Зять завхоза

[arbeka]

"Новый по-настоящему серьезный удар Платонову нанес глава Российской ассоциации пролетарских писателей и зять кремлевского завхоза В. Д. Бонч-Бруевича Леопольд Леонидович Авербах. Поводом стал рассказ «Усомнившийся Макар»

.....................
Леопо́льд Леони́дович Аверба́х (при рождении Исер-Лейб Меер-Шоломович Авербах; 8 (21) марта 1903 — 14 августа 1937[1]) — советский литературный критик, член Российской ассоциации пролетарских писателей и Союза писателей СССР, комсомольский деятель, ответственный редактор журнала «На литературном посту».

Л. Авербах в 1937 году осуждён в «особом порядке» и расстрелян. Посмертно реабилитирован в 1961 году[2].
..................
Родился 8 (21) марта 1903 года в Саратове. Отец — Меер-Шолом Носонович (Меер Носонович[3], Леонид Николаевич) Авербах (1874—1937), мещанин местечка Круглое Могилёвского уезда, владелец «скоропечатни Л. Н. Авербаха» на Немецкой улице, дом № 20 (семья жила в этом доме)[4] в Саратове[5][6]. Мать — Чарна Мовшевна (Софья Михайловна) Авербах (урождённая Свердлова, 1883—1951), врач-педиатр, сестра Якова Свердлова[7]. У него была младшая сестра Ита-Лея (Ида Леонидовна) Авербах. В 1917 году типография отца переехала в новое помещение на Немецкой улице, дом № 27, и вскоре была национализирована[8].
Арестован 4 апреля 1937 года как человек, входящий в число близких родственников Генриха Ягоды. Обвинён в «участии в антисоветской заговорщицкой террористической организации». Имя Авербаха было включено в расстрельный сталинский список, датированный 14 августа 1937 года (№ 1 в списке из 25 арестованных высокопоставленных сотрудников НКВД, в числе которых были Захар Волович, Иван Запорожец, Карл Паукер, Георгий Прокофьев, Александр Шанин) с подписью «за 1-ю категорию Сталин, Молотов»[12]. Место захоронения — «могила невостребованных прахов» № 1 крематория Донского кладбища.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Семья

Отец — Леонид Николаевич Авербах, на момент ареста заместитель управляющего Ленинградского отделения акционерного общества «Интурист». Арестован 13 апреля 1937 года и этапирован в Москву. Внесён в Сталинский расстрельный список «Москва-центр» от 21 октября 1937 года («за 1-ю категорию Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян»).[18] Осуждён к высшей мере наказания Военной коллегией Верховного суда СССР 26 октября 1937 года и расстрелян в тот же день. Место захоронения — «могила невостребованных прахов» № 1 крематория Донского кладбища. Реабилитирован посмертно 30 января 1992 года заключением Главной военной прокуратуры России[19].
Мать — Софья Михайловна Авербах, врач-педиатр. Арестована 9 июня 1937 года как член семьи изменника Родины. Постановлением ОСО при НКВД СССР осуждена к 5 годам ссылки в Оренбургскую область. На момент повторного ареста 17 апреля 1938 года — заведующая детской консультацией села Ак-Булак Оренбургской области. Постановлением ОСО НКВД СССР от 14 августа 1938 года повторно осуждена к 8 годам ИТЛ по ст. 58-10ч.1.
Сестра — Ида Леонидовна Авербах (1905—1938), юрист, была замужем за Г. Г. Ягодой. Арестована в 1937 году, по решению ОСО при НКВД СССР отправлена в ссылку. Повторно арестована в 1938 году. Внесена в Сталинский расстрельный список от 10.6.1938 года (за 1-ю категорию Сталин, Молотов). Расстреляна в «особом порядке» 16 июня 1938 года. Место захоронения — спецобъект НКВД «Коммунарка». Реабилитирована посмертно 21 февраля 1990 года заключением Прокуратуры СССР.
Жена — Елена Владимировна Бонч-Бруевич (1904—1985), дочь В. Д. Бонч-Бруевича[20][21].
Сын — Виктор Леопольдович Бонч-Бруевич (1923—1987), физик-теоретик, доктор физико-математических наук, профессор МГУ, участник Великой Отечественной войны; лауреат Ломоносовской премии (1980)[22].

[klausnick.livejournal.com]

Родственные связи не помогли.

не помогли

[belkafoto.livejournal.com]

Могли усу губить. Официального антисемитизьма в СССР до 1953, вроде бы, не было.

Но, пуская на щепки зиновьевых-троцких, наверное, бродида у Усатого шаловливая мыслишка, что неплохо бы всех их - к ногтю.
Если Кольцов не удержал голову из-за разочарования в успехах в Испании, то и Авербах - мог стать козлом опущения из-за каких-то просчетов Кремля.

[belkafoto.livejournal.com]

О том, какие именно сложности были в ту пору у Евгении Таратуты, известно из ее воспоминаний, напрямую с Платоновым не связанных, но все же имевших к нему отношение.
«В начале лета 1937 года всю нашу семью выслали из Москвы как семью репрессированного — у отца был срок пять лет политизолятора. Три мальчика-школьника, мама и я оказались в глухом сибирском селе. С трудом удалось перебраться в ближайший город — Тобольск. Мама работала в библиотеке, я — машинисткой, секретарем, хотя могла бы преподавать в школе и в техникуме, но этого не разрешили, а потом и секретарем не разрешили. В мае 1939 года я потихоньку уехала из Тобольска, будто учиться. Два брата еще раньше уехали — тоже учиться. Мама с младшим оставались в Тобольске.
В день приезда в Москву у меня пропал голос. Совсем. Ни хрипа. Ни шепота… А жить мне — негде. Нашу квартиру заняли НКВДэшники. Братья живут в институтских общежитиях — меня туда не пустят. Денег нет. <…> едва в милиции увидели мой паспорт, выданный в Тобольске, как велели в 24 часа покинуть столицу. Очевидно, серия, обозначенная на паспорте, служила шифром, понятным для милиции, но не для нас…»
Платонову злоключения современников были известны не понаслышке, вызывая сочувствие отнюдь не абстрактное, однако выпавшее на долю его семьи оказалось куда страшнее.

[belkafoto.livejournal.com]

«Много мешает моему здоровью какое-то тяжелое, необоснованное предчувствие, ожидание чего-то худого, что может случиться с тобою и Тошкой в Москве».
В этих строках из платоновских писем разных лет угадывается не только любовь и тоска по сыну в период разлуки. Предчувствие катастрофы, с каким жил Платонов, сконцентрировалось, воплотилось в судьбе его пятнадцатилетнего сына, на чью долю выпало то, что должно было произойти с отцом, к чему была устремлена и неслась его судьба подобно тому, как шли навстречу беде паровозы в его прекрасном и яростном мире. Но случилось не с ним. Случилось хуже, чем если бы с ним, точно кто-то отвел, перевел беду, как железнодорожную стрелку, и направил к пропасти другой состав. Тот, в котором ехали дети…
Платон Платонов, Тотик, был необычным ребенком. Очень одаренным, восприимчивым, рано повзрослевшим и не выдерживавшим стремительного роста. «Он был очень взбалмошный человек. Может, это нам и нравилось, и все наши девчонки в него втрескались. Он был красивый», — вспоминала много лет спустя будущая жена Платона Тамара Зайцева. Ему непросто жилось, его нелегко было воспитывать, но это были трудности, происходившие не от скудости, а от богатства натуры. Если искать параллелей с другими писательскими детьми, то, пожалуй, ближе всего к Платону был его ровесник Георгий Сергеевич Эфрон, сын Марины Цветаевой — Мур. Они и жизни прожили короткие и почти одновременные, и оба были к ним не очень готовы…
«Этого светловолосого, хорошего мальчика в коричневом костюме, белой рубашке с черным галстуком я видел еще два или три раза, каждый раз так же мельком, — вспоминал Гумилевский. — А вскоре затем Андрей Платонович, отвечая на обычный вопрос: „Как поживаете?“ — сказал мне:
— У нас несчастье, Лев Иванович, сын пропал!
И он рассказал с покорным недоумением:

[belkafoto.livejournal.com]

— Пошел к товарищу, сыну Николая Архипова, вы его, верно, знаете, на вечеринку и не вернулся: там ночью всех забрали, и теперь мы даже никак не можем узнать, где он!»
Как писал со слов Марии Александровны Платоновой Исаак Наумович Крамов, «сын, шестнадцатилетний мальчишка, был арестован в 1938 году на улице. Платонов несколько дней носился в отчаянии и горе по городу, пытался дознаться, куда тот исчез, не погибли под машиной, искал в больницах, в моргах, пока не узнал истинной причины исчезновения».
Все верно, только Платону было тогда не шестнадцать, а пятнадцать лет.
«Я очень любила Тотика, потому что жила много в их семье и мне приходилось быть у них вместо хозяйки, — рассказывала Валентина Александровна Трошкина. — Сестра и работала, и училась, а я больше с Тотиком занималась. Он мне почти как сын был, я страшно его любила. Тошка был очень красивый парень. В четырнадцать лет ему давали все девятнадцать — такой он был стройный, высокий, красивый. Наверное, в мать. Не только девушки, а и женщины на него заглядывались.
Надо сказать, что Тошка хорошо танцевал, да и я неплохо. И хоть была намного старше, любила ходить с ним на вечера. Я работала тогда в правлении Госбанка, и у нас всегда были хорошие вечера с артистами, с танцами. Как-то восьмого марта я пригласила Тошу к нам на такой вечер. Был это тридцать седьмой или тридцать восьмой год. А Тошка говорит: „Ты знаешь, мы вместе с ребятами уже договорились собраться вместе, но, пожалуй, я сперва с тобой схожу, а потом к ним пойду“.

