получив задание организовать встречу Вительса с женой, Слепнев стал с ней встречаться сам и встречался три месяца, а при разборе этого случая объяснил, что она сама к нему приставала. (Л. А. Вительс был расстрелян 18 января 1938 г.) Слепнева уволили из органов НКВД 1 апреля 1938 г., а 10 апреля он допрашивался в связи с заявлением А. И. Любарской. Слепнев отрицал применение с его стороны «методов физического воздействия», но сказал, что допрошена Любарская была «крепко, с угрозами», а затем ее показания были «переформулированы начальником отделения Голубом». Допрошенные Голуб, Шванев и Трухин были на стороне Слепнева, и проверка заявления А. И. Любарской была прекращена. С 1939-го по 1945 г. Слепнев служил в армии рядовым, имел награды. После войны он работал зам. нач. литейного цеха Ленинградского карбюраторного завода. 14-го и 15 декабря 1955 г. Слепнев допрашивался в качестве свидетеля при разборе дел 1937 г. и, в частности, признал, что выезжал на проведение операций по арестам и обыскам, что принимал участие в следствии «по делу профессоров Ленинградского Восточного института, по делу писателей, по китайцам», что применял к допрашивавшимся им арестованным «стойку и непрерывный допрос, длящийся иногда от 12 и до 24 часов, а иногда и больше». К ответственности Слепнев не привлекался."

В связи с самоубийством Голу

[belkafoto.livejournal.com]

"Наум Абрамович Голуб, нач. 2-го (восточного) отделения и пом нач. 3-го отдела УНКВД ЛО был арестован 26 января 1939 г. по обвинению в том. что он «допускал преступные методы в следственной работе». Свою вину Голуб отрицал, но сослуживцы (некоторые из них и сами были арестованы, других, наиболее активных в критике и самокритике, не тронули), заклеймив его для начала (19 января) на отдельском партий-


- 172 -

ном собрании, показали, что Голуб отдавал приказы арестовывать в Ленинграде всех корейцев, китайцев и харбинцев, корректировал протоколы допросов, применял непрерывные допросы и избиения арестованных. Судя по заявлению Трухина, на одном из оперативных совещаний Голуб говорил: «Все, кого мы арестовываем, — это жуткие шпики и антисоветчики, и поэтому жмите из них, сволочей, все, пусть у них кости трещат, дайте им в морду». В связи с самоубийством Голуба его дело было прекращено 21 мая 1939 г. Голуб не реабилитирован.

«прошел кровопуск»

[belkafoto.livejournal.com]

"В августе — декабре 1938 г. Перельмутр исполнял обязанности нач. УНКВД по Амурской области, а 7 января 1939 г. был арестован как «активный участник антисоветской шпионской организации ПОВ». На допросах держался стойко, не признал ни одного обвинения, утверждая: «За весь период моей работы в УНКВД но Ленинградской области, мне ни об одном случае фальсификации следственных документов пли каких-либо других нарушений в следственной работе со стороны подчиненных мне сотрудников известно не было». 19 января, 15 февраля и 16 марта 1940 г. состоялись заседания Военной коллегии Верховного суда СССР по его делу. На втором и третьем заседаниях Перельмутр предстал перед судом в невменяемом состоянии. Некоторые его фразы позволяли понять причину внезапного сумасшествия. Он говорил, что уже был приговорен к расстрелу и «прошел кровопуск», что его брат Борис (капитан штаба погранвойск в Ленинграде) «19.1.40 г. погиб здесь в тюрьме», что от его семьи «в настоящее время остались лишь черепа и черепки». 17 марта Перельмутр был расстрелян. Не реабилитирован.

Семен Арсентьевич Гоглидзе, третий по счету начальник Ленинградского управления НКВД за время тюремного заключения А. И. Любарской, был назначен на свою должность 16 ноября 1938 г. и пробыл в Ленинграде до февраля 1941 г. Впоследствии занимал ряд высоких должностей в МГБ и МВД СССР. Расстрелян 23 декабря 1953 г. вместе с Л. П. Берия, в канун новой исторической эпохи. Не реабилитирован.

Сейчас это, мне кажется, потеÑ

[belkafoto.livejournal.com]

"Я часто думаю, что в послевоенном Переделкине все со всеми общались: приходили Нилин, Фадеев, Катаев, Кассиль, к Всеволоду Иванову Корней Иванович ходил сам, дети приходили на костры, играли в волейбол — то есть это была такая общность, которая совершенно закончилась примерно в восьмидесятые годы, когда все засели за заборами, дети перестали играть вместе, и мимо понеслись машины. А мы, переделкинские дети, которым уже за 80, до сих пор иногда общаемся. Сейчас это, мне кажется, потеряно. И писатели так не ходят друг к другу."

