радости победы

[arbeka]

радости победы и огорчения неудачи

Женская среда: культура публичных домов и проституции


"До 1905 года русская медицина редко соотносила лесбиянство с женской проституцией – в противоположность западной судебной медицине и криминальной антропологии, где эта связь уже установилась в качестве моралистического приема в медико-юридической литературе. В России после революции 1905 года ученые стали менять свои взгляды на проститутку как невинную жертву городской мужской развращенности, часто происходящую из крестьянской среды, и постепенно заняли позицию буржуазного дискурса о маргинализированной и маскулинизированной сексуально девиантной женщине[221]. Отрывочные свидетельства из медицинских историй болезни и протоколов уголовных судов до и после перелома 1905 года позволяют судить, что, какими бы ни были идеологические трансформации категории «проститутка как лесбиянка», в действительности некоторые женщины пользовались гомосоциальным пространством, которое было возможно в легальных публичных домах старого режима, чтобы развить однополые отношения[222].

Состоятельные женщины могли даже быть клиентками проституток. Так, в начале 1880-х годов преуспевающая помещица Юлия Островлева (в приведенном ниже фрагменте, принадлежащем ее психиатру, – г-жа N) после знакомства на улицах Санкт-Петербурга с проституткой стала практиковать «противуестественныя половыя отправления» с другими женщинами. Островлева утверждала, что в укромном уголке, коим являлся публичный дом, процветал мир женщин, любящих женщин. Ее психиатр, Владимир Федорович Чиж, писал:

Среди ея многих знакомых с извращенным половым чувством она жила самою разнообразною жизнию любви и половаго чувства: тут была и платоническая любовь, и ухаживание, и ревность, пресыщение, измены, связь с двумя женщинами одновременно, радости победы и огорчения неудачи, – одним словом, вся жизнь г-жи N была поглощена этой извращенной любовью. Она любила переодеваться в мужское платье, катала на тройке за кучера объектов своей любви, переодевшись в мужской костюм, ездила по публичным домам, тратила много денег на женщин. По ея уверениям, женщин с извращением половаго чувства далеко не так мало, как мы обыкновенно думаем, и при том оне занимают самое разнообразное общественное положение[223].

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Бруханский Н. П. Материалы по сексуальной психопатологии М.: М. и С. Сабашниковы, 1927, сс. 53–54, 57; Краснушкин Е. К., Холзакова Н. Г. Два случая женщин убийц-гомосексуалисток, с. 117. В версии этого случая, отредактированной и опубликованной посмертно коллегой Краснушкина, Борис и другие братья и сестры полностью отсутствуют, членство Валентины в комсомоле не упоминается, а про Ольгу сообщается, что она объявила о своем намерении выйти замуж за «рабочего А.» – решение, якобы принятое спонтанно в результате ее желания «испытать трудовую жизнь» на собственном опыте на текстильной фабрике; см. Краснушкин. Е. К. Избранные труды, ред. Банщиков В. М. М.: Медгиз, 1960, с. 107–109.

[belkafoto.livejournal.com]

Несколько позднее уже другая семья приняла практики сексуально-гендерного диссидентства, на этот раз – из чисто материальных соображений, поскольку «женщина-гомосексуалистка» была хорошей рыночной торговкой. После ареста в 1925 году и прохождения с целью «излечения» курса гипнотерапии власти поручили надзор за ней другим, более обеспеченным родственникам. Милиция, очевидно, не доверяла ее ближайшим родственникам, полагая, что они не смогут воспрепятствовать ей вновь переодеться нэпманом и вернуться на рынок, ведь братья и сестры привыкли жить за ее счет[248]. Подобная опора на гетеросексуальную семью как на место реабилитации социального «неприспособленца» была нехарактерна для советской психиатрической литературы о гомосексуале. Более привычным в этом дискурсе было выявление степени готовности семей адаптироваться. Изгнание из семьи так называемых гомосексуалисток было не единственным вариантом; многие семьи прикладывали усилия, чтобы принять сексуально-гендерного диссидента как есть и, если надо, перестроить семейный быт.

[belkafoto.livejournal.com]

Другой случай из петербургской психиатрической практики (1898 года) описывает менее состоятельную, но не менее предприимчивую «Z., девиц[у] 20 л<ет> из сильно вырождающейся семьи» провинциальных дворян. В возрасте 18 лет у нее завязался роман с другой женщиной, которая, по-видимому, была на содержании какого-то господина как любовница. В рассказах своему врачу Z. подчеркивала тесные связи внутри группы женщин, которую она называла «наш круг», члены которой были связаны взаимными сексуальными отношениями:

Больная уверяет, что такия женщины, как она, т. е. любящие женщин, встречаются вовсе не редко: оне составляют из себя как бы особый мир. Такия женщины узнают одна другую по манерам, выражению глаз, мимике и пр. Она сама научилась отличать таких женщин почти с перваго же раза. «Мы, – говорит больная, – нисколько не ревнуем, когда предмет нашей любви принадлежит мужчине: мы знаем, что эта женщина (если только, разумеется, она принадлежит к низшему кругу) не может любить своего мужа и выполняет свою роль [в семье] только страдательно. Но другое дело, если любимая женщина отдалась или неравнодушна к другой женщине: тогда у нас поднимается сильная ревность и мы готовы устроить целый скандал или ссору»[249].

[belkafoto.livejournal.com]

По словам Бет Холмгрен, условия, способствовавшие выживанию буржуазной культуры салонов царского времени, которая служила пристанищем для сексуального диссидентства, «постепенно сходили на нет и окончательно исчезли» в течение двух десятилетий после революции 1917 года[253]. Знаковые фигуры, которые способствовали возникновению эстетизированной сексуальной амбивалентности (Зинаида Гиппиус, Марина Цветаева), выехали в эмиграцию, а те, кто остался (прежде всего София Парнок), существовали в условиях материальной и политической неопределенности. Неприкрыто воспевавшая в стихах взаимные женские отношения Парнок вела богемную жизнь, кочуя из одного пристанища в другое и не обзаводясь постоянным жилищем. В 1920-х – начале 1930-х годов она жила на гонорары за редкие и плохо оплачивавшиеся публикации и переводы.

Подвиг подруги подруг

[belkafoto.livejournal.com]

Переводчик и фотограф Лев Горнунг был близким другом Парнок и одной из ее партнерш, математикини Ольги Цубербиллер. Его описание их гардероба и интеллектуального окружения приоткрывает завесу над тем, что Диана Бургин называет «полностью закрытой лесбийской субкультурой, процветавшей в театральных, артистических и университетских кругах» России[254]. О Парнок и Цубербиллер Горнунг пишет:

Одевались очень скромно, почти одинаково. Всегда носили строгие, почти мужские нарядные костюмы, состоящие из жакетов и юбок, обшитых каймой, ниже колен. Обе носили кофточки с галстуком. Обувь их всегда была одного фасона – коричневые полуботинки со шнуровкой, на низком каблуке.

Биограф Софии Парнок Диана Бургин полагает, что подобная «почти мужская» одежда сигнализировала о сексуальных предпочтениях подруг и служила своего рода городским кодом, понятным женщинам, которые любят женщин. Фотографии поэтессы и математикини середины 1920-х годов наводят на мысль, что они ловко использовали этот код в своих целях – кофточки с галстуком носили только в городе, а в деревне, чтобы не привлекать «нежелательного внимания», облачались в юбки и платья[255]. Другой фрагмент из биографии Парнок (вновь плод мужской наблюдательности) свидетельствует о зарождении этой субкультуры, которая в какой-то степени ассоциируется с легким поддразниванием прохожих на улице Тверская-Ямская в Москве. В дружеской пародии на одно из наиболее гомосексуальных стихотворений Парнок (из цикла «Мудрая Венера» в сборнике «Розы Пиерии») участник ее литературного кружка написал:

«Друга милее иным несговорчивым девам – подруга». Не на мужские сердца точит мне стрелы Эрот. Пела в Пиерии так (на Тверской-на Ямской на 4-й) Сафо родная сестра, Лесбоса верная дочь. Что же, о вкусах не спорят. Блажен, кто в столетьи 20-м Подвиг подруги подруг мог на Ямской воплотить[256].

Re: Подвиг подруги подруг

[belkafoto.livejournal.com]

Стихотворение М. Вазлинского (1924), из архива Марии Шкапской в РГАЛИ, цитата по Burgin D. L. Sophia Parnok, p. 183–184. О Тверской-Ямской и окрестных улицах как местах, где практиковали дело первоклассные проститутки, см. Гурвич Б. Р. Проституция, как социально-психопатологическое явление (Предварительное сообщение).

RE: Подвиг подруги подруг

[klausnick.livejournal.com]

математикиня
Впервые встретил.

математикиня

[belkafoto.livejournal.com]

Я от "авторки" продолжаю вздрагивать. Но, похоже, этот процесс уже запущен."Родитель намбэ ван и намбэ ту".