[belkafoto.livejournal.com]

В воспоминаниях Валентины Александровны много неточного (арестовано было только двое, и отношения к анекдотам аресты не имели), а также одна явная хронологическая нестыковка: Платон был схвачен на улице в конце апреля 1938 года, и праздник Восьмого марта был ни при чем. Но в ее мемуарах нет той клеветы и фальсификации, которая, как показала дальнейшая история, Платона после смерти ждала и которая продолжается по сей день, хотя уже двадцать лет назад благодаря работам Виталия Шенталинского картина стала более или менее ясной.
В 1990 году Шенталинский опубликовал материалы из следственного дела Платона Андреевича Платонова, из которых видно, что следствие продолжалось несколько месяцев. Как пишет исследователь, «на допросе 9 июня — его вели капитан Найдман и старший лейтенант Геллерман — Платон рассказал о родителях: „Отец мой — писатель-сценарист и рецензент, мать — литературный работник, работает в газетах и журналах… Родители относились ко мне, по-видимому, как к единственному сыну, с большим вниманием и наличные нужды выделяли мне ежемесячно от 100 до 150 руб. В остальном я находился на полном их иждивении…“».

[belkafoto.livejournal.com]

«Андрей Платонович никогда никуда не писал жалоб, не просил защиты, стоял твердо, несгибаемо, да и кому мог бы он жаловаться на Сталина? — словно возражал Гумилевский. — Падавшие на его голову несчастья Андрей Платонович сносил как-то безропотно, не повышая голоса, не отбиваясь, точно имел дело с землетрясением или, по крайней мере, с проливным дождем.
В те дни я часто навещал этот дом на Тверском бульваре с окнами на улицу. Я не слышал никогда, чтобы Андрей Платонович говорил громче обычного: его всегдашняя ровность граничила с застенчивостью».
«Я был свидетелем того, что Платонов срывался в застолье на истерику, на рыдания. Близким не надо было объяснять, что с ним», — вспоминал свое Виктор Боков, и в противоречиях мемуаристов нет ничего странного — неправдоподобнее выглядело бы единодушие.
Однако точнее всего состояние Платонова передают его письма.
«Больше всего я занят тем, что думаю — как бы помочь ему чем-нибудь, но не знаю чем. Сначала придумаю, вижу, что — хорошо, а потом передумаю и вижу, что я придумал глупость, — писал он Игорю Сапу 30 августа 1938 года. — И не знаю, что же делать дальше. Главное в том, что я знаю именно теперь, мне надо помочь Тошке (некому ему помочь кроме меня), как ты знаешь, и не знаю, чем же помочь реально — не для успокоения себя, а для него».

[belkafoto.livejournal.com]

Тем не менее помощь со стороны, помощь другого человека к нему пришла.
«Как-то, не слишком поздним вечером, я застал Марию Александровну не в своей комнате, с книгой в руках, а на кухне, и Андрея Платоновича — не за своим рабочим столом, а расхаживающим по комнате, — вспоминал Гумилевский. — Открывая мне дверь, Мария Александровна объявила:
— Шолохов приехал. Должен сейчас прийти!
И Андрей Платонович, здороваясь со мной, прибавил:
— Может быть, он что-нибудь сделает… для Тошки!
Затем пришел Шолохов. Тогда он еще не был академиком, держался просто, приветливо и не сторонился обыкновенных писателей. На его кожаной куртке, привинченный, сиял золотом орден Ленина. Как бы смущаемый этим сиянием, Михаил Александрович, поздоровавшись с нами, снова вышел в переднюю, оставил там куртку и, вернувшись в одной рубашке, сел за стол. Когда подали водку, он первым делом предложил выпить:
— За старшего товарища по нашему ремеслу!
Тост относился ко мне и тронул меня. Затем уже пили без тостов, забывая за разговором о церемониях, лишних между своими, тогда как я все-таки был новым знакомым. Я вскоре ушел, чтобы не мешать старым друзьям говорить совсем откровенно, зная, что разговор к тому же должен идти о вызволении Тошки из беды.
Через какое-то небольшое время я зашел к Платоновым, и Андрей Платонович сообщил мне следующее: Шолохов встретился со Сталиным и рассказал ему историю платоновского мальчика. Тут же, при Шолохове, Сталин запросил по телефону справку о положении этого дела и ему очень быстро доложили, что мальчик находится на пути в Магадан. Сталин распорядился вернуть осужденного немедленно в Москву и пересмотреть все дело.
— Ну что же? Поздравляю вас, Андрей Платонович!
Застенчиво улыбаясь, Андрей Платонович начал расставлять на столе тарелки и стопочки.
Сын ему был возвращен…»

[belkafoto.livejournal.com]

Даже если Платонов подобное и рассказывал, то наверняка для того, чтобы сделать ситуацию с арестом сына максимально невинной, далекой от политики… На самом деле все было гораздо страшнее, невозможнее, труднее и жутче, чем вспоминали и Гумилевский, и Таратута, и Миндлин, и Виктор Боков.
В первом выпуске «Архива Платонова» были опубликованы черновики двух писем Платонова Сталину, датируемых соответственно декабрем 1938-го и январем 1939 года.
«Я обращаюсь к Вам, Иосиф Виссарионович, с отцовской просьбой. В конце апреля этого года арестован мой пятнадцатилетний сын, Платонов Платон Андреевич. Он был арестован вне дома, и я узнал об аресте 4/V, когда пришли делать обыск.
До последнего времени мой сын сидел в Бутырской тюрьме, а недавно мне сказали, что он выслан. Приговор и место, куда его выслали, мне не известны.
Мне кажется, что плохо, если отказывается отец от сына или сын от отца, поэтому я от сына никогда не могу отказаться, я не в состоянии преодолеть своего естественного чувства к нему. Я считаю, что если сын мой виновен, то я, его отец, виновен вдвое, потому что не сумел его воспитать, и меня надо посадить в тюрьму и наказать, а сына освободить.
Сын мой ведь всего подросток. В его возрасте бывают всякого рода трудности, связанные просто с формированием тела человека. Кроме того, сын мой болен.
Если же нельзя меня посадить в тюрьму в качестве заложника, ради освобождения сына, то прошу освободить его под залог:
Иосиф Виссарионович! Я и мать моего сына просим Вас понять наше глубокое горе и облегчить его.
Верящий Вам…»
Так заканчивалось первое письмо, а во втором был еще один абзац: «Мать сына (он у нас один) по естественным материнским человеческим причинам дошла до очень тяжелого душевного состояния. Два раза я предупреждал ее попытки к самоубийству, но может оказаться, что я не смогу уберечь ее. Сам я еще держусь и не отчаиваюсь, потому что верю в человечность советской власти и в Вас, и никогда мое большое горе не перейдет в мелкое душевное ожесточение.
Я прошу Вас указать, чтобы дело моего сына было пересмотрено и чтобы он был освобожден.
Верящий Вам…»
О том, что переживал Платонов в ту пору, засвидетельствовала агентура НКВД.
«Писатель Андрей ПЛАТОНОВ, после двух разговоров с ним писателя М. ШОЛОХОВА, внушившего ему, что его малолетний сын приговорен к 10 годам, наверное, без всяких к тому оснований, — находится сейчас в чрезвычайно подавленном, растерянном состоянии. Он все время говорит только о рассказах ШОЛОХОВА о массовых беззакониях, практиковавшихся органами НКВД, и о том, что, следовательно, Тошка страдает безвинно.
Настроение это усугубляется тем, что Платонов не может никак получить справку о том, где находится сын, и подозревает, что он умер в тюрьме.
Содержание разговора ШОЛОХОВА он передал И. САЦ<у>, В. КЕЛЛЕРУ».

[belkafoto.livejournal.com]

Мать тихо говорила:
— Вернись, Тимоша, домой, уже пора… Зачем тебе бабочки, зачем тебе горы и небо? Пусть будут и бабочки, и горы, и звезды, и ты будешь со мной! А то ты ловишь бабочек, а они умирают, ты поймаешь звезду, а она потемнеет. Не надо, пусть все будет, тогда и ты будешь.
А сын ее в то время по песчинке разрушал гору, и сердце его томилось по матери.
Но гора была велика, жизнь проходила, и Тимоша стал стариком».
Платонов сочинил свою страшную сказку, по всей вероятности, тогда, когда Платона уже не было в живых, но при жизни мальчика он делал для него все, что мог. В мае 1939 года в письме прокурору Союза ССР Вышинскому он писал о том, что Платон был «оговорен, использован, стал жертвой наиболее гнусной провокации», подчеркивая тот факт, что подросток трижды перенес трепанацию черепа, следствием чего явилась глубокая психическая травма, и в какой-то момент стало казаться, что дело сдвинулось с мертвой точки и его услышали.

[belkafoto.livejournal.com]

Двадцать шестого октября 1940 года Особое совещание при НКВД постановило: «За антисоветскую агитацию зачесть в наказание срок предварительного заключения. П. А. Платонова из-под стражи освободить».
Прошло больше десяти месяцев со дня отмены приговора и два с половиной года со дня ареста. Платону оставалось жить чуть больше двух лет…
«Он пришел домой ночью. В телогрейке. На третий день своего возвращения из лагеря Тоша приехал с отцом и с матерью ко мне в Переделкино», — вспоминал Виктор Боков.
«Он вернулся из лагерей совсем больным, — рассказывала Е. Одинцову Мария Александровна Платонова, — но успел еще жениться, очень красивый был. Платонов гуляет с ним по Тверскому, придет и говорит: „Мария, невозможно ходить — все оборачиваются, и бабы и мужики“».
«Вернулся Тошка. Как только приехал домой, позвонил, он меня любил: я его нянчила. Прибежал весь обросший, страшный, я его не узнала. Это был столетний старик. Зубы все вставные были, — вспоминала ее сестра Валентина Александровна Трошкина. — Пришел Тоша из лагеря где-то за полгода до войны. Устроился работать, женился. Они жили все вместе на Тверской».