как Озириса Изида

[belkafoto.livejournal.com]

" Папа, мама и Коля жили тогда в Петербурге на Коломенской улице. Маму увезли в больницу неподалеку, на этой же улице, а оттуда она вернулась уже вместе со мной. Пришел поздравить родителей поэт Сергей Городецкий и написал на дверях маминой спальни:
О, сколь теперь прославлен род Чуковских,Родив девицу, краше всех девиц.

(По этому случаю, чтобы я не слишком много воображала о себе, Корней Иванович называл меня попросту «Краше». «А скажи-ка нам, Краше, как по-англий-ски всадник?», «Сбегай, Краше, приведи Бобу обедать».)

Кроме Городецкого воздавал мне хвалы, оказывается, еще и сам Валерий Брюсов.

Я слушала с восторгом, и отнюдь не единожды, что вскоре после того, как я родилась, Валерий Яковлевич Брюсов прислал Корнею Ивановичу письмо с приложением стихов, которые просил пристроить в один из петербургских журналов. Если же стихотворение не понравится редакции, добавлял поэт, дарю его в приданое Вашей новорожденной дочери[1].

– Это я! – кричала я, – это мне! – А Корней Иванович, отозвавшись обычно «ты у меня не бесприданница», произносил, торжественно выпевая звук «и»:
Близ медлительного Нила, там, где озеро Мерида,в царстве пламенного Ра,Ты давно меня любила, как Озириса Изида,друг, царица и сестра!И клонила пирамида тень на наши вечера.

– Лидка-пирамидка! – кричал Коля.

– И клонила, пирамида тень на ваши вечера! – ехидно повторял Корней Иванович.

Эммануил Соломонович ЛевенÑ

[belkafoto.livejournal.com]

"Николай Корнейчуков, позже взявший себе литературный псевдоним «Корней Чуковский», родился в Санкт-Петербурге 19 (31) марта 1882 года у крестьянки Екатерины Осиповны Корнейчуковой[4][5]; его отцом был Эммануил Соломонович Левенсон, в семье которого жила прислугой мать Корнея Чуковского. Их брак формально не был зарегистрирован, но они прожили вместе три года. До Николая родилась старшая дочь Мария (Маруся). Вскоре после рождения Николая отец оставил свою незаконную семью и женился «на женщине своего круга»; мать Чуковского была вынуждена переехать в Одессу[6][7].

"Выгнанный из пятого класса гимназии по деляновскому указу о «кухаркиных детях» (за незаконнорожденность, а главное, за то, что его мать, наша бабушка, Екатерина Осиповна, вынуждена была зарабатывать себе на жизнь стиркой), он все, что знал, узнал из книг, и притом сам, без учителей и наставников, постоянным напряжением ума и воли; он сам переступил порог, быть может, один из труднейших на свете: шагнул из мещанства в интеллигенцию. Всю жизнь владело им смирение и гордость самоучки: преувеличенное смирение перед людьми более образованными, чем он, и смиренная гордость за собственные, добытые вопреки помехам, познания."

Библии для детей

[belkafoto.livejournal.com]

"В 1960-е годы К. Чуковский затеял пересказ Библии для детей. К этому проекту он привлёк писателей и литераторов и тщательно редактировал их работу. Сам проект был очень трудным в связи с антирелигиозной позицией Советской власти. В частности, от Чуковского потребовали, чтобы слова «Бог» и «евреи» не упоминались в книге; силами литераторов для Бога был придуман псевдоним «Волшебник Яхве». Книга под названием «Вавилонская башня и другие древние легенды» была издана в издательстве «Детская литература» в 1968 году. Однако весь тираж был уничтожен властями. Обстоятельства запрета издания позже описывал Валентин Берестов, один из авторов книги: «Был самый разгар великой культурной революции в Китае. Хунвейбины, заметив публикацию, громогласно потребовали размозжить голову старому ревизионисту Чуковскому, засоряющему сознание советских детей религиозными бреднями. Запад откликнулся заголовком „Новое открытие хунвейбинов“, а наши инстанции отреагировали привычным образом». Книга была опубликована в 1990 году[20].

студент, без шляпы

[belkafoto.livejournal.com]

"Вот запись от 13 октября 1953 года.

