Где солнце

[arbeka]

Где солнце, там и тень

Редко отдельный эпизод, услышанный (прочитанный) от одного человека, можно интерпретировать однозначно.

Что здесь:
- старческий эгоизм (уже забыл как чуть не плакал от сухого американского молока, подаренного Ахматовой?)
- иное вИдение "горестного положения одной старой литераторши"?
- желание под...бнуть свою доверчивую подругу?
- все было сафсем не так и воспоминания лгут?

" Наши отношения очень скоро стали абсолютно естественными, простыми и доверительными. Разумеется, я могу и ошибаться, и обольщаться на этот счет, но у меня за пятнадцать лет нашей дружбы ни разу не было никакого повода усомниться в ее искренности.

И все таки однажды он не выдержал. Я рассказала Корнею Ивановичу о горестном положении одной старой литераторши и о своих попытках ей помочь. Попытки эти упирались в необходимость разговора с одним из руководителей Союза писателей, отношения с которым у меня были довольно напряженными. Корней Иванович отлично знал об этом.

- Понимаете, как мне неприятно обращаться к этому человеку, - заключила я. - И тем не менее придется. Другого выхода нет.

- Да, да, да, понимаю, - сочувствовал Корней Иванович. - Знаете что, давайте пойдем к нему вместе, - от души предложил он. - Может быть, это немного облегчит вашу задачу. Мне так хочется хоть чем-нибудь помочь вам.

Я обрадовалась, - предложение Чуковского, несомненно, облегчало мне малоприятную встречу, первые минуты неизбежной неловкости. И мы отправились. Руководящий товарищ вышел нам навстречу с распростертыми объятиями, приветствуя нас несколько даже чересчур аффектированно и восторженно, и это сразу облегчило ситуацию, ибо мы тем самым сразу перевалили через ту самую неловкость первых минут, которой я так боялась, и можно было почти сразу перейти к сути дела и объяснить цель своего прихода. Хозяин дома уже отдал должное Чуковскому и произносил всякие слова о том, как он рад мне. Еще несколько мгновений - и я запросто смогу объяснить ему, почему решилась обеспокоить его. И вдруг Корней Иванович самым своим коварным, самым своим медовым голосом произнес следующую фразу:

- Вот видите! Я так и знал, что вы будете рады. А ведь Маргарита Осиповна нипочем не хотела к вам идти.

- Я так и думал... - откликнулся хозяин дома и сразу помрачнел и изменил тон.

И мне пришлось все-таки лепетать какие-то пустые и жалкие слова, без которых несколько секунд назад легко было обойтись. Мне очень хотелось потом спросить Корнея Ивановича, зачем он так поступил, но, чуть поостыв, я от этого вопроса удержалась. Не стоило, пожалуй, объясняться, тратить его и свои силы. Просто, очевидно, не смог удержаться - такой характер!

В своем точном анализе личности Чуковского и особенно сложностей его натуры Л. Пантелеев приходит к выводу: "Не в изощренной сложности и многозначности Чуковского дело, а в его ребячливости, детскости, в неугасимом его мальчишестве". Это точно, это совершенно точно, и прелестный этот "седовласый мальчик", как его именует тот же Л. Пантелеев, был в достаточной степени озорником в самом русском смысле этого слова. Все сошло гладко в той встрече, которую я описала выше, чересчур уж гладко, до противного гладко, и озорнику это показалось непереносимым, и он с ходу внес элемент конфликта и напряжения, если угодно - даже драматизма. Чтобы мы не подумали, что все так мило обошлось, чтоб не было во всем этом элемента фальшивой идиллии. Отправился он со мной в роли миротворца, а увидев, что в таком амплуа нет нужды, немедленно сыграл вовсе другую роль. Не удержался. Не смог удержаться."

http://www.chukfamily.ru/Kornei/Memories/aliger.htm

«…человек, не испытавший горячего увлечения литературой, поэзией, музыкой, живописью, не прошедший через эту эмоциональную выучку, навсегда останется душевным уродом, как бы ни преуспевал он в науке и технике. При первом же знакомстве с такими людьми я всегда замечаю их страшный изъян – убожество их психики, их «тупосердие» (по выражению Герцена)».