любила, чтобы были видные люди

[belkafoto.livejournal.com]

Более подробно и с опровержением слов и В. А. Трошкиной, и М. А. Платоновой («Вполне нормально выглядел. Никаких металлических зубов, как писала в воспоминаниях Валентина — сестра Марии Александровны, у него не было») эта история была рассказана в недавнем интервью, которое жена Платона Тамара дала исследовательнице Н. М. Малыгиной в 2009 году:
«Он, когда приехал, просто боялся кому-то звонить. Он первое время из дома не выходил. Тогда я ему позвонила. Мы с ним сначала перезванивались, потом начали встречаться. Ему даже семь классов не дали закончить. Он поступил в вечернюю школу рабочей молодежи. Но много пропускал, мы с ним гуляли. <…> Мама почувствовала, что у меня с Платоном назревают близкие отношения, родители мои пошли к Платоновым. После этого Мария Александровна отправила Платона в Ленинград к деду на неделю или на десять дней. Он через три дня позвонил мне: „Встречай завтра. Я выезжаю“. Поезда приходили рано. Я побежала на Ленинградский вокзал, встретила его. Он мне говорит: „Приходи днем, в 12“. Попросил меня взять с собой паспорт. Я взяла паспорт, и мы запросто пошли в загс. Тогда сразу расписывали. Мы и расписались. Идем довольные, счастливые по Тверскому бульвару. Зашли к его родителям. Платон достает свидетельство о браке и показывает отцу. Андрей Платонович с бабушкой нас поздравили. А Мария Александровна даже не вышла. Пошли к моим родителям. Там отметили нашу регистрацию. Но у нас жить было негде — одна комната. А у Платоновых уже была третья комнатка. У них раньше были две комнаты смежные. Но пока Платона не было, они сделали из кухни изолированную комнату. Они ее называли — зеленая комната. Там жила бабушка Мария Емельяновна.
Мы решили, что будем проситься к ним. Пошли к их дому. Платон меня посадил на лавочке на Тверском бульваре. Пошел договариваться с матерью, чтобы нас пустили: знал, что она недовольна его женитьбой. Долго его не было. Потом он пришел за мной. Привел меня. Представил матери как жену. Нас поселили в зеленой комнате.
Стали думать, как устроить свадьбу. Договорились на 23 мая, это была суббота. Мария Александровна любила, чтобы были видные люди. Она пригласила Демьяна Бедного. Он был у нас на свадьбе».

[belkafoto.livejournal.com]

Присутствие попавшего в опалу Демьяна Бедного в качестве свадебного генерала на свадьбе сына Андрея Платонова представляется одним из трагикомических, но по-своему органичных штрихов эпохи, а вот освобождение давшего против себя показания и осужденного на десять лет лагерей Платона было не торжеством справедливости (хотя формально младшего Платонова освободили по закону, оставив из трех статей одну и засчитав отсиженный в лагере срок как меру пресечения), но чудом.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако чуда могло и не быть. Даже несмотря на помощь депутата Верховного Совета СССР Михаила Александровича Шолохова.
Документы, связанные с историей Платона Платонова, были преданы гласности Виталием Шенталинским в 1990 году в библиотечке перестроечного журнала «Огонек». А еще восемь лет спустя в либерально-консервативном «Новом мире» этот же автор, взявший на себя труд воскрешать погибшие на Лубянке писательские судьбы, — опубликовал статью «За погибель Сталина». Речь шла о случае, произошедшем в декабре 1939 года в Доме Герцена, когда Платон был еще в Норильске.
«1 декабря 1939 г. к писателю Платонову зашли Новиков и Кауричев, принеся с собой водки, предложили выпить. Первый тост Новиков предложил за скорейшее возвращение сына Платонова (осужден на десять лет в лагеря). Второй тост сказал Новиков:
— За погибель Сталина!
Платонов закричал:
— Это что, провокация? Убирайтесь к черту, и немедленно!
Кауричев ответил:
— Ты трус. Все честные люди так думают, и ты не можешь иначе думать…»
Это — фрагмент донесения тайного осведомителя НКВД, которое не вошло в свод документов этого рода, подготовленных сотрудниками архива ФСБ Владимиром Гончаровым и Владимиром Нехотиным и опубликованных в 2000 году в научном сборнике «Страна философов». Подписанное агентом Богунцом, чье имя часто встречается в писательских делах, оно поражает двумя моментами: своей доброжелательностью по отношению к Платонову и неясностью — откуда сексот узнал о содержании застольной беседы трех писателей? Шенталинский предполагает, что донести могли соседи или жена Новикова, которая не любила своего мужа. Так это или не так, сказать трудно, но очевидно одно: кто бы ни был доносчиком, Платонова этот человек по непонятным причинам выгораживал.

[belkafoto.livejournal.com]

Дальше в лес — больше дров. На последующих допросах Адамов заставил Новикова „признаться“ уже не просто в антисоветских взглядах:
— Значит, вы проводили совместную вражескую работу?
— Да, проводили.
— Какую антисоветскую работу вы проводили?
— Мы, по существу, представляли антисоветскую группу…
Платонова вели к аресту», — заключает Шенталинский.
И — не довели. Как в 1930–1931 годах, когда именно его назначили главным обвиняемым по делу воронежских мелиораторов, но не тронули.
Бог спас. Другого объяснения нет.
В июле 1941 года Кауричев и Новиков[67] были расстреляны. Третьего участника застолья, похоже, даже не допросили. Но своего земляка, своего друга Платонов, согласно мемуарам Виктора Бокова, вспоминал накануне возможного захвата Москвы немцами в октябре 1941 года.

[belkafoto.livejournal.com]

Более пространное и наглядное свидетельство платоновской нужды привел Федот Сучков, бывавший у Платонова дома:
«В той же компании (я и мои однокурсники Ульев и Фролов) сидели, мирно беседуя за голым, как степь, столом. И вдруг раздался звонок в прихожей. Я открыл обитую дерматином дверь. Лет тридцати — тридцати пяти человек в форме военно-воздушных сил стоял у порога. Я провел его в комнату…
Нас удивило, что обходительный хозяин квартиры не пригласил к столу застывшего у дверей офицера. И тот, помявшись, спросил, как, мол, Андрей Платонович, обстоит дело. Платонов ответил, что был, дескать, здорово занят, но через несколько дней можно поговорить.
Когда посетитель ушел, Андрей Платонович выругался по-пролетарски. Он сказал, что опорожненную уже поллитровку мы достали с трудом, а у только что удалившегося щеголя ломится буфет от грузинского коньяка и что за перелопачивание романа, которому место в мусорном ведре, он выплатит ему, Платонову, тысячу карбованцев…
Так я столкнулся с использованием писателя в качестве негра. И понял тогда, как все на земле просто, простее некуда».
Других подтверждений того, что Платонов занимался за деньги литературной обработкой графоманских сочинений, нет, зато хорошо известно, что в 1937–1941 годах он часто выступал и под своей фамилией, и под разными псевдонимами как литературный критик.

[belkafoto.livejournal.com]

«Платонов появлялся в середине дня. Среднего роста, худощавый, бледный, просто и совершенно непритязательно одетый, он держался не только скромно, но даже как-то робко, будто хотел быть незаметным, говорил негромким глуховатым голосом и мало, — вспоминал Ф. Левин. — Совсем был не похож на писателя, а скорее на мастерового человека, слесаря или водопроводчика <…> Он приносил рецензию, и Мария Яковлевна Сергиевская тут же выкладывала перед ним новые, полученные на отзыв книги. Платонов перебирал их, перелистывал, по каким-то своим соображениям выбирал какую-нибудь и уносил с собою, чтобы через несколько дней вернуть вместе с рецензией. В каждом его отзыве была „изюминка“, своя свежая мысль. Писал он четко, ясно, с превосходной простотой, оригинальным, лишь ему присущим стилем».

[belkafoto.livejournal.com]

Нечто похожее было высказано Платоновым и в рецензии на сборник прозы Александра Грина с довольно жестким, хотя и не столь резким заключением: «…мир устроен иначе, чем видит его Грин в своем воображении, и поэтому сочинения Грина способны доставить читателю удовольствие, но не способны дать ту глубокую радость, которая равноценна помощи в жизни. Удовольствие, которое приобретает читатель от чтения Грина, заключено в поэтическом языке автора, в светлой энергии его стиля, в воодушевленной фантазии. И за одно это качество автор должен быть высоко почитаем. Но было бы гораздо лучше, если бы поэтическая сила Грина была применена для изображения реального мира, а не сновидения, для создания искусства, а не искусственности».