«Подошел башкир, студент, без шляпы, разговорились. Крепкие белые зубы, милая улыбка. Душевная чистота, благородство, пытливость. Знает Пушкина, переводит на башкирский язык Лермонтова. Простой, спокойный, вдумчивый – он очень меня утешил – и как-то был в гармонии с этим солнечным добрым днем. Учится он в литинституте, слушает лекции Бонди. Почему-то встречу с ним я ощущаю как событие».

изнасиловать Тютчева

[belkafoto.livejournal.com]

"«Почему изнасиловать восьмилетнюю девочку нельзя и нужно за это идти в каторгу, – спрашивал он, например, в письме к знакомому, – а изнасиловать Тютчева или Баратынского можно, и это вознаграждается хорошим барышом?

Возьмите сборники избранных стихотворений русских поэтов, изданные Сальниковым, Бонч-Бруевичем, П. Я. и др., – что это, как не изнасилование всех русских поэтов сразу и поодиночке. И этих негодяев не только не вешают, но раскупают во множестве изданий».

Одэ-эсса

[belkafoto.livejournal.com]

" (Проведя отрочество и юность в Одессе, Корней Иванович возненавидел тамошнюю южную смесь; все, от словаря до синтаксиса и произношения, представлялось ему не только неправильным, но и пропитанным пошлостью: «Дэ-эмон», «Одэ-эсса», – насмешливо тянул он, изображая одесскую барышню. «Вы идите, а мы подойдем» или даже «надойдем», – так поддразнивал он своих одесских друзей, приезжавших гостить в Куоккалу.

в чаянии бриллиантов

[belkafoto.livejournal.com]

"Корней

Иванович написал о них сам, а я напомню только одно из последних: осенью 1941 года, то есть через века после «Пенатов» и дачи в Куоккале, собираясь эвакуироваться в Ташкент и мечась между Москвой и Переделкиным, Корней Иванович на своем переделкинском участке наспех закопал «Чукоккалу» в землю. Эта попытка спасти альбом закончилась не очень-то удачно: соседский дворник, в чаянии бриллиантов и золота, вырыл закопанный клад и с досады пустил многие листы на раскурку.

Остальные уцелели благодаря случайному возвращению хозяина.

сама зеленая, скамьи желтые

[belkafoto.livejournal.com]

"Шкловский. Он жил где-то неподалеку (кажется, на станции «Дюны») и приезжал то по железной дороге, то морем. Кудрявый, быстроглазый и быстроговорливый. Войдя в комнату, он мгновенно начинал спорить – не с кем-нибудь одним, а как-то со всеми сразу. Слова выкрикивал скороговоркой; будто не каждое слово в отдельности, а целым слипшимся комом зараз. О чем шел спор, я не понимала и не помню, однако приключение, случившееся со Шкловским у нас, помню очень хорошо. Прибыл он однажды к нам не на поезде, а на лодке – обшарпанной, серой, с белой грязной каймой вдоль борта, с занозистыми веслами и сразу же, ступив на берег, бросился в спор. Заночевал. А к вечеру следующего дня, когда пришло время уезжать, лодки не оказалось. И сам Виктор Борисович, и Корней Иванович, и мы всей оравой бегаем по берегу, ищем среди перевернутых на песке, среди болтающихся на привязи. Нет. Нигде нет серой лодки с белой каймой. Украли. Обегали мы берег чуть ли не на версту в обе стороны. Когда мы вернулись, Боба вдруг вцепился Виктору Борисовичу в штаны и потащил за собой. Ведет. У пристани, возле мостков, бьется на легкой волне лодка-красавица: сама зеленая, скамьи желтые, и ярко-красный руль. Это и была старая, обшарпанная лодчонка. Ее перекрасили. За сутки, что пробыл у нас Виктор Борисович, она успела высохнуть и засверкать. Но Боба узнал ее.

Виктор Борисович открыл было рот – спорить! Но подумал секунду, вгляделся, потом пожал Бобину маленькую руку, вставил в уключины обновленные весла, прыгнул в лодку и пустился в плаванье.

Мошенникам не удалась их затея.

– Как вы смеете – смеете –

[belkafoto.livejournal.com]

"Вот, на веранде под вечер он читает стихи. Не нам, а гостям, взрослым. Но и мы тут же: нас не оторвать от его голоса:
Под насыпью, во рву некошенном,Лежит и смотрит, как живая,В цветном платке, на косы брошенном,Красивая и молодая.…………………………..Вагоны шли привычной линией.Подрагивали и скрипели;Молчали желтые и синие;В зеленых плакали и пели.

И тут, в этом плаче и пении вагонов, дороги, одиночества, среди этого горя, обращенного гармонией в счастье, вдруг наступил
…нелепый, безобразный в однообразьиперерыв… —

на веранду вбежала няня Тоня и запыхавшись спросила:

– Подавать самовар? Вскипел.