Так писал Корней Чуковский после опыта целой жизни, в 1965 году, в статье, озаглавленной «О духовной безграмотности»

Comments

неужели я потяну за собой ещÐ�

[belkafoto.livejournal.com]

"Но почему-то в этот несчастный день 4 сентября, из осторожности, я решила перенести рукопись Васильевой из дома в редакцию. «Потом, — думала я, — обсудим, где ее лучше хранить»... И все равно рукопись пропала. Бог знает, кому она попала в руки, кто ее уничтожил или отнес прямо в Большой дом.

В тот же роковой день ко мне в редакцию пришла Лида Чуковская. «У меня к тебе большая просьба, — сказала она. — Мы все висим на волоске. Митя арестован, значит, со дня на день придут за мной. Это ведь известно — арестован муж, арестовывают и жену. Я прошу тебя взять к себе Люшу. Конечно, Корней Иванович будет тебе помогать, Цезарь2 будет, как и теперь, приходить к ней, но я хотела бы, чтобы она жила у тебя. Ты со-

1 Габбе Тамара Григорьевна — одна из первых участниц редакции Маршака, мой друг.

2 Первый муж Л. К. Чуковской, отец Люши (Елены Цезаревны Чуковской).
- 153 -

гласна?» - »Ну, конечно, согласна», - сказала я. И она передала мне письмо Цезарю Самойловичу Вольпе, а я положила сто в свою сумочку. Письмо так и начиналось: «Митю арестовали, не сегодня-завтра арестуют меня, выполни мою волю...»

Знали бы мы, что это письмо через несколько часов попадет прямо в руки НКВД!

Звонок в дверь раздался после двенадцати ночи. Все мы каждый день ждали этого звонка. Я подошла к двери и спросила: «Кто там?» —«Это я, Семен», - ответил наш дворник. Я открыла дверь — действительно, он. «В нижней квартире жалуются, что у них протечка, заливает их». Я пошла посмотрела — в ванной, на кухне. «Нет, — говорю, — у нас все в порядке». — «Ну, извините», — и ушел. А я уже понимала, что все это не к добру. И дело вовсе не в протечках. Надо что-то придумать с письмами, с фотографиями. Но что Минут через десять опять звонок. «Кто там?» — «Это опять я, Семен». Я снова открыла дверь. Стоит смущенный Семен (хороший он был мужик и хороший дворник), а за ним двое: один в штатском, другой — солдат с винтовкой. Тот, что в штатском, протянул мне какую-то бумажку. «Любарская Александра Иосифовна — это вы? Вот ордер на ваш арест». Я смотрела на ордер, как будто читаю его, но не видела ни одного слова. «Ну что ж, проходите в мою комнату», — проговорила я. А сама пошла к отцу и сказала: «За мной пришли. Предупреди маму».

Тем временем в моей комнате вовсю шел обыск. У меня было довольно много книг и, кроме того, в моей комнате стоял книжный шкаф моей покойной сестры, умершей в 1929 году. В 20-е годы, когда она училась в университете на общественно-экономическом факультете, книги Троцкого не были запрещенной литературой, но позже мы с отцом произвели ревизию ее книжного шкафа. А одну книжку оставили — то ли проглядели, то ли пожалели. Это была книга Троцкого о Ленине. И вот у меня, в 1937 году, разгар борьбы с «врагами народа», находят книгу Троцкого, переписку осужденной Васильевой и письмо Лидии Чуковской, в котором она — черным по белому — пишет, что се должны арестовать.

Обыск окончился утром, когда было уже светло. Тот, что в штатском спросил: «Где у вас телефон?» И стал звонить — очевидно, в Большой дом: «Пришлите машину, я на Большой Разночинной, З... Не могу я на трамвае. Я не один, я с объектом... Ну ладно...» И, обращаясь ко мне, сказал: «Идемте».

Мама сунула мне наскоро собранные вещи — полотенце, зубную щетку, мыло, вязаную кофточку и что-то еще. Когда я прощалась с отцом, он шепнул: «Скажи, что книга моя...» Я только замотала головой. «Боже мой, - подумала я, — неужели я потяну за собой еще их»...