Зять завхоза

[arbeka]

"Новый по-настоящему серьезный удар Платонову нанес глава Российской ассоциации пролетарских писателей и зять кремлевского завхоза В. Д. Бонч-Бруевича Леопольд Леонидович Авербах. Поводом стал рассказ «Усомнившийся Макар»

.....................
Леопо́льд Леони́дович Аверба́х (при рождении Исер-Лейб Меер-Шоломович Авербах; 8 (21) марта 1903 — 14 августа 1937[1]) — советский литературный критик, член Российской ассоциации пролетарских писателей и Союза писателей СССР, комсомольский деятель, ответственный редактор журнала «На литературном посту».

Л. Авербах в 1937 году осуждён в «особом порядке» и расстрелян. Посмертно реабилитирован в 1961 году[2].
..................
Родился 8 (21) марта 1903 года в Саратове. Отец — Меер-Шолом Носонович (Меер Носонович[3], Леонид Николаевич) Авербах (1874—1937), мещанин местечка Круглое Могилёвского уезда, владелец «скоропечатни Л. Н. Авербаха» на Немецкой улице, дом № 20 (семья жила в этом доме)[4] в Саратове[5][6]. Мать — Чарна Мовшевна (Софья Михайловна) Авербах (урождённая Свердлова, 1883—1951), врач-педиатр, сестра Якова Свердлова[7]. У него была младшая сестра Ита-Лея (Ида Леонидовна) Авербах. В 1917 году типография отца переехала в новое помещение на Немецкой улице, дом № 27, и вскоре была национализирована[8].
Арестован 4 апреля 1937 года как человек, входящий в число близких родственников Генриха Ягоды. Обвинён в «участии в антисоветской заговорщицкой террористической организации». Имя Авербаха было включено в расстрельный сталинский список, датированный 14 августа 1937 года (№ 1 в списке из 25 арестованных высокопоставленных сотрудников НКВД, в числе которых были Захар Волович, Иван Запорожец, Карл Паукер, Георгий Прокофьев, Александр Шанин) с подписью «за 1-ю категорию Сталин, Молотов»[12]. Место захоронения — «могила невостребованных прахов» № 1 крематория Донского кладбища.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Разумеется, доверять стопроцентно агентурным донесениям, воспроизводящим чужую прямую речь, невозможно, и у нас нет никаких доказательств, что Платонова не стремились намеренно потопить, однако внутренней биографии писателя высказанная «концепция» не противоречит. Но главное — здесь хорошо чувствуется, как человек и физически, и психологически устал. Причем не писать устал, а преодолевать давление жизни, гонения, несправедливость, личные несчастья (в воспоминаниях Исаака Крамова приводится со слов жены Платонова фраза, с трудом поддающаяся датировке, но не исключено, что относящаяся именно к этой поре: «Как-то задолго до „Семьи Иванова“ Платонов сказал: „Умереть надо, не хочется жить. Трудно жить под Сталиным и Фадеевым“») и видеть при этом, что страна уходит все дальше и дальше в сторону от того пути, который грезился ему в юности. Если для отвергшего революцию «белого» Михаила Пришвина Великая Отечественная война, в которой он в силу своего возраста не участвовал, стала доказательством справедливости большевизма и его историческим оправданием («…делать нечего — я коммунист», — написал Пришвин в послевоенном дневнике), то с «красным» Платоновым все случилось наоборот.