[belkafoto.livejournal.com]

Если и были какие-то признаки того, что лесбийская субкультура проявляла себя на публике – в городских парках, на работе или в учебных аудиториях, – то к ним можно отнести «почти мужской» стиль, который демонстрировали многие женщины, вступавшие в общественную жизнь. Медицинские и иные источники подтверждают, что по меньшей мере в городах маскулинность женщин была знаковой особенностью раннесоветского общества. Перенимая стиль одежды и поведения, женщины, по крайней мере метафорически, захватывали маскулинную социальную территорию[257]. В большей степени восприятие маскулинизации в женщинах (особенно в тех из них, которые занимали общественные посты) подпитывалось тревогой о правильных одежде и поведении, которая отнимала столько энергии в дискуссиях о быте[258]. Как бы то ни было, большевички упорно культивировали твердость как основополагающий элемент своего политического облика; образ безжалостной, упорной, эмоционально выдержанной и холодно рациональной коммунистки подтверждался тысячами образчиков[259]. Этот образ быстро превратился в cтереотип. Народный комиссар здравоохранения Николай Семашко с сожалением отмечал распространенность этого «маскуляризированного» типа женщины: «взлохмаченная (чаще грязная) голова; папироска в зубах (как у мужчины); нарочито угловатые манеры (как у мужчины); нарочито грубый голос (как у мужчины)». «Маскуляризированная» женщина «совершенно утрати[ла] женские черты и превратилась в мужчину, пока [еще] в юбке (точнее, в полуштанах)». Эту тенденцию Семашко считал «вульгарным „уравнением полов“», но не ставил под сомнение политическую благонадежность женщин, воплощавших ее в жизнь[260]. Это был вопрос о ценностях, приемлемых для сторонников режима. Семашко не считал, что таких женщин следует увольнять с занимаемых должностей. Женщины в военной форме самоотверженно сражались во время Гражданской войны, они по-прежнему удостаивались поощрений и наград за свой труд в армии и милиции. Все это создавало впечатление, что маскулинизированные женщины были в какой-то мере политически сознательными и ценными гражданами[261]. В ран-несоветскую эпоху мужеподобная большевистская женщина стала объектом пристального внимания иностранцев[262]. Конечно, не все женщины, предпочитавшие воротнички и галстуки, причесывавшиеся по-мужски и шагавшие деловитой походкой, испытывали страсть к лицам своего пола. Кроме того, этот образ нельзя считать характерным только для Советской России 1920–1930-х годов. Но внешние символы маскулинности, ассоциировавшиеся (возможно, более по привычке или из-за политического наследия, а вовсе не навязанные большевиками) с эмансипацией женщин, стали знаками позитивных перемен. Маскулинный стиль свидетельствовал о революционной преданности и не предполагал другого подтекста. Некоторые женщины, любившие женщин, использовали этот стиль в качестве кодового знака для распознания себе подобных. Они перенимали маскулинный стиль не просто потому, что хотели походить на мужчин, а для привлечения внимания других женщин[263].

[belkafoto.livejournal.com]

К женщинам, желавшим исполнять маскулинные социальные роли, подчас «счастливым, хорошо устроенным лесбиянкам»[264], относились терпимо – как к элементу революционного социального ландшафта (статус-кво сохранялся до середины 1930-х годов, когда начались сталинские инициативы по реконструкции фемининности). Образ этих женщин как энергичных и предприимчивых участниц политической, экономической и военной жизни нового строя привел к тому, что некоторые сексологические эксперты стали их восторженно характеризовать как «активных» (т. е. имитирующих маскулинные черты) гомосексуалисток[265]. Очевидно, некоторые женщины пользовались этим стереотипом ради осуществления своих половых влечений и достижения личных целей. Женщины того времени, любящие женщин, которые успешно манипулировали символами маскулинности, не привлекали особого внимания властей именно ввиду этой положительной оценки сексологами. Поэтому мы располагаем только отрывочными упоминаниями о таких женщинах (например, цитируемым Дианой Льюис Бургин отрывком из дневника Горнунга). Подобно вдове и интеллектуалке Цубербиллер, эти преуспевающие личности маскировали свое однополое влечение респектабельностью – образованием, возможно, замужеством в прошлом, «тихим» образом жизни. Скрытая из виду, бесплотная «лесбийская субкультура» советской России говорила буквально «вполголоса», умолкая при малейшей угрозе получить огласку[266].

[belkafoto.livejournal.com]

«Я хочу быть мужчиной»: трансформации тел, одежды и общества

Отвечая в 1923 году на вопрос Израиля Гельмана о половой жизни студентов московского Коммунистического университета имени Я. М. Свердлова, одна двадцатитрехлетняя респондентка закончила свою «исповедь» о стезе «гомосексуалистки» словами: «Хочу быть мужчиной, жду с нетерпением времени открытия науки кастрации и прививки мужских органов (желез)»[267]. Вера девушки в то, что однажды наука сможет придать ей биологические признаки маскулинности (и хирургического вмешательства будет достаточно, чтобы даровать ей «мужественность»), не была чем-то исключительным. В то же время нельзя сказать, что ее желание «сменить пол» было широко распространено среди так называемых «гомосексуалисток» 1920-х годов. В советской России медицинские возможности смены пола пребывали в зачаточном состоянии, и прогресса не намечалось. На Западе ситуация обстояла примерно так же. Несмотря на это, гомосексуалы обращались к психиатрам и биологам, занимавшимся исследованиями механизмов полового различия, в надежде, что им помогут трансформироваться в людей противоположного пола[268]. Как уже было отмечено, в лесбийской городской субкультуре, которая в России только зарождалась, ограниченная маскулинизация женщин оставляла их в большинстве своем с явно считываемым женским обликом (вспомним слова народного комиссара здравоохранения Семашко о мужеподобных женщинах, которые «пока в юбке»). Для выражения литературного лесбиянства иногда использовался мужской грамматический род или двусмысленная гендерная игра слов, хотя читатели и слушатели понимали, что внимают женскому голосу, пусть и в декадентской или экзотической тональности. В этих кругах центром идентичности была скорее сексуальность, сосредоточенная на женщине, нежели гендер. Напротив, желание изменить пол хирургическим путем – то, с чем Гельман столкнулся в 1923 году, – может быть интерпретировано как свидетельство трансгендерности. Можно видеть в этом зарождающееся выражение желания трансгендерной персоны, что наука заставит физический пол соответствовать той гендерной идентичности, которую респондентка считала более соответствующей[269]. Другие женщины с диагнозом «гомосексуалистка», возможно, тоже «хотели бы быть мужчинами», но не обязательно путем хирургического вмешательства. За пределами крупнейших городов России некоторые «гомосексуалистки» прибегали к более традиционным методам обретения привилегий маскулинности – преображая себя с помощью одежды и жестов, которые позволяли им успешно иметь мужской пасс. Некоторые использовали полученную маскулинность, чтобы завязать половые отношения с другими женщинами. Эти тотальные преображения типизировали тот путь выживания, по которому в русской культуре шла женщина, стремившаяся к мужскому пассу.

[belkafoto.livejournal.com]

В России гендерная амбивалентность не считалась феноменом, возникшим в модерную эпоху, или же чем-то ввезенным в Россию из-за границы. Маскулинные женщины (и фемининные мужчины) были достаточно повседневным явлением в быту русских людей XIX века, живших в самых разных регионах широко раскинувшейся империи. Об этом свидетельствуют многочисленные слова, придуманные, вероятно, простым народом для обозначения такого рода людей. Лексикограф Владимир Даль, собиравший материалы для своего словаря в 1830–1850-х годах в Центральной России, приводит следующие названия для мужеподобных женщин: «мужланка», «мужлатка», «бородуля», «су-парень» и «размужичье». Даль писал, что его источники давали определение таких женщин как «похожая по наружности, приемам, голосом и прочее на мужчину» или «по складу, по образованию тела на мужа похожая». Иногда они даже называли ее «гермафродит-жена»[274]. Лексикограф обнаружил аналогичный набор слов для обозначения фемининных мужчин[275]. В дополнение Даль сообщает, что глагол «девулиться» применяется, когда говорят о мужчине, который может «нежиться, принимать женские обычаи, ухватки»[276]. Ни одно из слов, обозначающих мужеподобных женщин, не было намеренным оскорблением, но некоторые наименования женоподобных мужчин («бабатя», «бабуля») могли звучать «в этом знач[ении] иногда бранно, как баба»[277]. Сам факт существования глагола, обозначающего женоподобных мужчин, говорит, что в глазах крестьян это качество было несравненно хуже, чем маскулинность женщины (для которой такого глагола не придумали). Самое критическое описание мужеподобной женщины, которое Даль внес в словарную статью, – это слово «бородуля». В Новгородской губернии Даль записал фразу: «Бородуля не мужик»[278]. Эта поговорка как бы напоминала слушателю, что такая женщина – не ровня мужчинам. При этом само слово не звучало столь же уничижительно, как некоторые из слов в адрес женоподобных мужчин. В патриархальном обществе мужеподобные женщины могли добиться уважения и положения в обществе, в то время как мужчины, утратившие мужественность, наносили непоправимый вред собственной репутации[279]. Крестьяне, обнаруживавшие у новорожденных гермафродитизм, предпочитали по возможности крестить младенцев мальчиками – очевидно, ради социальных и экономических преимуществ, сопутствовавших этому[280]. В языке русской деревни и низших слоев общества существовал целый набор слов для обозначения людей, которые выглядели или вели себя как лица противоположного пола. В деревне и городских низах такая гендерная маргинальность воспринималась как гермафродитизм, аналогичный тому, что можно наблюдать у домашних животных, проводя параллель между социальными качествами и уже знакомым феноменом физической половой неопределенности[281].