и сосет «сухую девичью грудь»

[belkafoto.livejournal.com]

То же самое можно сказать и про внешне благополучный финал рассказа «На заре туманной юности», впервые опубликованного в июле 1938-го в «Новом мире» под названием «Ольга». Сюжет его перекликается с мотивами ранних платоновских вещей: история жизни осиротевшей девушки, воспитанной революцией, ее тоска по умершим от тифа в Гражданскую войну родителям, скитание, изгнание из дома злой и жадной бездетной тетки («у этих людей дети рожаться не любят»), напряженная учеба, когда своей одержимостью Ольга напоминает Любу из «Реки Потудани», но в ее жизни нет ни одного мужчины, кроме маленького мальчика с серыми чистыми глазами по имени Юшка, за которым Ольга ухаживает, а он считает ее своей матерью и сосет «сухую девичью грудь». Невинность, девственность и нереализованное материнство героини составляют суть ее житийного образа. Главное событие в рассказе — подвиг, который совершает семнадцатилетняя девушка, когда у проходящего мимо состава с красноармейцами отказывают тормоза, и Ольга предотвращает катастрофу, совершая то, что не сделал ни один из взрослых людей — ни начальник станции, ни машинист, ни механик. Искалеченную, лежащую во сне или в смерти «незнакомую, одинокую женщину» красноармейцы на руках, сменяя друг друга, несут на железнодорожную станцию, и на вопрос красного командира, кого бы она хотела увидеть из родственников или друзей, девушка отвечает: «Юшку… А больше никого не надо, пусть за меня все люди на свете живут…»
«— Хорошо, — ответил командир и дал знак телеграфисту приготовиться к передаче.
— А это кто Юшка?
— Ребенок, — произнесла Ольга.
Командир удивился молодости матери и ничего не сказал».

[belkafoto.livejournal.com]

Скоро поправятся наши и денежные дела: я смогу выслать денег побольше», — писал Платонов жене 30 августа. И хотя не все из обещанного сбылось («Божье дерево» в «Красной звезде» опубликовано не было), а платоновский победный тон диктовался желанием поддержать и ободрить остававшуюся в Уфе семью, все равно никогда он не чувствовал себя столь окрыленным: «Рассказ „Броня“ произвел на редакцию огромное впечатление, он привел их в „дикий восторг“, как мне они сами говорили. Когда я по их просьбе прочел его вслух, то по окончании чтения большинство моих слушателей плакало, а один разрыдался». А 5 августа, когда рассказ вышел, автор добавил: «Весь день не работал: ко мне началось форменное паломничество. Завтра спрячусь к брату Петру».
«Сталин не отругал нас, ничего не сказал. Фадеев промолчал. Так произошло литературное воскрешение Андрея Платонова», — вспоминал главный редактор «Красной звезды» Давид Ортенберг. И сколь ни преувеличивал своей роли в этом «воскрешении» мемуарист, определенная правда в его замечании содержалась: верховному читателю могла сильно не понравиться рассказанная Платоновым история, и ему ничего не стоило навсегда загубить ее создателя одним росчерком пера. Но — пронесло, и больше того, Фадеев не промолчал, как пишет Ортенберг, а в статье «Отечественная война и советская литература», опубликованной в журнале «Пропагандист» в 1942 году, отозвался о военных рассказах Платонова одобрительно, отметив, что они «не являются только репортажем о военных действиях или о жизни тыла, а вносят новое в наше понимание происходящих событий». Так Платонов получил передышку, какой у него не было за всю его жизнь, и он ощутил себя участником общего дела, тем самым человеком, без кого народ — неполный.
«Будем жить друг для друга, мы еще будем счастливы, — писал он жене. — А если уж что случится, если суждено, то смерть моя будет непостыдной, она будет смертью русского солдата. Жалко, что не все еще написал и сердце еще полно силы». И в другом письме, отправленном из действующей армии: «Здесь совсем другая жизнь. Я впитываю ее в свою душу — жалко только, что душа моя довольно стара и не совсем здорова».

[belkafoto.livejournal.com]

Правда, здесь есть некоторая неясность со сроками присуждения воинского звания. Как следует из воспоминаний Ортенберга, «со знаками различия была загвоздка. Платонов служил в Красной Армии, воевал в гражданскую войну, а звание у него было самое рядовое — красноармеец. Пустить на фронт специального корреспондента центральной военной газеты с этим хотя и почетным, но скромным званием было нескладно, не всюду бы его сразу пустили, да и пришлось бы беспрерывно козырять всем — от сержанта до генерала. Политическое звание присвоить Платонову нельзя — он беспартийный. Командирское — тоже, нету него командирской подготовки, в Наркомате не подпишут. И вот, нарушив все воинские законы и правила, я сказал начальнику АХО, чтобы писателю нацепили на петлицы одну „шпалу“, а в удостоверении написали „капитан“. Так Платонов прошагал в этом звании почти два года, а под конец войны ему уже официально присвоили звание „майор“».
То есть, по Ортенбергу получается, в сентябре зачислили и сразу дали капитана. Иную картину показывают архивы.
«Осенью 1942 г. Платонов утверждается военным корреспондентом в действующую армию и уезжает на фронт. Приказом НКО № 02757 от 22 апреля 1943 г. утверждается спецкорреспондентом редакции газеты „Красная звезда“. Воинское звание — „капитан административной службы“ — присвоено приказом НКО № 02505/п от 22 апреля 1943 г., воинское звание — „майор административной службы“ — присвоено 16 июля 1944 г.», — уточняют платоноведы. Нетрудно увидеть, что между первой встречей Платонова и Ортенберга и присвоением Платонову воинского звания «капитан» прошло больше полугода, хотя еще 5 сентября 1942 года Платонов писал жене: «Скоро мне дадут военное звание (думаю, надо бы шпалы три)» — что соответствовало званию подполковника.

[belkafoto.livejournal.com]

Два чувства разрывают душу героини: жажда собственной смерти — «я не могу жить без детей, я не хочу жить без мертвых» — и невозможность умереть, «потому что если она умрет, то где сохранится память о ее детях и кто их сбережет в своей любви, когда ее сердце тоже перестанет дышать?» Она чувствует перед детьми свою вину и вину всего мироустройства: «Где ваша жизнь, какую вы не прожили, кто проживет ее за вас?.. Сколько я сердца истратила на вас, сколько крови моей ушло, но, значит, мало было, мало было одного сердца моего и крови моей, раз вы умерли, раз я детей своих живыми не удержала и от смерти их не спасла… Они что же, они дети мои, они жить на свет не просились. Я их родила, пускай сами живут. А жить на земле, видно, нельзя еще, тут ничего не готово для детей: готовили только, да не управились!..»
В этом «готовили, да не управились» было очень много личного, выстраданного, относящегося не к одной войне. Весь рассказ пронизан, насыщен собственным авторским горем. Из воспоминаний о Платонове известно, как однажды после боя, на поле которого остались лежать мертвыми молодые советские солдаты, Андрей Платонович бросился к ним и в исступлении стал целовать умерших в губы. Этот поступок был проявлением не только восприимчивой платоновской натуры, но и страшной рифмой к самому горестному событию всей его жизни: 4 января 1943 года в Москве умер от туберкулеза его сын Платон.

[belkafoto.livejournal.com]

Традиционно принято считать, что смертельная болезнь началась в лагере. Об этом пишут все мемуаристы, так считала Мария Александровна Платонова, однако недавнее интервью жены Платона Тамары эту версию уточняет:
«— Отец у меня был строитель. Он получил назначение начальником строительства цементного завода на станцию Астаховка — под Карагандой. В конце мая, после нашей свадьбы, он уехал туда. Я сдала досрочно сессию. И мы поехали 5 июня в Астаховку. Война нас там застала. А это такая глушь, что даже радио не было. Родители поехали в воскресенье в Караганду на рынок и услышали, что началась война. В начале июля мы приехали в Москву. В первую бомбежку мы оказались в Москве. После этого Мария Александровна и Андрей Платонович стали уговаривать нас: „Уезжайте из Москвы“. И мы в конце июля поехали обратно в Астаховку. Там пошли работать. Папа меня устроил техником-нормировщиком. А Платона взял помощником начальник снабжения. Мы работали всю осень. А потом началась страшная зима, с сильными ветрами. Стройка была в степи. Все дома были саманные, и топили саманом. Новый 1942 год встречали там.
— Когда Платон заболел?
— Из лагеря Платон вернулся внешне здоровым. Но ему пришлось ездить на открытых платформах, он простудился и заболел. Поднялась температура. Врача не было, только фельдшер из ссыльных немцев. Платон получил повестку в военкомат. Я отвезла в Караганду справку, выданную фельдшером. Потом Платон проходил медкомиссию при военкомате. На лошади отвезли в туберкулезный диспансер в Караганду, выяснилось, что у него туберкулез второй стадии. От армии его освободили».
Болезнь развивалась быстро. Летом 1942 года Платонову удалось с помощью Фадеева устроить сына в санаторий («Дорогой мой Тотик! Как твое здоровье, милый мой, неужели ты таешь там? <…> Как действительно здоровье Тоши? Почему он так мало был в санатории? И дало ли это хоть маленькую пользу?»), но лечение не помогло.
Платон очень хотел жить. В августе 1942 года он писал отцу из Уфы: «Прошу, папа, извинения, что первый раз за время нашей разлуки пишу нитиканское письмо. Я жить не могу в Уфе. Не могу, потому что я еще не успел снова разлюбить Москву после двух-с-половиной годичной разлуки. Мне хочется по-прежнему ходить по тем улицам, какие они были, когда я был мальчиком. У других людей, молодых, вся веселая юность прошла в Москве, в то время, когда мне приходилось кайлить уголь в Норильске. Они под музыку танцевали. Я ночью в штреке рубил и нагружал уголь в вагонетки. Они в веселом, светлом зале смеялись, и им было приятно там находиться. Папа, я люблю Москву, даже если она не та, не веселая, я буду любить ее по воспоминаниям детства, хотя я тогда не понимал жизни, бросался ею. Я дорого, очень дорого, заплатил за это».
В Москву он вернулся, но счастья она ему не принесла, хотя отец так страстно этого счастья сыну желал.