Вечер был прохладный, с самоваром ее торопили.

Поглядев на нее с таким удивлением, будто кто-то из них двоих сумасшедший, Корней Иванович в бешенстве разбил тарелку, раскровянил себе палец и крикнул:

– Как вы смеете – смеете – говорить при стихах?!

Тоня заплакала. Он накричал на нее не только при

стихах – при гостях. И это был тот самый человек, который деликатности с прислугой требовал от себя и от нас, детей, безупречной, который уже больным стариком стеснялся попросить домашнюю работницу принести ему грелку: лишний раз подняться на второй этаж! Вспылив тогда, на веранде, в Куоккале, он мгновенно опомнился и побежал за Тоней на кухню просить прощения. Он утешал ее и при этом по складам выговаривал:

– Когда читают стихи, перебивать можно только в одном случае: если загорелся дом! Других причин я не знаю!

Кому ты под нос суешь рукавиÑ�

[belkafoto.livejournal.com]

" Репин, сняв перчатку, учтиво здоровается с Корнеем Ивановичем, потом протягивает руку мне.

Нет, долго ждать не приходится. Что-то такое условились насчет «среды».

Снова учтивые рукопожатия – и Репин исчезает в снегу.

Мы движемся сквозь снег в одну сторону, он – в другую.

Но не успеваем мы сделать и десяти шагов, как происходит нечто странное. В отца моего словно вселяется бес. Корней Иванович вдруг срывает с моей руки перчатку и бросает ее далеко в сугроб, к кольям чужого забора.

– Тебе Репин протягивает руку без перчатки, – кричит он в неистовстве, – а ты смеешь свою подавать не снявши! Ничтожество! Кому ты под нос суешь рукавицу? Ведь он этой самой рукой написал «Не ждали» и «Мусоргского». Балда!

Я, как няня Тоня, начала реветь.

Я, как няня Тоня, не понимаю, в чем моя вина. Репин со мной поздоровался. Я подала ему руку и ответила «здравствуйте». Откуда мне знать, что в перчатке нельзя? Мне этого раньше не говорили.

до последнего дня страдал

[belkafoto.livejournal.com]

"Корней Иванович, здоровяк, великан, пловец и лыжник, смолоду и до последнего дня страдал неизлечимым недугом – бессонницей. Расплата за повышенную впечатлительность, за одержимость трудом. Ложась, он гасил на ночь свечу, но угасить работу воображения оказывался не в силах. И в полной тишине, нерушимо охраняемой домом, в темноте задернутых занавесей, колеса размахавшейся мысли продолжали крутиться. Без тормоза. Тщетно проворочавшись часа два, он сдавался бессоннице – и труду. Болезнь нередко превращала целодневный труд в круглосуточный. «Сижу за столом, не зная, день ли, ночь ли» (строка из письма). Ночами обыкновенно он не сидел за столом, а работал лежа: пристроит подсвечник со свечой в углу дивана, дощечку с бумагой на поднятых острых коленях. Вечером, когда он лег, ему мешало уснуть сознание, что статья не окончена, – в мозгу вертелись начала, концовки, переходы, примеры, противопоставления, угадки, звавшие вскочить и схватиться за перо; утром же, когда статья уже казалась ему (правда, ненадолго!) оконченной, он не засыпал от чрезмерной усталости. Он спускался вниз исхудалый, постаревший, весь заросший черной щетиной, ни на что не откликающийся, вялый и раздражительный вместе.

Весь дом жил утренними известиями: «папа спал», «папа не спал». Это были два разных дома и два разных папы.

была слишком нервозною женщ�

[belkafoto.livejournal.com]

"Волею случая первым его постоянным чтецом, отвлекающим мысли от работы, с моего шестилетнего по мой десятилетний возраст, оказалась я. Наша мама, Мария Борисовна, была слишком нервозною женщиной, чтобы успокаивающе воздействовать на его взбудораженностъ. Коля не умел скрыть зевоты, и Корней Иванович быстро отсылал его спать. Я же любила читать вслух, а во имя его сна готова была хоть всю ночь напролет притворяться бодрой. Это тоже была игра, да еще какая: во-первых, только наша, моя и его, больше ничья; во-вторых, не игра, а самое что ни на есть важное дело на свете: я усыпляю папу! в-третьих, не он надо мной, а я над ним командир. Я укладывала спать родного отца, как другие девочки укладывают спать свою куклу. Я играла с ним в «дочки-матери», причем распоряжалась я, а он меня слушался. Это мне льстило.