[belkafoto.livejournal.com]

Дело крестьянок Марии Павловны Шашниной и Екатерины Ивановны Демичевой, обвинявшихся в отравлении мужа Демичевой ради того, чтобы эти женщины могли жить вместе как любовницы, также показывает, что однополые отношения между женщинами русские крестьяне воспринимали, возможно, как гермафродитические. В 1886 году обе женщины были арестованы после того, как Демичева призналась, что отравила квас своего мужа по наущению Шашниной. Дело разбиралось в окружном суде Нижнего Новгорода. Спустя девять лет петербургский психиатр И. М. Тарновский изучил судебные документы и использовал их в своей книге «Извращение полового чувства у женщин»[282]. Следователи установили, что Демичева имела «половыя сношения» с Шашниной до свадьбы и что Шашнина «имела любовную связь еще с 3-мя крестьянками». Согласно Тарновскому, Демичева и другие крестьяне утверждали, что «Шашнина кроме женских половых органов имеет еще и подобие мужского полового члена»: «Некоторые из них говорили, что чувствовали введение полового члена в рукав, щупали и даже видели этот выходящий из половой расщелины член». Женщины сообщали, что они испытывали такое же сексуальное удовлетворение, как и от секса с мужчинами. Крестьяне этой деревни называли Шашнину «двухполой» или «двухсбруйной»[283]. Физическое отличие дополнялось еще и тем, что она курила табак, не покрывала голову платком и верховодила матерью и братом в домашних делах. Тем не менее разные медицинские эксперты, обследовавшие Шашнину четыре раза за период с июня 1886-го по июнь 1887 года, не обнаружили у нее признаков гермафродитизма или увеличения клитора. Очевидно, половое влечение Шашниной к другим женщинам крестьяне интерпретировали как следствие наличия у нее признаков обоего пола и полагали, что это подразумевает и обладание фаллосом или чем-то вроде него[284]. Репутация Шашниной как «двухсбруйной» парадоксально фиксировала ее гендерную роль как женщины. Это делало менее вероятным то, что она может попытаться обрести мужской пасс – по крайней мере в своей общине. Русские примеры женщин с пассом демонстрируют, что этому феномену способствовала бо́льшая женская мобильность

[belkafoto.livejournal.com]

Общим в историях женщин революционной России, избравших для себя жизнь как мужчина, было то, что многие из них, по-видимому, жили вдалеке от столиц, где зарождалась лесбийская субкультура. Там, где они жили, такая альтернатива полной гендерной трансформации развивалась с переменным успехом, а перемещения населения в эту эпоху создали дополнительные возможности для преображения себя. Это прекрасно иллюстрирует история Александра Павловича, «гомосексуалистки», нэпманши, описанная в 1925 году психиатром А. П. Штессом из Кабинета криминальной антропологии Саратова[285]. Будучи женщиной по биологическим признакам, она была воспитана отцом «как сын». По свидетельству Штесса, детство пациентки напоминало скорее детство мальчика, чем девочки. После смерти в 1919 году главы семейства старшая сестра пациентки, движимая материальными соображениями, заставила девушку выйти замуж за «слабохарактерного жениха». Брак распался через три недели, поскольку пациентка, возненавидевшая супружеские отношения, начала переодеваться в мужское платье, а потом сбежала в Астрахань, где взяла себе имя Александр Павлович[286].

Какое-то время в Астрахани Александр Павлович «продолжала заниматься торговлей»; представляясь на рынке как мужчина, «она пользовалась большим успехом среди торговок». В 1920 году она вернулась в Саратов уже как Александр, вновь занялась торговлей мелкими серебряными изделиями и заставила свою большую семью обращаться к ней в ее маскулинной ипостаси. У нее был ряд романтических и половых связей с женщинами (причем одни отношения длились два года и партнерши даже «обсуждал[и] вопрос о женитьбе»)[287]. Александр настолько вжилась в свою маскулинную роль, что однажды в припадке ревности даже избила возлюбленную, и последнюю пришлось на две недели уложить в больницу.

Экономический успех Александра был достаточно убедителен для близких и дальних родственников, чтобы никто не спорил о том, что родственница взяла мужскую идентичность. Александр прожила в Саратове четыре года, все это время финансово поддерживая семьи своих сестер прибылью от рыночных дел. Помимо торговли серебром, большой доход приносили и карточные игры («орлянка» и «конфетка»). Ее успехи в этой запрещенной законом сфере деятельности привели к административным штрафам, столкновениям с конкурентами и клиентами и, наконец, к конфликту с властями. В 1924 году она была арестована и позднее препровождена в Кабинет криминальной антропологии для обследования и принудительного лечения[288].

[belkafoto.livejournal.com]

Комбинируя методы фрейдовского психоанализа, гипнотерапии и убеждения, Штесс, по его словам, полностью «вылечил» пациентку от «гомосексуализма». Ее согласие отказаться от мужской идентичности (чему она всячески противилась при их первых встречах) было главным аргументом в пользу успеха врачебного вмешательства. После последнего сеанса гипноза пациентка бросила курить, манеры и поведение более женственны и сдержанны, задумывается над вопросом о деторождении и высказывает желание иметь когда-либо ребенка, настроение жизнерадостное. 13 октября. Больная выписывается из клиники, одетая в женское платье[289].

Штесс опубликовал фотографии этой женщины «до лечения» в ее маскулинной одежде, затем – обнаженной (для демонстрации типично женской, а не гермафродитичной «конституции») и наконец – «после лечения», исправно носящей юбку (ил. 10–12). Женщину передали тем родственникам, у которых не было причин вновь побудить ее вернуться к зарабатыванию денег как мужчина. Попытку пациентки исполнять маскулинную гендерную роль врач рассматривал как внешнее проявление ее «гомосексуализма», в основе которого лежали, по словам врача, «внутренние конфликты с окружающей средой». Тот факт, что на протяжении четырех лет эта «гомосексуалистка» успешно с этими конфликтами справлялась, Штесс оценивал как патологию.

[belkafoto.livejournal.com]

Александр Павлович не была единственным, исключительным примером «гомосексуалистки», на протяжении длительного времени игравшей роль маскулинной социальной личности. Ее интерес к бурлящему рыночному миру НЭПа был похож на интерес, который многие женщины, жившие как мужчины, испытывали к солдатской службе[290]. Наиболее широко известен случай женщины-солдата, «гомосексуалистки» (и «трансвеститки»), описанный психиатром А. О. Эдельштейном в 1927 году[291]. Евгения Федоровна М. стала выдавать себя за мужчину с 1915 года, когда в возрасте семнадцати лет осиротела. В революцию она «работала в следственно-карательных органах» ЧК политруком, была на «реквизиции и обысках монастыря», позднее отправилась на Южный фронт, где «участвовала в операциях против банд». В этот период она подделала свои документы и стала Евгением Федоровичем; тогда же начались ее сексуальные отношения с женщинами.

В 1922 году, работая в органах ГПУ провинциального городка, она встретила почтовую служащую С., стала ухаживать за ней, и они официально зарегистрировали брак, поскольку Евгения представила свои поддельные (мужские) документы. Эдельштейн, которому, по-видимому, удалось провести беседу с С., сообщает, что поначалу последняя и не подозревала, что ее «муж» вовсе не мужского пола. Способность или готовность Евгении продолжать исполнять роль мужчины иссякла вскоре после свадьбы. Слухи о том, что Евгений Федорович – женщина, дошли до С., и Евгении пришлось ей открыться. Однако это не стало концом их отношений[292].