[belkafoto.livejournal.com]

«Тоше становилось все хуже, он уже не вставал, — вспоминала Валентина Александровна Трошкина. — Муж писал мне в эвакуацию, что невозможно смотреть на Тошу, невозможно передать, как он хотел жить. И когда умирал, просил завести патефон с песней „Прощай, любимый город“. Потом попросил мать и отца поцеловать его в губы. И вот так тихо умер. Может, с этого начался у Андрея туберкулез? Хоронить Тошу оказалось не в чем. Петр отдал единственный костюм и ботинки, тапочек не было. Все страшно переживали Тошину смерть».
Версия о том, что именно от умирающего сына заразился Платонов туберкулезом, другими мемуаристами либо подтверждается, либо оспаривается.
«Он заразился туберкулезом от своего несчастного умирающего сына — в каком-то безумии целовал его в губы», — написал Семен Липкин.
«Говорят, что Платонов заразился туберкулезом от сына, но Мария Александровна резко и непреклонно отвергает это. „Ничего подобного. Заболел на фронте“, — привел суждение вдовы И. Крамов.
В воспоминаниях Эмилия Миндлина говорится о том, что Платонов до последнего часа надеялся на чудо.
„В один из последних дней жизни Тоши Андрей Платонович удивил меня странным вопросом: не знаю я ли случайно, где можно купить часы?
И стал подробно описывать, какие именно часы вдруг захотелось иметь безнадежно больному Тоше. Какие-то очень редкие, с каким-то особенным ходом. Я не столько слушал описание этих редких часов, сколько со страхом смотрел на черное, вогнутое от страданий лицо Платонова.
Он уверовал, что если для умирающего Тоши достать необыкновенные эти часы, если чудом их раздобыть, чудо спасет умирающего больного. Раз ему так хочется их иметь, то, получив их, Тоша сможет еще одолеть болезнь…
— Знаете, — бормотал Платонов, — знаете… может быть, это еще и спасет его… Знаете, все может быть…
Но он и сам толком не понимал, какие именно часы вдруг перед самой смертью захотелось его несчастному Тоше“.

[belkafoto.livejournal.com]

оба охотно выпивали, но Гроссман любил и вкусно закусывать, к чему Платонов был равнодушен. Разница была в том, что Платонов, в отличие от Гроссмана, пил с кем попало, лишь бы его угощали, ведь на выпивку денег ему обычно не хватало».
Этот фрагмент из липкинских мемуаров вошел в сборник воспоминаний об Андрее Платонове не полностью, так же как полностью не вошел в него и следующий эпизод: «Однажды, рассказал мне Гроссман, им пришлось зимой ехать по фронтовой дороге вдвоем в машине. Водителем у них был татарин, пожилой, низкорослый и некрасивый. Фамилия его была Сейфутдинов, а Платонов называл его Сульфидиновым. Этот Сульфидинов пользовался большим успехом у женщин. Продрогшие, усталые, они остановились в прифронтовой избе. Нестарая хозяйка бросила быстрый взгляд на водителя. „Сульфидинов, — сказал Платонов, — забрось палку, а нам скажи зажарить яичницу“».
Разумеется, никем более не подтвержденное и не имеющее аналогов в платоновской биографии, больше похожее на анекдот хулиганское воспоминание можно списать на то, что нашего национального гения оболгали двое безродных космополитов, ибо такой Платонов противоречит целомудренному, строгому образу, созданному и Миндлиным («В присутствии Платонова становилось как-то неловко слушать рассказы в духе „Декамерона“»), и Таратутой («Никогда я от него не слыхала ни анекдотов, ни сплетен никаких. Он был как-то на порядок выше тех людей, которые были вокруг меня»), и Кривицким («Платонов был деликатен, даже застенчив»), и Гумилевским («…его всегдашняя ровность граничила с застенчивостью… Его постоянная внешняя мягкость к людям и событиям казалась не врожденной, как у Чехова, а самовоспитанной, как у Толстого»), И все же рискнем утверждать, что именно Липкин нарисовал самый точный платоновский портрет.

[belkafoto.livejournal.com]

Помимо «Взыскания погибших» есть два классических платоновских рассказа на эту тему: «Девушка Роза» и «Афродита».
Замысел первого возник после того, как осенью 1943 года спецкор «Красной звезды» оказался в освобожденном от фашистов Рославле:
«Росл<авльский> лагерь
200 гр. эрз<ац>-хлеба с отруб<ями>,
300—400 гр. баланды.
Людоедство.
50—60 трупов ежедневно съедались (нежные части).
1000 чел<овек> 12/XII умер<ли>.
400—500 <человек> в день умирало. Из-за пайка хлеба удушали друг друга.
Евреев всех расстреляно —
Голод, эпид<емические> заболевания. Тиф… ~ — 6000 кв. м — пл<ощадь> могил.
40 792 м3 — объем могил близ Вознесен<ского> кладбища — ~ 120 000 чел<овек>, и еще не считаны несколько могильников: евреи.
Тюрьма в Рославле. Сожжена. Обгорев<шие> кости и мясо, черепа. На хозяйств<енном> дворе — поджегшие. Расстреливали.
Трупы обливали бензином и сжигали. Допрашивали с собаками. Показ<ал> все — Ник<олай> Гутман, доктор.
В каске варка человека.
Смертность в лаг<ере> военнопл<енных> ~ 1000 чел<овек>. Возили все грузы на людях. В лагере ~ 50 тыс. ч<еловек>».
В рассказе этой правды нету, хотя ничто не мешало ее изобразить. Есть другая. Не менее жуткая.

[belkafoto.livejournal.com]

Девушка Роза, которая «красива собой и настолько хороша, словно ее нарочно выдумали тоскующие, грустные люди себе на радость и утешение», попадает в тюрьму после того, как однажды ее уже пытались расстрелять.
«Розу вызвали на допрос к следователю. Следователь был уверен, что она все знает о городе Рославле и о русской жизни, словно Роза была всею советской властью. Роза всего не знала, а что знала, про то сказать не могла. Она пила у следователя мюнхенское пиво, ела подогретые сосиски и надевала новое платье. Так называл свое угощение следователь, обращаясь к своим подручным, которых заключенные называли „мастерами того света“. Для Розы приносили пивную бутылку, наполненную песком, и били ее этой бутылкой по груди и животу, чтобы в ней замерло навсегда ее будущее материнство; потом Розу стегали гибкими железными прутьями, обжигающими тело до костей, и когда у нее заходилось дыхание, а сознание уже дремало, тогда Розу „одевали в новое платье“: ее туго пеленали жестким черным электрическим проводом, утопив его в мышцы и меж ребер, так что кровь и прохладная предсмертная влага выступала наружу из тела узницы; потом Розу уносили обратно в одиночку и там оставляли на цементном полу; она всех утомляла — и следователя, и „мастеров того света“».
То, что происходите Розой дальше, отчасти напоминает историю про Юшку, но с существенной разницей. Искалеченная, выпущенная из тюрьмы для устрашения местных жителей, «образец ужасной муки для непокорных», мученица из мучеников, «полудурка» Роза бродит по Рославлю, но вид ее пробуждает в жителях города не страх или жестокость, а сострадание и милосердие. Враги рода человеческого, слуги ада, каковыми изображены фашисты, стремящиеся к тому, чтобы господствовать над людьми, добиваются противоположного результата: «В городе явно баловали и любили Розу оставшиеся люди, как героическую истину, привлекающую внимание к себе все обездоленные павшие надеждой сердца».

[belkafoto.livejournal.com]

Рассказ был впервые напечатан на испанском языке в журнале «Иностранная литература» в 1944 году, а после вошел в книгу «В сторону заката солнца».

[belkafoto.livejournal.com]

Разумеется, доверять стопроцентно агентурным донесениям, воспроизводящим чужую прямую речь, невозможно, и у нас нет никаких доказательств, что Платонова не стремились намеренно потопить, однако внутренней биографии писателя высказанная «концепция» не противоречит. Но главное — здесь хорошо чувствуется, как человек и физически, и психологически устал. Причем не писать устал, а преодолевать давление жизни, гонения, несправедливость, личные несчастья (в воспоминаниях Исаака Крамова приводится со слов жены Платонова фраза, с трудом поддающаяся датировке, но не исключено, что относящаяся именно к этой поре: «Как-то задолго до „Семьи Иванова“ Платонов сказал: „Умереть надо, не хочется жить. Трудно жить под Сталиным и Фадеевым“») и видеть при этом, что страна уходит все дальше и дальше в сторону от того пути, который грезился ему в юности. Если для отвергшего революцию «белого» Михаила Пришвина Великая Отечественная война, в которой он в силу своего возраста не участвовал, стала доказательством справедливости большевизма и его историческим оправданием («…делать нечего — я коммунист», — написал Пришвин в послевоенном дневнике), то с «красным» Платоновым все случилось наоборот.

[belkafoto.livejournal.com]

Война рассорила бывшего революционера с коммунистическим проектом, и в военной прозе Платонова коммунистов практически нет. Есть простые русские люди, есть башкиры, карелы, украинцы, белорусы, они борются со смертью, мучаются оттого, что «наше добро не сразу осилило ихнее зло», и мечтают «сработать своими руками самое важное и неизвестное: добрую силу, разламывающую сразу в прах всякое зло» (рассказ «Сампо»), они чувствуют вину перед мертвыми, и эта вина дает им силу жизни, а еще эту силу дает людям их историческое прошлое. «Но вся тайна — что у нас народ хороший, его хорошо „зарядили“ предки. Мы живем отчим наследством, не проживем же его».
Речь не о предках-коммунистах, но о более глубоких и древних духовных аккумуляторах. На коммунистическом же была поставлена точка[74]. Оно не было ни забыто, ни вычеркнуто, оно не стало антикоммунистическим, но осталось на заре туманной юности, в нетронутой поре и на земле революционных заповедников, давно разрушенных. И если Платонов обращался к прежним неизменным и однообразным идеалам, как в рассказе «Полотняная рубаха», герой которого говорит: «Ленин для меня, круглого сироты, стал и отцом и матерью, я почувствовал издалека, что я нужен ему, — это я, который никому не был нужен и заброшен, — и отдал ему все свое сердце, отдал навсегда — до могилы и после могилы… Что ж мать — она умерла, а мне велела жить, и жить сильно, гневно против зла. Но зачем было мне жить — этого мать не сказала. Это сказал мне Ленин, и во мне тогда, в ранней юности, засветилось сердце, мне явилась мысль, и я стал счастливым…» — то это происходило лишь в глубоком плюсквамперфекте.
Ленин заменил Сталина, став уже не на капельку, а на целый пруд лучше. Он олицетворял в глазах Платонова утраченную чистоту революции, а Сталин, которого еще несколько лет назад автор «Джана», «Отца-матери» и «Голоса отца» был готов считать отцом всех сирот на огромном пространстве от Москвы до окраин советской ойкумены, обратился в ничто. Когда в 1960-е годы советские редакторы печатали прозу Платонова тридцатых, им приходилось политкорректно, в духе решений XX съезда, заменять одного вождя на другого, при публикации военных рассказов нужды в этой операции не было — Сталина убрали разве что из «Одухотворенных людей». Другое отцовство волновало Платонова: «Драма великой и простой жизни: в бедной квартире вокруг пустого деревянного стола ходит ребенок лет 2—3-х и плачет — он тоскует об отце, а отец его лежит в земле, на войне, в траншее под огнем, и слезы тоски стоят у него в глазах; он скребет землю ногтями от горя по сыну, который далеко от него, который плачет по нем в серый день, в 10 ч<асов> утра, босой, полуголодный, брошенный».

[belkafoto.livejournal.com]

«В конце войны его привезли с фронта на носилках, с кавернами в легких, с неизлечимым туберкулезом и сбросили на диван, с которого он все реже вставал, иногда выходил во двор, медленно ходил тут чужим чахоточным мастеровым среди студентов», — писал со слов вдовы Платонова Исаак Крамов.

[belkafoto.livejournal.com]

Сейчас мне трудно. У меня туберкулез второй степени, я харкаю кровью. Живу материально очень плохо, а нас 6 человек, работник я один, все малые и старые. Я устал за войну. Меня уже кроют и будут крыть все, что бы я ни написал. Сейчас я пишу большую повесть ‘Иван-трудолюбивый’ — там будет все, и война, и политика. А главное, я как поэму описываю труд человека и что может от этого произойти, когда труд поется, как песня, как любовь. Хочу написать эту повесть, а потом умереть. Конечно, так как я писатель, то писать я буду до последнего вздоха и при любых условиях, на кочке, на чердаке, — где хотите, но я очень устал и дома условия невозможные для работы с рождением ребенка. Мне всячески вставляют палки в колеса, дома есть нечего, я ведь не корифей и лимиту меня только 300 р<ублей>. Желание работать сейчас огромное. Мне кажется, я так бы и сидел, не отрываясь“».
Это последнее из представленных на сегодняшний день архивом ФСБ агентурных донесений говорит само за себя, и дело было не только в болезни и нужде, хотя, безусловно, эти обстоятельства играли свою роль, но и в общем духовном состоянии страны-победительницы. В оценке этого состояния Платонов в который раз шел вразрез с официозом, и вряд ли наблюдение за писателем прекратилось и иссяк поток доносов, но по каким-то причинам информация с Лубянки обрывается на весне 1945 года, а между тем Платонова ждали новые испытания и новая травля, связанная с рассказом «Возвращение», который под названием «Семья Иванова» был опубликован в «Новом мире» в 1946 году.
Замысел одной из самых известных платоновских новелл возник давно и относился к его вынужденному уфимскому сидению сиротской зимой 1941/42 года, когда в «Записных книжках» появились строки: «Вот положение: она боевая сестра милосердия на фронте, муж ее в тылу, освобожден от фронта; она в тылу, муж ее на фронте; и эта пара сходится „временно“ — на время войны; затем возвращается с фронта сестра милосердия (жена тыл<ового> мужа), командир (муж тыл<овой> жены) — и — жизнь мучительно выправляется (?)».

[belkafoto.livejournal.com]

и в этой принципиальной дегероизации, в резком снижении пафоса сказалось мучившее писателя и занесенное в «Записные книжки» опасение: «Затанцуют, затопчут память о войне».
Платонов этих бесконечных танцев как в переносном, так и прямом смысле не хотел. Он воспринял победу не только как триумф и торжество народа, но и как новое, посланное ему испытание. «Мы победили всех животных, но все животные вошли в нас, и в душе у нас живут гады» — осталась запись в фронтовом блокноте. Война не только возвысила людей, она одновременно их душевно покалечила, поделив огромный народ на тех, кто воевал на фронте, и тех, кто сражался в тылу, дав каждой из сторон свой опыт жизни, коснувшийся каждой семьи, и помимо видимого присутствия смерти в жизни одних и кажущейся удаленности от нее других это различие сказалось в горьких словах не по годам взрослого мальчика Петрушки в ответ на недовольство отца, что его сын «рассуждает, как дед, а читать небось забыл», говорящего: «…пускай я дед, тебе было хорошо на готовых харчах».

[belkafoto.livejournal.com]

Четвертого января 1947 года, как раз в четвертую годовщину смерти Тоши, в «Литературной газете» появилась статья В. В. Ермилова «Клеветнический рассказ Андрея Платонова», после которой с ее героем при жизни было фактически покончено. «Меня убьет только прямое попадание по башке», — писал Платонов жене с фронта. Три года спустя бомба его нашла…
Почему на сей раз учинить погром не поручили первому платоноведу республики А. С. Гурвичу, нечего и гадать: на носу была борьба с космополитами, и укрываться за спиной Абрама Соломоновича, у которого горела под ногами земля, чуткому профессору было не с руки, а может быть, зачесались пухлые ручки и захотелось самому с воплем разодрать на себе архиерейские одежды.
«Нет на свете более чистой и здоровой семьи, чем советская семья.

[belkafoto.livejournal.com]

Александр Александрович Фадеев, назвавший «Семью Иванова» «лживым и грязноватым рассказцем», а о его авторе отозвавшийся как о писателе, который «не видит и не желает видеть лица советского человека, а уныло плетется сзади, в хвосте, являя собой пример обывательской косности и пошлости, перерастающей в злопыхательство».
Чего добивался Фадеев, какими руководствовался мотивами и какие ставил перед собою цели, можно только предполагать. Существуют воспоминания Марии Александровны Платоновой, записанные Исааком Крамовым, из которых следует, что статью Фадеева Мария Александровна решила мужу не показывать. «Однако, когда пришла из магазина, увидела его сидящим на диване и газету, торчащую из-под подушки. Кто-то забежал, занес. Платонов был бледен. Горлом пошла кровь. Вечером к Платонову зашел Шолохов и утром следующего дня отправился к Фадееву, рассказал ему, что увидел накануне. Фадеев заплакал, схватился за голову и — выписал Платонову безвозмездно пособие через Литфонд — десять тысяч рублей».
Было ли это на самом деле, знает один Литфонд, подлинная роль Фадеева в судьбе Платонова по-прежнему до конца неясна, но для тяжелобольного Платонова денежная компенсация была ничтожной по сравнению с теми последствиями, которые имела для него зимняя кампания 1947 года, превосходящая по урону даже травлю 1931 года за хронику «Впрок», не говоря уже о

[belkafoto.livejournal.com]

В воспоминаниях Симонова есть еще одно темное, точнее, сознательно затемненное место. Описывая встречу у Сталина 14 мая 1947 года, мемуарист воспроизводит следующий эпизод:
«…Фадеев заговорил об одном писателе, который находился в особенно тяжелом материальном положении.
— Надо ему помочь, — сказал Сталин и повторил: — Надо ему помочь. Дать денег. Только вы его возьмите и напечатайте, и заплатите. Зачем подачки давать? Напечатайте — и заплатите.
Жданов сказал, что он получил недавно от этого писателя прочувствованное письмо.
Сталин усмехнулся.
— Не верьте прочувствованным письмам, товарищ Жданов».
В комментариях к своим мемуарам Симонов написал о том, что имя писателя он «тогда, видимо, из чувства такта опустил, а сейчас не может вспомнить». Утверждать, равно как и отрицать наверняка, что этим писателем был Андрей Платонов и, таким образом, санкция свыше на его возвращение была получена, нельзя, но все же «напечатал» Платонова не Симонов и не Фадеев.
Единственным человеком, кто реально помог Андрею Платонову, когда все литературные пути для него оказались перекрыты, кто добился того, чтобы его товарищу дали возможность заниматься обработкой и изданием народных сказок, стал Михаил Александрович Шолохов.