Евгения Федоровна всё чаще привлекала «внимание своим хвастовством и вызывала сомнение в своем поле». По-видимому, это побудило местные власти начать против нее дело, обвинив в «преступлении „против природы“». В суде плохо подготовленное против Евгении Федоровны М. дело развалилось, и Народный комиссариат юстиции был вынужден признать «брак [двух женщин] <…> законным как заключенный по обоюдному согласию». Пара оставалась вместе еще два или три года. У С. была связь с работавшим с ней вместе мужчиной, от которого она родила ребенка. Евгения усыновила его по закону, и обе женщины и ребенок жили одной семьей до тех пор, пока полк ГПУ, в котором проходила службу Евгения, не был переведен в Москву. Евгения, видимо, бросила «жену» и ребенка ради военной карьеры, но вскоре после переезда в столицу в 1925 году была уволена с воинской службы[293].

[belkafoto.livejournal.com]

Невозможность более носить мужскую военную форму опустошила Евгению. Оказавшись не в состоянии приспособиться к гражданской жизни, она стала пить, дебоширить, вести беспорядочную половую жизнь с женщинами и в конце концов завела вторую (неофициальную) «жену». В 1926 году начали поступать жалобы на то, что Евгения выдает себя за ответственных работников и членов партии с целью получения выгоды; ее пьянство вело к буйному поведению. Она то и дело оказывалась в милиции и под судом за хулиганство и вымогательство. Наконец доктор Эдельштейн из Кабинета по изучению личности преступника и преступности Московского отдела здравоохранения обследовал ее. Во время своего падения по социальной лестнице и психиатрического наблюдения Евгения представляла себя как мужчина. Врач не сообщает о попытках излечить пациентку, лишь загадочно отмечает: «<…> несомненно, социальное будущее такого субъекта очень тяжело»[294].

Перформанс мужской гендерной роли Евгенией продолжался более десяти лет. Другим, подобно Александру Павловичу (пациентке доктора Штесса), также удавалось поддерживать подобные перформансы длительное время[295]. При более благоприятном стечении обстоятельств никто мог бы и не обнаружить, что эти женщины приняли маскулинную социальную роль. Данные гендерные перформансы были осуществлены не только ради достижения материальных благ или благоприятной возможности жить как мужчина в мужском мире. Однополое влечение у этих женщин было неразрывно связано со стремлением придумать себя как новую личность. Они не просто становились военнослужащими-мужчинами или (как Александр Павлович) преуспевающими нэпманами, но еще и «ухаживали за девочками» и имели «много связей с женщинами»[296]. Полагая, что маскулинная гендерная роль – отличный инструмент удовлетворения их влечений, они активно использовали те возможности, которые она предоставляла.

Несмотря на осознание своего однополого влечения, эти женщины физически хотели оставаться женщинами. Их «неудавшиеся копии» маскулинности (выражение Джудит Батлер) позволяют нам рассмотреть обычно скрытую от нас подоплеку гендерных предписаний[297]. В то время, когда публикации об изменении биологического пола животных производили сенсацию, и все более широкую известность приобретала роль гормонов в определении биологического пола[298], эти женщины вовсе не стремились изменить свой пол путем медицинского вмешательства. И Евгения Федоровна М., и П. А., пациентка доктора Скляра, определенно знали о последних достижениях гормональных теорий[299]. Другие подобные личности (как отмечено выше) в конце 1920-х годов уже искали контакт с советскими хирургами, горя желанием изменить свой пол. Но Евгения Федоровна, П. А. и Александр Павлович не входили в когорту «скороспелых» транссексуалов[300]. В «Истории моей болезни (краткая исповедь человека среднего пола, мужского психогермафродита)», опубликованной ее психиатром, Евгения Федоровна М. писала, что женщины ее типа «считают свой пол недоразумением и желают превратиться в представителей противоположного пола», но сама она не настаивала на операции для изменения собственного тела. Наоборот, она выступала за признание того, что «[л]юди среднего пола только в одном отношении отличаются от всех остальных тем, что у них половое влечение направлено на представителей своего пола». Она утверждала, что «люди среднего пола почувствуют свою ответственность перед обществом и станут полезными ему, когда их перестанут угнетать и душить по своему несознанию и мещанскому невежеству»[301].

[belkafoto.livejournal.com]

Часть вторая
Регулирование гомосексуального влечения в революционной России
Глава 3
Эвфемистичность и избирательность
Контроль за содомитами и трибадами

В России модели взаимных мужских и взаимных женских отношений существовали в условиях сравнительного безразличия к ним юридических и медицинских властей. В отличие от возраставшего на протяжении XIX века во Франции, Англии и Германии полицейского контроля над сексом между мужчинами, царская судебная система не осуществляла организованного и постоянного надзора за «педерастами», или «содомитами». Несмотря на наличие после 1835 года закона, запрещавшего «мужеложство», власть в России призывали сначала врачей, а потом психиатров к проведению экспертиз так называемых педерастических тел и практик гораздо реже, чем их западноевропейские коллеги. Русские судебные врачи и психиатры были осведомлены о французских и немецких формах медицинских экспертиз по признакам анального сношения и европейских психиатрических моделях гомосексуальности как душевной болезни. Однако они не испытывали энтузиазма по поводу применения таких подходов у себя в стране. Врачи находились в подчинении у царских властей и полиции и относились к своим неоплачиваемым обязанностям при судах как к тяжкому бремени. В то же время психиатрия была не в чести у царского правительства, предпочитавшего осуществлять надзор за социально опасными элементами руками полиции и тюремщиков.

Тем временем царский закон не говорил ничего определенного относительно секса между женщинами, которые в этой патриархальной и архаической законодательной системе вообще не рассматривались как полноправные половые и гражданские субъекты. В глазах судебной медицины взаимная женская сексуальность становилась проблемой только тогда, когда она сопровождалась насилием или навязыванием какой-либо женщиной половых отношений зависимым от нее молодым женщинам и девушкам. Некоторые судебные врачи наблюдали и описывали эпизодические однополые связи между легальными проститутками, но эти связи не вызывали особого научного интереса (в отличие, например, от Франции). В силу этого российские психиатры с относительным безразличием относились к феномену лесбийской любви как к форме сексуальной психопатологии.

[belkafoto.livejournal.com]

Законодательство о нравственности и нежелание патологизировать

Законодательная основа преследования мужеложства в царской России была продуктом совсем иных сил, чем те, которые вели к подобным запретам во Франции при старом режиме, немецких государствах и Англии. В то время как Европа, и Западная, и Восточная, следовала христианской традиции запрета «содомского греха», Русская православная церковь не выражала такой жесткой и карательной позиции, свойственной Римско-католической церкви с XII века[307]. Православию было сложнее навязывать новые сексуальные нормы, которые были основами веры, поскольку христианизация Руси началась лишь в Х веке и происходила на более обширной и малонаселенной территории по сравнению с той, которую контролировала Католическая церковь. Православная церковь считала любой секс, в том числе и в браке, опасным и греховным. Церковные источники до 1700 года (протоколы духовных судов, комментарии церковного права, катехизисы для священнослужителей низшего ранга) показывают, что мужские однополые контакты считались греховными, но некоторые их виды представлялись менее опасными[308]. Анальные сношения между мужчинами влекли такое же суровое наказание, как и (гетеросексуальное) прелюбодеяние, в то время как другие формы взаимного мужского контакта без проникновения карались более легким наказанием, которое назначалось, например, при мастурбации. Ив Левин полагает, что эта дифференцированная шкала наказаний основывалась на унаследованном русским православием классическим афинском определении анального сношения. Унаследованно оно было через византийское каноническое право. Православие стремилось сохранить в неприкосновенности мужскую гендерную роль, которая, как считалось, была в опасности, если один мужчина был готов к проникающему анальному сексу. Между тем, прочие – непроникающие – формы эротического контакта осуждались менее строго. Это разграничение между формами мужской однополой активности, основанное на ролях в сношении, позднее наложило отпечаток на определение мужеложства в российском законодательстве.

извращенной любовью

[klausnick.livejournal.com]

Если без мужика, то сразу извращение. Гадкий взгляд.

Гадкий взгляд.

[belkafoto.livejournal.com]

Соглашусь. Но, могло ли быть иначе?

Культура доминирования, господствующая, кажется везде, до сих пор, предполагает НЕтерпимость по отношению к "другим".
А другие - кто угодно, кто чем-то отличается от персонажа.

С другой стороны, гомо идет супротив библейского "плодитесь и размножайтесь". А раз так, представляет потенциальную угрозу.
Кроме того: вопрос о границах терпимости.
Если разрешено гей-ство, то почему запрещено педо и зоо, к примеру.
С этой точки зрения, интересен садизм/мазо, который, как понимаю, не запрещен.

в силу угрозы стабильности воинской иерархии[

[belkafoto.livejournal.com]

Были слухи, что у Петра I был личный опыт мужеложства. Это промелькнуло в свидетельских показаниях в суде о мужеложстве над английским капитаном в Лондоне[313]. Намного позднее в ходе своего правления Петр I по рекомендации немецких советников впервые в истории России принял светский закон против однополых отношений. В то время как Православная церковь концентрировала свой надзор на однополой среде мужских монастырей, царь обратил регуляторные усилия на армию и флот – другую гомосоциальную сферу (то есть сферу, в которой общение происходит преимущественно между лицами одного пола). В то время в русской армии проходили крупные реформы, касавшиеся рекрутирования, обучения и экипировки. Лора Энгельштейн отмечает, что в петровском воинском уставе 1716 года «мужеложство» было наказуемо не из-за наносимого им морального вреда, а в силу угрозы стабильности воинской иерархии[314]. Это нововведение вовсе не было «лицемерием»[315], а отражало неустанное стремление царя перенять результаты того, что историки называют революцией в военном деле, поставившей армии Европы на уровень выше по сравнению с неуправляемыми и плохо оснащенными войсками Русского царства[316].

[belkafoto.livejournal.com]

Когда в 1835 году новый свод уголовных законов был наконец введен (заменив предыдущий свод законов, которому было уже 186 лет), мужеложство было запрещено и для гражданских лиц. В этом и в пришедшем ему на смену Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года требование о том, чтобы православные верующие искали покаяния за мужеложство, укрепляло связь между религией и моралью, намеченную в предшествующих проектах. Добровольное мужеложство каралось ссылкой в Сибирь (позднее эта статья стала основой статьи 995 Уголовного уложения). Мужеложство, сопровождаемое насилием, использованием служебного положения или совершенное над несовершеннолетними, наказывалось ссылкой, сопряженной с каторжной работой (статья 996).

[belkafoto.livejournal.com]

Растущая озабоченность государства порядком в обществе также нашла отражение во введении в 1843 году надзора за женской (гетеросексуальной) проституцией. Эта мера, которая в последующие десятилетия активно развивалась, подчинила медицинскую экспертизу полицейским функциям контроля. Проститутки с лицензиями («желтыми билетами») имели право практиковать свое ремесло только при условии регулярного осмотра врачами городских «врачебно-полицейских комитетов»[321]. Сосредотачивая внимание только на публичных женщинах, городские врачебно-полицейские комитеты под руководством Министерства внутренних дел вплоть до революции 1917 года осуществляли систематизированный надзор за девиантной сексуальностью в российском государстве. Медицинский подход к однополым эротическим отношениям в российской науке берет начало с момента, когда врачебно-полицейские функции распространились на более широкие области, чем контроль за проституцией.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1850–1860-х годах судебные врачи Западной Европы систематизировали знание о физических признаках анального сношения между мужчинами и (в меньшей степени) о других однополых эротических контактах, в том числе и между женщинами. Особую известность приобрели работы судебных врачей Амбруаза Тардьё из Парижа и Иоганна Людвига Каспера из Берлина. Опубликованная в 1857 году книга Тардьё о судебно-медицинских признаках полового преступления, содержавшая главы об анальном сношении, которое рассматривалось на примере более двухсот «педерастов», уличенных парижской полицией, не утратила своего значения и в XX веке[324]. Русские врачи, проводившие экспертизы в этой области, были знакомы с трудом Тардьё, но без сомнения критиковали некоторые его выводы, опираясь на опровергавшие их примеры из собственной практики[325]. Работы Каспера, посвященные «педерастам» Берлина и опубликованные в 1850-х годах, были, возможно, более весомы в среде российских судебных врачей, предпочитавших немецкую осторожность и фактологичность. При этом российские врачи цитировали из обоих источников, производя таким образом некий гибрид из немецких и французских воззрений на признаки мужеложства[326]. Подход российской судебной медицины к обнаружению признаков мужеложства был гораздо менее системным, чем может показаться исходя из ссылок на любой из этих западных авторитетов[327].

[belkafoto.livejournal.com]

Первая попытка перенять в России зарубежные достижения в области выявления однополых пар была сделана Владиславом Мержеевским в 1878 году в учебнике «Судебная гинекология», который вышел в Санкт-Петербурге. Автор, член Медицинского совета Министерства внутренних дел, посвятил бо́льшую часть своей работы признакам изнасилования женщин преступниками-мужчинами. Тем не менее он включил главу на пятьдесят семь страниц, в которой освещал «педерастию», «лесбосскую любовь» и «скотоложство». Эти главы о «противоестественных сношениях» следовали непосредственно за главой о гетеросексуальном «изнасиловании» – наиболее распространенном преступлении. Подобная очередность, а также рассмотрение однополых актов в контексте судебной гинекологии предполагают и соответствующее отношение к мужеложству – как к обычному выражению необузданной мужской похоти, объектом для которой мог оказаться кто угодно (и женщина, и мальчик, и мужчина, и животное). Тем не менее в главе о мужеложстве прослеживается попытка подхода к «педерасту» как к особому типу личности.

[belkafoto.livejournal.com]

Затем Мержеевский обращается к социальной среде, в которой «порок скрыт от „непосвященных в тайну“», и описывает сорок два случая мужеложства, найденные им у Тардьё, Каспера и в делах окружного суда Петербурга[333]. Последние были связаны главным образом с идентификацией «пассивных педерастов» путем осмотра заднего прохода и сравнения с каталогом физических изменений. Вслед за Каспером Мержеевский отверг мнение Тардьё, что на пенисе «активного педераста» всегда имеются признаки его порока. Тем не менее он посчитал необходимым включить в свою книгу пример из труда французского врача. Этот пример был озаглавлен Мержеевским следующим образом: «Привычная активная и пассивная педерастия. Характеристическая конформация полового члена». Комментариями эти описания не сопровождались[334].

[belkafoto.livejournal.com]

Несмотря на эту предварительную установку, автор посвятил двадцать страниц (из ста пяти) описанию техники анатомического освидетельствования. Тарновский хотел, чтобы его читатели из числа профессиональных врачей располагали точными и надежными методами выявления «пассивной педерастии»:

Для исследования я ставлю мальчика поперек широкой кровати на колени; грудью он ложится на подушку, головою несколько ниже ягодиц, которыя он выпячивает; ноги должны быть раздвинуты так, чтобы колени и пятки не соприкасались одна с другою. В таком положении, повторяю, если субъект не знает цели исследования и не желает что-либо скрыть или симулировать, признаки привычной содомии выступают весьма рельефно[336].

[belkafoto.livejournal.com]

Тарновский отмечал, что при врачебном осмотре кинеды, осведомленные о причине осмотра, часто сжимают ягодицы, пытаясь скрыть следы своих половых практик. Этих юношей он рекомендовал заставлять оставаться в описанном положении 10–15 минут, чтобы преодолеть их сопротивление. Это было более эффективным, нежели предлагавшаяся Тардьё частая перемена позиций[337].

Признаки пассивного мужеложства в перечне Тарновского мало чем отличались от тех, что указал Мержеевский, но они были снабжены более точными анатомическими деталями. Осмотрев двадцать три «продажных кинеда», Тарновский обнаружил, что самым верным свидетельством пассивного мужеложства была «слабость мышцы сфинктера». Это мог обнаружить любой врач без «специальной подготовки». Тарновский был убежден, что список деформаций пениса активного «педераста», который Тардьё считал пригодным для выявления специфической половой практики, на самом деле был свидетельством дегенерации[338].

[belkafoto.livejournal.com]

Согласно Саймону Карлинскому, в эту эпоху «гомосексуалами были по меньшей мере семь великих князей (дяди, племянники и двоюродные братья последних двух царей)». Один из них (брат Александра II, великий князь Сергей Александрович) «венчал „гомосексуальную пирамиду“» общественной жизни России[378].

[belkafoto.livejournal.com]

Эвфемизация – сокрытие неприглядных дел высшего общества – нашла свое самое красноречивое выражение в судах, где лишь крошечный процент дел касался представителей привилегированных сословий, по крайней мере внешне. Этому как будто противоречит статистика: из 440 осужденных за мужеложство в царской России с 1874 по 1904 год к высшим кругам принадлежало около 5 % «педерастов», при том что их доля в количестве осужденных за все типы преступлений в эти годы – около 2,8 %[380]. Однако при внимательном рассмотрении рода занятий этих людей выясняется, что лишь малое число государственных сановников понесли кару за мужеложство. Чаще всего осуждались люди «свободных профессий» («художники, медики, литераторы, преподаватели, священники»), прислуга и ремесленники[381]. Также большую часть осужденных за мужеложство (сравнительно с количеством осужденных за все прочие преступления) составляло нерусское население империи, преимущественно «восточные народы, отличающиеся наиболее страстным темпераментом». При этом в статистическом плане основная масса осужденных за мужеложство (72 %) относилась к европейским славянам (русским, украинцам и белорусам)[382].