[belkafoto.livejournal.com]

Сохранилось описание похорон, сделанное Юрием Нагибиным в дневнике: «Этого самого русского человека хоронили на Армянском кладбище. <…> Гроб поставили на землю, у края могилы, и здесь очень хорошо плакал младший брат Платонова, моряк, прилетевший на похороны с Дальнего Востока буквально в последнюю минуту. У него было красное, по-платоновски симпатичное лицо. Мне казалось: он плачет так горько потому, что только сегодня, при виде большой толпы, пришедшей отдать последний долг его брату, венков от Союза писателей, „Детгиза“ и „Красной Звезды“, он поверил, что брат его был, действительно, хорошим писателем. Что же касается вдовы, то она слишком натерпелась горя в совместной жизни с покойным, чтобы поддаться таким „доказательствам“…
— А Фадеев тут есть? — спросил меня какой-то толстоногий холуй из посторонних наблюдателей.
— Нет, — ответил я и самолюбиво добавил: — Твардовский есть.
— И где? — спросил холуй.
— Вон тот, в синем пальто, курит.
Кстати о Твардовском. Один из лучших видов воспитанности — крестьянская воспитанность. К сожалению, она проявляется лишь в таких важных и крайних случаях, как рождение или смерть. Все присутствующие на похоронах евреи, а их было большинство, находились в смятении, когда надо снять, а когда одеть шляпу, можно ли двигаться, или надо стоять в скорбном безмолвии. Твардовский же во всех своих действиях был безукоризнен. Он точно вовремя обнажил голову, он надел шапку как раз тогда, когда это надо было сделать. Он подошел к гробу, когда стоять на месте было бы равнодушием к покойнику, он без всякого напряжения сохранял неподвижность соляного столпа, когда по народной традиции должен пролететь тихий ангел. Он даже закурил уместно — словно дав выход суровой мужской скорби.

[belkafoto.livejournal.com]

Далеко от Москвы на втором лагпункте первого отделения Минлага зэка Федот Сучков написал «натерпевшейся от горя» жене письмо, переданное окольным путем через вольнонаемных рабочих:
«Уважаемая Мария Александровна! (Извините, если я перепутал Ваше отчество.) Сегодня утром, собираясь на работу, я увидел под подушкой товарища по нарам (сам он был в ночной смене) уголки газет. До выхода на „развод“ оставалось минут десять, и я решил просмотреть два-три номера. Когда я приподнял подушку, обрадовался, т. к. это оказались номера „Литературной газеты“, сравнительно свежие. Это были январские газеты… Через минуту я узнал о смерти Андрея Платоновича.
Я не скажу Вам решительно ничего, если повторю слова некролога, написанного в том же неискреннем духе, который Андрей Платонович несомненно чувствовал в течение всей своей жизни…
От нас ушел редкий художник слова. Россия потеряла писателя, который любил ее больше, чем она его…»

Мари́я Андре́евна Плато́нова

[belkafoto.livejournal.com]

Мари́я Андре́евна Плато́нова (11 октября 1944 года — 20 октября 2005 года) — советский и российский литератор, сотрудник Института мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук (с 1992 года), организатор группы «Собрания сочинений Андрея Платонова»; дочь Андрея Платонова и подготовитель его книг к изданию.

[belkafoto.livejournal.com]

Платон родился 22 сентября 1922 года в Воронеже: 7 ноября 1922 года Платонов вместе с женой присутствовал на крещении сына в Вознесенской (Чугуновской) церкви города Воронежа (до 1920-х годов она была кладбищенской). Крестил младенца Платона протоиерей И.Аскоченский с причтом. Крестными были Г.С.Малюченко и Зинаида Васильевна Смелякова, которая была подругой М.А.Кашинцевой (жены писателя) по университету2.

О том, какое место сын занимал в жизни писателя, говорят его письма3. Их второе, еще более подробное издание4 включило, кроме писем жене, письма Платонова другим адресатам и стало событием не только для исследователей творчества А.П.Платонова, но и для широкого круга читателей. Эта книга еще ярче высветила отцовскую привязанность писателя: Андрей Платонов не просто любил сына — он видел в нем смысл своей жизни.

Писатель жил в постоянной тревоге за сына. Его дурные предчувствия о грозящей Платону опасности усиливались по мере того, как сын взрослел: «…мешает моему здоровью какое-то тяжелое, необоснованное предчувствие, ожидание чего-то худого, что может случиться с… Тошкой в Москве», — писал он жене и сыну из Великого Новгорода 27 февраля 1937 года (Письма. С.423).

Впервые я услышала о Тамаре в 1975 году от вдовы писателя Марии Александровны, которая не скрывала, что не одобряла раннего брака и выбора сына, но с внуком она всегда поддерживала связь.

Бывая с 1975 года у Марии Александровны в двухкомнатной квартире №18 дома №38 на Малой Грузинской улице, я иногда заставала у нее застенчивого и молчаливого, словно чувствующего себя в чем-то виноватым молодого человека — ее внука Александра.

Познакомились мы с Тамарой Григорьевной на похоронах дочери писателя Марии Андреевны Платоновой в 2005 году.

В 2009 году мне удалось встретиться с Тамарой Григорьевной (в то время ей было 88 лет) и записать ее воспоминания. Она помнила многие факты и обстоятельства трагической судьбы единственного сына Андрея Платонова, в которой до сих пор осталось немало неясного.

[belkafoto.livejournal.com]

Тамара Григорьевна, где и когда вы с Платоном познакомились?

Мы учились в школе, которая была по Тверскому бульвару с левой стороны, это бывшая гимназия, старая школа была. Она называлась 120-я школа имени Тимирязева.

А потом нам построили новую школу на Малой Бронной, типовое здание, напротив еврейского театра. С Платоном мы встретились в Тимирязевской школе. Мы перешли в эту школу в 37 году, восьмой, девятый, десятый класс я училась в этой школе.

Я была в восьмом классе, а он пришел в седьмой. Откуда он пришел, я не знаю. Он вообще был очень взбалмошный человек. Может, это нам и нравилось, девчонкам, и все наши девчонки в него втрескались. Он был красивый. Ну, может быть, по-теперешнему не так красив, но он был свободный.

Он уже покуривал. У нас был зал такой, на перемене мы туда спускались. Нам больше негде было гулять, и в тот зал мы стали ходить вместе и стали встречаться с ним. Не только я. Встречались мы после школы на Тверском бульваре. Это было наше место — Тверской бульвар. Я жила на Тверском бульваре, он тоже. Только у меня дом девять, а у него дом двадцать пять. Наш дом был второй от Малой Бронной. А он жил рядом с Камерным театром, где теперь театр Пушкина.

Потом где-то весной 1938 года я даже ходила к ним домой, он приводил.

Я была знакома с Андреем Платоновичем, с Марией Александровной.

Расскажите, какое впечатление на вас произвел Андрей Платонович, как вы его восприняли?

Такое впечатление, что он очень тихий был, очень спокойный, малоразговорчивый. Но это, если он не выпил. Если он выпил, то ему тогда хоть замок на рот вешай. Он начинает все рассказывать: рассказывает, рассказывает, спрашивает.

С ним было очень легко.

http://nasledie-rus.ru/podshivka/11310.php

[belkafoto.livejournal.com]

Как вы узнали об аресте Платона?

Той же весной 1938 года Платон пропал. В школе не появлялся, на бульваре его никто не видел. А у нас многих ребят из школы и даже из нашего класса забрали. Сначала забирали родителей, а потом ребят. Тогда же были старые большевики, у нас учились их дети, вот их и стали брать.

Позвонила мне Мария Александровна и сказала: «Платона взяли. Почему, мы пока не знаем. Ты к нам не приходи и не звони. Если что мне нужно будет, я тебе сама позвоню из автомата».

Потом раз мы с ней встретились в парикмахерской на улице Горького. Потом она мне опять позвонила, рассказала, что Тотика осудили на десять лет: «Он в Норильске, и я к нему собираюсь. Когда поеду, не знаю».

Я даже ее попросила: «Может, записочку ему напишу?»

Она говорит: «Ни в коем случае, никаких записок брать не буду, что ты хочешь, передай».

Ну я, как обычно, говорю: «Передайте привет, скажите, что мы его помним».

Потом я кончила школу, поступила в технический вуз — Автомеханический институт на Большой Семеновской, уже была на втором курсе.

И вдруг мне звонит моя школьная подружка (или встретились мы с ней) и говорит: «Я видела Платона». Она жила в доме двадцать семь, рядом с Платоновыми, у них в доме тогда была булочная. Я, говорит, в булочной с ним встретилась. Это был сороковой год.

А он даже вам не позвонил?

Он приехал, он просто боялся кому-то звонить, еще не освоился. Он первое время из дома вообще не выходил, вот только в булочную, в соседний дом.

Тогда я ему позвонила. Он только вернулся. Может быть, месяц или полтора как вышел. И вот мы с ним встретились. Сначала перезванивались, потом начали встречаться. Он меня встречал из института.

[belkafoto.livejournal.com]

Как он выглядел после возвращения из лагеря?

После лагеря он вполне нормально выглядел. Никаких металлических зубов, как писала в воспоминаниях Валентина — сестра Марии Александровны, у него не было.

Расскажите, пожалуйста, как вы с Платоном поженились.

Я закончила второй курс и сдала досрочно экзамены, и мы с ним расписались 20 мая 1941 года.

У меня есть копия свидетельства о браке, выдано Советским отделом загса. На Миусской площади был этот загс.

Здесь указана моя девичья фамилия — Турулько-Тарновецкая. Отец был родом из Гродненской губернии Брест-Литовской волости. Он говорил — «я сирота». Я родилась 2 июля 1921 года в Киеве, в Москву семья переехала в 1923 году.

Когда мама почувствовала, что у меня с Платоном назревают серьезные отношения, что вот-вот мы должны совсем соединиться, родители мои пошли к Платоновым. Мама моя Анна Савельевна потом рассказывала: «Я им сказала: “Нужно с ними что-то делать. Я не хочу, чтобы моя дочь принесла в подоле”».

Мария Александровна попыталась предотвратить такое развитие событий: она отправила Платона в Ленинград к деду. У нее там была сестра по отцу, Валентина, ее в семье звали Вавка.

Она была ровесница Платона. Мария Александровна надеялась, что, может быть, она познакомит Платона с подружками, отвлечет от меня.

В тот вечер, когда Платон уезжал в Ленинград, мы перед поездом ходили в планетарий, смотрели «Джордано Бруно».

Отправили его на неделю или на десять дней. Но он через три дня позвонил мне: «Встречай завтра. Я выезжаю».

[belkafoto.livejournal.com]

Отправили его на неделю или на десять дней. Но он через три дня позвонил мне: «Встречай завтра. Я выезжаю».

Поезда приходили рано. Я побежала на Ленинградский вокзал. Поезд пришел, я его встретила. Приехали домой. Он сказал: «Приведу себя в порядок».

Назначил мне свидание днем, мы встретились, где-то в 12, в час. Попросил меня взять с собой паспорт. Я, конечно по глупости, взяла паспорт, и мы запросто пошли в загс. Тогда сразу расписывали, ждать не нужно было. Мы и расписались. Идем довольные, счастливые, а ведь ни я не работала, ни он.

Мне еще не исполнилось 20 лет, а Платону не было еще 19 лет.

Идем по Тверскому бульвару, первый дом их. Зашли. Андрей Платонович встречает нас. Платон достает свидетельство о браке и держит. Андрей Платонович пошел за очками, прочитал и говорит: «Поздравляю». С бабушкой они нас поздравили. Мы попили чаю.

Мария Александровна была во второй комнате, она даже не вышла.

Пошли к моим родителям. Пришли домой. Мама в слезы. Как это так, ничего нам не сказали. Стала звонить отцу: «Приходи». Отец пришел с работы, и мы вчетвером посидели.

Наступает ночь. У нас одна комната, хотя и большая. Жить вместе с моими родителями было неудобно.

А у Платоновых уже была третья комнатка. Они ее называли — зеленая комната. Пока Платона не было, они сделали из кухни изолированную комнату, где жила бабушка Мария Емельяновна — мама Марии Александровны.

У меня эта квартира стоит перед глазами. У них раньше было две комнаты смежные. Налево была кухня. А тут справа такой простеночек, уголочек. Потом они из кухни сделали еще одну комнатку.

Мне очень хотелось сделать план их квартиры. Потому что не будет меня, никто не вспомнит.

Можно взять лист бумаги и нарисовать план квартиры, где что было.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы пришли к их дому. Платон меня посадил на лавочке на Тверском бульваре, напротив Камерного театра. Моя ночная рубашка у него в кармане. Пошел договариваться с родителями, чтобы нас пустили. Долго его не было. Я сидела, сидела, сидела. Потом он пришел за мной. Говорит: «Пошли». Привел он меня. Представил как жену. Мария Александровна нехотя поздравила. Мы немножко посидели, даже выпили по рюмочке.

Нас и поселили в зеленой комнате.

Стали договариваться устроить свадьбу, как-то отметить. Договорились на 23 мая, кажется, это была суббота. Собраться решили у нас — у нас комната была большая. Мария Александровна любила, чтобы были видные люди. А у нас в семье все люди простые.

Она пригласила Демьяна Бедного. Он был у нас на свадьбе. Один-единственный раз, когда я его видела живьем. И еще мы ходили в элитный дом на углу Мерзляковского и Большой Никитской, там жили всякие знаменитые люди. Мы пригласили одного из первых летчиков. Мария Александровна его знала.

Вот так отпраздновали свадьбу.

Никогда больше я Демьяна Бедного у Платонова в доме не видела. У меня осталось о нем впечатление — здоровый мужик с огромной лысиной.

Для меня всегда было загадкой, почему в эвакуацию в Уфу Андрей Платонович и Мария Александровна ехали вдвоем? Я все думала, где же был Платон?

Отец у меня был строитель. Он получил назначение на станцию Астаховка — это поселок под Карагандой, начальником строительства цементного завода. Бутовый камень там был, из него делали цемент. Отец в конце мая, после нашей свадьбы уехал туда.

Я в июне сдала сессию. Я, Платон и мама поехали 5–10 июня в Астаховку. Мы туда приехали. Мои родители нам сняли отдельную комнату. Там была небольшая речушка. Купались. У Платона вся спина была в черных угрях. Он работал в шахтах. Угольная пыль въелась. Война нас там застала. О войне узнали в понедельник. Там была такая глушь, что даже радио не было. Родители поехали в воскресенье в Караганду на рынок и там услышали, что началась война.

Еще несколько дней пожили, но мама сказала, что надо ехать в Москву. Боялась за квартиру: мало ли что.

[belkafoto.livejournal.com]

Еще несколько дней пожили, но мама сказала, что надо ехать в Москву. Боялась за квартиру: мало ли что.

Мы приехали в Москву в начале июля. В первую бомбежку мы были в Москве. Тогда в Москве были на улицах душевые кабины. Как раз напротив Камерного театра на Тверском бульваре была такая. Мы туда с Платоном пошли помыться. Там было мужское и женское отделение. Только намылись, началась воздушная тревога. Мы кое-как оделись и побежали в бомбоубежище. Оно было в большом доме рядом с Камерным театром.

После этого случая Мария Александровна и Андрей Платонович стали уговаривать нас в одну душу: «Уезжайте из Москвы». И мы в конце июля поехали обратно к моему отцу. Уже началась эвакуация. Мама осталась, сказала: «Я не поеду».

Мы с Платоном вдвоем уехали. Первое время недолго поболтались без дела. Потом пошли на работу. Папа был начальником строительства. Меня он устроил техником-нормировщиком, а Платона взял помощником начальника снабжения.

Вот на этой фотографии мы в эвакуации с Платоном.

Мы работали всю осень. А потом началась страшная зима. Стройка была в степи. Все дома были саманные, и топили саманом.

Новый 1942 год встречали там. Там жили немцы, высланные из Москвы. Районный центр — в 18 километрах от станции.

Из лагеря Платон вернулся внешне здоровым, но, видно, ослабленный лагерем организм не выдержал нагрузок. Платону по работе приходилось много ездить на открытых платформах. Там его продуло, и он тяжело заболел. Поднялась температура. За ночь несколько раз меняла ему белье: все было мокрое от пота. Сушила у печки. В поселке был только фельдшер из сосланных в начале войны немцев. Он лечил Платона от бронхита, рекомендовал ставить банки. Специальных банок не было, я ставила тонкие стаканы. Потом выяснилось, что это было вредно при его болезни.

В воспоминаниях сестры Марии Александровны — Валентины рассказано, что Платона призывали на фронт. Как это было?

Когда Платон заболел, он получил повестку в военкомат. Я отвезла в Караганду справку с печатью о болезни Платона, выданную фельдшером.

Потом Платон проходил медкомиссию при военкомате. На лошади отвезли в туберкулезный диспансер в Караганду, тогда и выяснилось, что у него туберкулез второй стадии. От призыва в армию его освободили.

[belkafoto.livejournal.com]

Вы говорили, что Андрей Платонович познакомил вас с будущим мужем?

Андрей Платонович работал над очерком о полковнике Зайцеве.

Он и предложил мне познакомиться с Павлом Петровичем. Я говорю: «У него, наверное, в каждом городе по гражданской жене». Андрей Платонович меня заверил, что точно — нет.

В апреле 1945 года Павел пригласил в ресторан Андрея Платоновича и Марию Александровну, а они позвали меня с собой.

Я Марии Александровне говорю: «Мне не в чем идти».

Она мне вынесла блузку шелковую (таких две она сшила у моей мамы — мама была портниха) и фильдеперсовые чулки. Потом я ей вернула эти вещи.

Так мы и познакомились.

После ресторана Павел меня не пошел провожать.

А Андрей Платонович шел со мной и ворчал: «Что это за мужчина, не проводил молодую женщину».

Потом Павел уже меня одну еще раз пригласил в ресторан ЦДКА. С тех пор мы стали встречаться, он в институт меня провожал. Мне приятно было: он полковник, старше меня. Меня в то время мучило, что я осталась одна с ребенком.

Андрей Платонович мне передал: «Павел сказал, что, если останется жив, он на тебе женится». А мы знакомы были всего две недели.

Две недели свиданий, полгода переписки, в декабре 1945 года он приехал в отпуск, и мы расписались.

Саше три года было. Нельзя сказать, что я была влюблена. У меня пришла любовь к нему со временем. Чем больше я его узнавала, чем больше я с ним жила, тем больше влюблялась.

Гроссман с удовольствием разговаривал с Павлом, когда они встречались у Платонова. Очень его уважал как фронтовика. Павел всю войну прошел.

Очерк Платонова о Зайцеве в 1946 году печатался в «Красной звезде» в нескольких номерах.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1947 году у меня родился второй сын Павлушка.

И все было нормально с Платоновыми до тех пор, пока они не узнали, что Саше сменили фамилию. Наверное, я была виновата, нужно было с ними посоветоваться. Они обиделись.

Но все равно я не могла поступить иначе. Сначала мы с Сашей были Платоновыми. Потом ребенок родился — Зайцев. Павел усыновил Сашу. И только после этого я сменила фамилию свою и сына в 1950 году на общих основаниях.

Когда Мария Александровна заболела, она позвонила мне. Я к ней несколько раз приезжала в квартиру на Малой Грузинской.

Но Машу с Мишей** никогда не видела. Они приходили с работы, но никогда не заходили со мной поздороваться.

Я последний раз с Машей разговаривала, когда ей было 60 лет. Она очень нехотя разговаривала.

Мы с Машей иногда встречались на кладбище. Она никогда ничего не спросит. Мы с ней поговорим, покурим. Я спрошу про Антона***. Она про Сашу никогда не спросит.

Антон очень похож на Андрея Платоновича.

Я у него спрашивала: «Антон, ты знаешь, что ты похож на деда?» Он говорит — знаю.

Записано Н.М.Малыгиной

09.09.2009