[belkafoto.livejournal.com]

Согласно доступным источникам того времени, полицейское преследование добровольного и отягчающего мужеложства основывалось на жалобах населения и родителей жертв. Неудивительно, когда «педерасты» открыто предавались сексу в общественном месте (особенно в пьяном виде или со скандалами), они подвергали себя большему риску. Архивные отчеты судов о мужеложстве, а также литература по судебной медицине и психиатрии свидетельствуют, что полиция редко выступала инициатором арестов. Она начинала действовать по получении заявления или в случае, когда целый ряд обстоятельств привлекал повышенное внимание к конкретному «педерасту». В 1871 году двое пьяных мужчин вступили в анальное сношение вблизи полотна царскосельской железной дороги и были арестованы проходившими мимо городовыми[387]. В 1887 году в Витебске портье гостиницы «Вокзальная» наблюдал в замочную скважину, как дворянин Павел Петрович Пизани в своем номере «совокуплялся <…> через задний проход» с гимназистом-евреем. Он написал заявление в полицию, требуя «обратить внимание на странный образ действий дворянина», а позже малолетние партнеры последнего были «разысканы и допрошены»[388]. Петр Мамаев, арестованный в 1888 году на Пречистенском бульваре и в конце концов осужденный за «пассивную педерастию», на момент ареста был пьян и затеял драку[389]. В противоположность активным мерам слежки, предпринимаемым полицией с середины XIX века в Берлине и Париже, российские стражи порядка не прилагали больших усилий для борьбы с этим преступлением. Поскольку «интимный характер гомосексуальных действий дела[л] последние почти неуловимыми», только единичные дела доходили до суда[390]. Случаи, подпадавшие под статью 996 («преступление, совершенное с насилием над малолетними или слабоумными»), преследовались судом более активно с помощью судебной медицины и, вполне возможно, составляли основную массу приговоров, вынесенных по делам о мужеложстве. Статья 995 против добровольного мужеложства практически не применялась в большинстве крупных городов России конца имперской эпохи.

[belkafoto.livejournal.com]

Основными признаками анального насилия были травматические кровоподтеки и ссадины, трещины в анусе, порезы на теле жертвы или кровь, оставшаяся и обнаруженная на пенисе преступника. Опираясь на эти признаки, судебные врачи делали заключения, позволявшие быстро решать такие дела. Чем беззащитнее была жертва (в силу возраста), тем однозначнее были медицинские заключения[393].

Последнее мирное десятилетие царского режима отметилось ростом обвинительных приговоров в делах о мужеложстве[394]. Их число, согласно статистике Министерства юстиции, превысило даже число обвинительных приговоров по уголовным преступлениям, совершенным в первое десятилетие XX века, рост которых составил 35 % (вследствие беспорядков, вызванных революцией 1905 года)[395]. После 1910 года число зарегистрированных преступлений, связанных с мужеложством, поднялось еще в три раза, и большое число вынесенных приговоров приходится на этот период[396]. Опубликованная правительством статистика не разграничивала добровольное и отягчающее мужеложство, но, согласно предположению Бориса Пятницкого, лица, осужденные без сообщников, были скорее всего виновны в отягчающем мужеложстве. Такие преступники составляли примерно 78 % из 504 осужденных за 1905–1913 годы. Они скорее всего обвинялись по статье 996, и подобная пропорция не отличалась от того, что наблюдалось в предыдущие десятилетия[397].

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 4
«Странный субъект» и язык модерности
Реформы закона об однополой любви до и после 1917 года

В 1908 году в Санкт-Петербурге выходит работа апологета «среднего пола», скрывшегося под псевдонимом и выступившего в защиту своего права высказываться в печати о «новом вопросе, которого раньше нельзя было касаться»:

В каждой семье может оказаться странный субъект, чувствующий отвращение к женщинам и половое влечение к мужчинам. Как смотреть на подобного рода юношу? Как его воспитывать? Считать ли его уродом или развратником? Все эти вопросы – чрезвычайно важные для родителей[408].

[belkafoto.livejournal.com]

Защита однополой любви шла успешнее всего в русской литературе. Ни в одной европейской стране до 1914 года не было более оптимистичного и уверенного описания гомосексуального героя, чем в широко разошедшейся повести Михаила Алексеевича Кузмина «Крылья» (1906)[409]. Это была первая в мире современная повесть о каминг-ауте со счастливым финалом. В этом автобиографичном произведении Кузмин рассказывает о жизни Вани, юноши из Петербурга, принадлежащего к среднему классу, который постепенно осознает свою непохожесть и силится понять себя. Повествование представляет собой сплав элементов местной гомосексуальной субкультуры, философии фундаменталистских старообрядческих сект и основ классицизма с космополитизмом. Все это призвано оттенить специфику эмоциональных и интеллектуальных исканий Вани – и самого Кузмина – на пути к принятию себя. Для тех читателей, которые принадлежали к гомосексуальной субкультуре Петербурга и Москвы, знакомые реалии русской жизни в повести отражали их собственный опыт и тем самым делали эту повесть весьма ценной не только с точки зрения литературы. «Крылья», по словам Саймона Карлинского, стали «катехизисом», воспевающим, как в 1912 году определил поэт Николай Гумилев, «взгляды и чувства целого круга людей, объединенных общей культурой и по праву вознесенных на гребне жизни»[410]. Гумилев понимал и политическую направленность повести, и статус Кузмина как выразителя «общей культуры» однополой любви. «Крылья» имели скандальный успех, моральные установки повести отличались от западноевропейских аналогов того времени и подчеркивали, в отличие от последних, бескомпромиссно позитивную оценку однополой любви в русском культурном ландшафте[411].

[belkafoto.livejournal.com]

Менее успешной у публики, но часто упоминаемой в качестве эквивалента «Крыльев», воспевающего «лесбийскую любовь», стала повесть Лидии Зиновьевой-Аннибал «Тридцать три урода», опубликованная в 1907 году[412]. По жанру это дневник, состоящий из серии мелодраматичных записей, принадлежащих анонимной рассказчице. Он повествует о лесбийских отношениях между автором дневника, женщиной удивительной красоты, и ее возлюбленной, известной актрисой по имени Вера. Их любовь изображена истеричной, полной слез и страсти, но их связь обрывается, когда Вера намеренно приносит предмет своего счастья в жертву апроприирующему взгляду тридцати трех художников-мужчин. Тридцать три портрета автора дневника, которые они пишут, запечатлевают ее красоту (останавливая ее во времени, как было с Дорианом Греем), но в процессе также преображают ее в «любовницу» и «проститутку». Вере приходится дорого заплатить за свое «великодушие» и вместо того, чтобы терпеть потерю своей бисексуальной подруги, остановившейся в своем выборе на мужчинах, она предпочитает покончить жизнь самоубийством. Диана Льюис Бургин полагает, что произведение Зиновьевой-Аннибал посвящено в равной степени и искусству, и лесбийской любви, однако скандальность сюжета (который вышел непосредственно вскоре после «Крыльев») принесла повести известность как первому в русской литературе произведению, посвященному лесбийской любви[413]. В отличие от повести Кузмина о мужской любви, в «Тридцати трех уродах» ощущается сильное влияние иностранной (особенно французской) лесбийской лексики. Кроме того, в той изысканной обстановке из подушек и ковриков, в которой разворачивается действие повести, мало русского. Пессимизм и удушающий маскулинный взгляд, которые в повести стали основой уничтожения любви двух женщин, подчинялись формуле космополитичного литературного декаданса. Как заметила Зинаида Гиппиус, «Тридцать три урода» не стали ничьим «катехизисом» и не содержат правды о женщинах[414].

[belkafoto.livejournal.com]

Несколько позже, в 1915 году, искренне лесбийский поэтический голос зазвучал в стихах Софии Парнок, но критики, у которых не было в арсенале языка для оценки ее наиболее откровенных стихов, наполненных любовью к женщинам, встретили ее произведения «молчанием» и «испугом»[415]. Своим творчеством Парнок отвергала салонные условности литературной гомосексуальности, возникшие и практикуемые в основном в салонах Петербурга и выведенные на сцену благодаря чрезвычайно эстетизированным произведениям вроде повести Зиновьевой-Аннибал. Экспериментаторы с нетривиальными сексуальностями и гендерами пропитывали атмосферу литературных салонов царской столицы, расцвечивая тему однополой любви и окрашивая гендер в экзотические и мистические цвета. Декаданс, эстетический стиль, господствовавший в Европе, наложил печать на культуру русской литературы, а сексуально-гендерное диссидентство было весьма существенной (хоть и противоречивой) частью этого стиля[416].

[belkafoto.livejournal.com]

Одним из заметных трудов по данному вопросу, написанных в России вне рамок художественной литературы, стала книга под заглавием «Люди среднего пола», вышедшая в 1908 году. На титульном листе в качестве имени автора значилось: «П. В. Ушаковский (Псевдонимъ)». На 226 страницах для юристов, врачей, взволнованных родителей «странных субъектов» и просто «всякого образованного человека» было систематизировано все, что могло помочь читателю «приобрести надлежащий и вполне научный взгляд на однополую любовь», согласно новейшим европейским теориям[417]. Этот популярный справочник открывался обзором медицинских объяснений «гомосексуальности» – от теории «женской души в мужском теле» Карла Ульрихса до психопатологической модели Рихарда фон Крафт-Эбинга и психоаналитической типологии Зигмунда Фрейда. Книга содержала важные отрывки из автобиографических свидетельств из «психологии извращенного», включая письма итальянского «инверта» к Эмилю Золя[418], рассказы о посещениях берлинских ресторанов и мест встреч для «уранийцев» (мужчин-гомосексуалов), а также описания ежемесячных собраний Научно-гуманитарного комитета Магнуса Хиршфельда, основанного в 1897 году с целью эмансипации гомосексуалов[419]. Медико-юридические описания мужской проституции в европейских столицах были взяты у Поля Бруарделя и Альберта фон Шренк-Нотзинга[420]. Британская экспертиза в данном вопросе была представлена биографиями «инвертов», первоначально опубликованными Генри Хэвлоком Эллисом, за которыми следовал обширный отрывок из отчета Андре Раффаловича о суде над Оскаром Уайльдом[421]. После объемной главы, переполненной цитатами из Альберта Молля, Шарля Ферре и Ивана Блоха о «двуполых извращениях», Ушаковский завершал эту подборку резюме об «общем взгляде на людей среднего пола», вновь цитируя Крафт-Эбинга, Эдварда Карпентера, Хиршфельда и Блоха.

На первый взгляд этот раннеспелый справочник не отличался особой оригинальностью, но он давал читающей российской аудитории переводы удивительного числа ключевых работ того времени, посвященных гомосексуальности, многие из которых были написаны в духе эмансипации. Содержащееся в заключении воззвание к толерантности, написанное русским автором для русских читателей, переносило эти идеи в отечественный контекст. Ушаковский в нем отошел от собирательного подхода, характеризующего остальные части книги, и не только настаивал на декриминализации однополых отношений в России, но и требовал рассматривать их как естественную составляющую человеческой сексуальности. Законодательство против однополой любви было не только противно логике – невозможно было добиться его исполнения. «Закон должен защищать детей и сумасшедших и не допускать никакого насилия. Но то, что делают у себя в комнате два взрослых человека по взаимному согласию со своим телом, его не повреждая, не касается государства»[422].

[belkafoto.livejournal.com]

На крайне правом фланге весьма необычное для России рассуждение об однополой любви вышло в 1911 году в неординарном философском труде «Люди лунного света», написанном антисемитом и иррационалистом Василием Розановым. Его книга воспевала гендерные и сексуальные «уклонения» людей (выражаясь метафорически – «лунного света») как естественное промежуточное звено в спектре между четко выраженными («лучащимися») полярными маскулинностью и фемининностью[444]. Одной из особенностей розановского анализа «содомитов» была его продолжающаяся на протяжении всей книги полемика с психиатрией и рождаемыми ею теориями половой психопатии, предвосхитившая недавние подходы к пониманию взаимоотношений «врач – пациент». Розанов клеймил австрийского психиатра Крафт-Эбинга за то, что состояния своих пациентов тот называл половым «страданием», в то время как пациенты не писали ему с жалобами. «Тупые медики» и доверившаяся им публика похоронили правду о поле под «отвратительными, медицинскими терминами и фантастическими, совершенно глупыми представлениями», объявив всех сексуально трансгрессивных личностей «извращенными», «развратными», «больными» или «уродами». («Болваны, – при встрече с Сократом они записали бы только: „Весит 4 пуда 10 фунтов“»)[445]. Розанова весьма интриговали случаи гендерно-неконформных людей и автобиографии лиц, занимавшихся сексом исключительно для удовольствия. Он утверждал, что эти истории доказывают, что пол более «текущий», чем его представляли себе медики. Для Розанова «третий пол», отказавшийся от прокреации[446] и радостей семьи и дома, способен был обрести более глубокую духовность. В этом «содомиты» напоминали монахов, живших в согласии с требованиями Нового Завета (с точки зрения Розанова – вершины европейской цивилизации, которую философ упрекает в недостатке плодовитости). Бичуя «„бессеменность“ [христианства]», философ утверждал, что монастырское сообщество из 1001 «развратного» монаха исполняет предписания Нового Завета более правильно, чем «1001 счастливый семьянин, будь они хоть добродетельны, как Авраам», который в своем отцовстве не добрался далее Ветхого Завета[447]. В своих непростых для понимания и часто витиеватых мыслях Розанов выдвигает противоречивую концепцию толерантности в отношении «содомитов» – как мужчин, так и женщин. И хотя его влияние было ограничено стилистическими и политическими рамками, он при всем том высказывался за патриархальное видение пола и оказал глубокое влияние на ряд философов и интеллектуалов эпохи авангарда[448].

[belkafoto.livejournal.com]

Раздраженный фрейдизмом (который он считал не более чем «модной причудой» и «кустарной пачкотней»), ставящим сексуальность превыше насущных материальных дел, Ленин разразился тирадой против сексуального партикуляризма:

Мне кажется, что это изобилие теорий пола, которые большей частью являются гипотезами, притом часто произвольными, вытекает из личных потребностей. Именно из стремления оправдать перед буржуазной моралью собственную ненормальную или чрезмерную половую жизнь и выпросить терпимость к себе. Это замаскированное уважение к буржуазной морали мне так же противно, как и любовное копание в вопросах пола. Как бы бунтарски и революционно это занятие ни стремилось проявить себя, оно все же в конце концов вполне буржуазно. Это особенно излюбленное занятие интеллигентов и близко к ним стоящих слоев. В партии, среди классово-сознательного, борющегося пролетариата для него нет места[475].

Очевидно, Ленин хотел сказать, что тот, кто страдает от «ненормальной или чрезмерной половой жизни», должен делать это молча, отдавая всего себя делу революции. Потворствование трансгрессивному сексуальному поведению «вполне буржуазно», заигрывание с моралью среднего класса – капитуляция перед врагом[476]. Молодому «странному субъекту», которого Ушаковский представил в 1908 году, Ленин 1920 года (вкупе со своей еще более консервативной версией 1924 года) предложил пожертвовать своими пристрастиями во имя революции[477].

Впрочем, эта точка зрения не сильно отличалась от того, что Ленин предлагал гетеросексуалам. Он был твердым противником того, чтобы считать радости секса личным делом, даже если они были «нормальные» или «здоровые». Секс не был только физиологическим актом. Теория о том, «будто бы в коммунистическом обществе удовлетворить половые стремления и любовную потребность так же просто и незначительно, как выпить стакан воды», была оценена им как «совершенно немарксистская и сверх того противообщественная»:

Конечно, жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи? Или даже из стакана, край которого захватан десятками губ? Но важнее всего общественная сторона. Питье воды – дело действительно индивидуальное. Но в любви участвуют двое, и возникает третья, новая жизнь. Здесь кроется общественный интерес, возникает долг по отношению к коллективу[478].

[belkafoto.livejournal.com]

Важно отметить, что эти высказывания Ленина дошли до нас не напрямую: они были опубликованы через пять лет после того, как он их якобы произнес, и позднее часто цитировались, поскольку соответствовали сексуальной политике сталинизма. Однако когда в октябре 1917 года большевики пришли к власти, они унаследовали большой спектр либеральных и левых политических взглядов на сравнительно неожиданно вставший перед ними вопрос гомосексуальности. Неудивительно, что их реакция на однополые отношения как в правовом, так и в административном плане отразила все это многообразие. Казалось бы, возобладать должен был господствующий в русском марксизме аскетический подход к сексу, с его проникнутым рационализмом взглядом на человеческую энергию как что-то, что можно направить на решение общественных задач. Но революционные идеалы были также окрашены и либертарианскими красками, что, вполне вероятно, мотивировало тех, кто был заинтересован в отвечающем своим интересам разрешении этого специфического вопроса. Те, кто с ним сталкивался, несомненно, понимали, сколь широко была разрекламирована однополая любовь в предреволюционную эпоху, а также были в курсе научных, культурных и социальных заявлений, которые делали соперничавшие друг с другом стороны во время дебатов на тему гомосексуальности.

[belkafoto.livejournal.com]

Незадолго до этих возобновившихся упражнений в кодификации, в период отсутствия кодифицированного уголовного законодательства, состоялся суд по делу о «педерастии», который продемонстрировал, под каким углом главные лица Комиссариата юстиции рассматривали проблему гомосексуального правонарушения. В конце 1919 года восьмой отдел Комиссариата юстиции, отвечавший за отделение Православной церкви от государства, приложил значительные усилия, чтобы возбудить дело против звенигородского епископа Палладия, обвинявшегося в «растлении мальчика и противоестественном пороке (педерастии)»[495]. Палладий был близким другом патриарха Тихона, пославшего епископа в начале 1919 года предотвратить национализацию Ново-Иерусалимского монастыря. Когда большевики в конце концов захватили власть над монастырем, они узнали об обвинениях против Палладия в противоестественной связи с Иваном Волковым, четырнадцатилетним келейником. Юристы – воинствующие атеисты из Восьмого отдела начали – широкомасштабное расследование половой биографии епископа. В октябре 1919 года Палладий предстал перед судом в Москве, был приговорен к пяти годам тюрьмы, но позднее, в январе 1920 года, освобожден по общей амнистии.

Для большевистских юристов политическое значение дела Палладия определялось как его близостью к патриарху Тихону, которая могла навредить последнему, так и своевременностью обвинений. Начало следствия по делу Палладия совпало по времени с попытками патриарха Тихона найти способ сосуществования с враждебным Церкви советским режимом. Предание Тихоном анафеме большевиков в 1918 году имело для Церкви катастрофические последствия. Теперь же он сделал ряд заявлений, провозглашавших новое направление церковного нейтралитета в политике[496]. Юристы-атеисты из Комиссариата юстиции стремились запятнать отход Тихона от мирских проблем к духовным, поднимая на щит данный эпизод, обнажавший развращенность церковников[497]. Деятельностью юристов руководили непосредственно народный комиссар юстиции Курский и коллегия комиссариата, в том числе начальник восьмого отдела П. А. Красиков и член коллегии Н. А. Черлюнчакевич. Именно эти люди в конечном счете разработали первый большевистский уголовный кодекс[498].

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 5
Извращение или извращенность?
Медицина, политика и регулирование сексуально-гендерного диссидентства после декриминализации мужеложства

Как советская власть понимала и регулировала однополую любовь? В 1922 году один амбициозный молодой психиатр, нимало не сомневаясь, что последние научные достижения подвигают нас к рассмотрению этого вопроса исключительно с медицинской точки зрения, писал:

Врачи смотрят на гомосексуалистов как на несчастных пасынков судьбы, как на калек, подобных слепым, глухонемым и т. п., обязанных своим недостатком лишь физиологическому уродству, но никак не могут считать их злонамеренными развратниками, оскорбляющими общественную нравственность, почему и для обозначения этого болезненного состояния применяется термин извращение (inversio), а не извращенность или тем более развращенность[532].

[belkafoto.livejournal.com]

Бехтерев писал, что он был вызван по телефону в милицию для исследования мужчин с научной, но не судебно-медицинской целью, и, согласно сноске, осмотр был проведен до 28 февраля 1921 года (за пятнадцать месяцев до введения нового уголовного кодекса)[552]. Психиатр ничего не сообщал о требовании провести судебно-психиатрическую экспертизу или присутствовать на процессе.

Бехтерев еще раз описал милицейский рейд и свои беседы с задержанными в главе, датированной декабрем 1924 года, адресованной профессионалам в области образования и воспитания. Она вошла в его фундаментальное руководство по половому воспитанию, выдержавшее два издания[553]. В данном тексте психиатр настойчиво пытался скорректировать оценку Комиссариата юстиции, изложенную в статье Г. Р., не упоминая о ней напрямую. Бехтерев писал, что он использовал документы милицейского расследования, и приводил 15 января 1921 года в качестве даты рейда. Он отмечал, что милицейское наблюдение за подобными собраниями на нескольких частных квартирах началось с конца 1920 года[554]. Бехтерев не комментировал эту слежку, но его скупые слова о собственной официальной роли в событиях после рейда резко контрастируют с тем, как Комиссариат юстиции преподносил его как ученого, выступавшего на суде. «Мне пришлось дать и заключение по этому делу, и, конечно, оно было дано в пользу прекращения дела, ибо ни совращения, ни пропаганды гомосексуализма в этом случае установить было нельзя»[555].

не опубликованное в СССР

[belkafoto.livejournal.com]

Ученые, занимавшиеся общественной гигиеной в СССР, с интересом следили за научной и секс-реформаторской деятельностью Института сексологии доктора Магнуса Хиршфельда, основанного в Берлине в 1919 году. По-видимому, симпатизировал ей и сам Семашко, их руководитель[558]. В январе 1923 года он посетил институт с делегацией советских врачей. Они изъявили желание посмотреть документальный фильм об однополой любви «Не такой, как все» (Anders als die Andern), снятый в 1919 году при участии Хиршфельда. Журнал института, посвященный сексуальным промежуточным ступеням, сообщал о недоумении советских представителей по поводу оценки фильма как скандального и потому запрещенного. Журнал писал, что Семашко

с удовлетворением заявил, что прежнее уголовное преследование против гомосексуалистов в новой России полностью отменено. Он также объяснил, что никаких нежелательных последствий после отмены этой статьи не выявлено, и он не хотел, чтобы вопрос о возвращении наказания еще раз поднимался на каком-либо уровне[559]. Эго осторожное и многозначное высказывание (не опубликованное в СССР) было самым явным выражением поддержки гомосексуальной эмансипации со стороны высокопоставленного чиновника советского режима. Оно подразумевало, что эмансипация гомосексуалов была логическим следствием революции. Народный комиссар здравоохранения проигнорировал призывы, содержавшиеся в статье «Процессы гомосексуалистов» (и в близких по смыслу предложениях об образовании «милиции нравов»), возвратиться к регулированию гомосексуальности другими методами. Семашко, кажется, был полон оптимизма по поводу новых законодательных инициатив.

[belkafoto.livejournal.com]

Спустя два года после посещения Семашко института Хиршфельда социальный гигиенист Григорий Баткис, «молодой активный большевик, закончивший Московский университет»[561], опубликовал в Берлине на немецком языке брошюру «Сексуальная революция в России» (Die Sexualrevolution in Russland). В ней автор утверждал, что гомосексуальность является частным делом и ее следует рассматривать как «т. н. „естественное“ сношение»[562]. Позднее сам Баткис и другие представители советской науки выступали на конференциях Всемирной лиги сексуальных реформ (ВЛСР) – «международного лица» Института сексологии М. Хиршфельда. В конце 1920-х годов ВЛСР стала сценой, на которой советские социальные гигиенисты удостаивались шумных оваций в связи с радикальным законодательством большевиков по половым вопросам. Декриминализация мужской гомосексуальности в СССР неоднократно была встречена овациями на первых конференциях лиги. Присутствие в «международном комитете» директоров Александры Коллонтай, главной представительницы большевистской партии по половым проблемам, наряду с Баткисом и украинским профессором, создавало видимость официальной поддержки этой организации Советами[563]. Но внутрипартийные оппозиционные выступления Коллонтай и ее плохо понятный и легко поддающийся искажениям сексуальный радикализм дали оппонентам много поводов для ее критики в 1923 году в советской прессе за пропаганду «свободы любви» и «буржуазного феминизма»[564]. После этого Коллонтай уже не имела прежнего влияния на эти аспекты советской политики, будучи отправлена послом в Норвегию[565]. Впечатление, будто Советы одобряли весь реестр целей ВЛСР (в том числе гомосексуальную эмансипацию), необходимо рассматривать в контексте возраставшей двойственности в коммунистическом дискурсе о сексуальной политике, особенно во второй половине 1920-х годов. На международной арене считалось полезным поддерживать секс-реформаторское движение в странах с некоммунистическими режимами, но в самой России сексуальная революция управлялась институциализированными, рационализированными и отнюдь не либертарианскими силами, действовавшими в интересах текущей политики и часто при широкой поддержке масс[566].

[belkafoto.livejournal.com]

В 1918 году австрийский биолог Ойген Штайнах заявил, что открыл обусловленность сексуальной ориентации особенностями функционирования половых желез. Это было частью его исследований в области эндокринологии. Его довоенные и послевоенные исследования животных произвели революцию в понимании роли половых желез. Получив общественное признание и заручившись поддержкой М. Хиршфельда, Штайнах занялся проблемой изменения сексуального поведения человека путем контроля выработки половых секреций. В 1918 году совместно с хирургом Робертом Лихтенштерном он успешно произвел частичную трансплантацию «нормального» (гетеросексуального) яичка мужчине-гомосексуалу. Согласно отчетам после операции, в результате пациент утратил женоподобные манеры, получал удовольствие от сексуальных отношений с женщиной-проституткой и впоследствии женился[567]. Хиршфельд ухватился за эти результаты как за неопровержимое доказательство своей теории «биомедицинской конструкции новой гомосексуальной идентичности» и в начале 1920-х годов широко пропагандировал их[568]. Об экспериментах Штайнаха в России знали, особенно русских ученых интересовали его опыты с животными, а также эксперименты по омоложению людей. В 1920-е годы омолаживающая хирургия стала популярной в Европе и СССР и широко освещалась советской печатью. В большевистских мечтаниях омоложение представлялось первым шагом к раскрытию тайн жизненного процесса. Много сотен подобных операций было произведено над животными и людьми (большей частью мужчинами) в России периода НЭПа[569].