«Вы шо?»

[arbeka]

«Вы шо?» — спрашивает проводник.
Дорогие читатели! В этом тексте Шура Буртин не только описывает, но и комментирует события в Украине. С некоторыми его оценками редакция не согласна.


https://meduza.io/feature/2022/11/10/chto-ya-chuvstvoval-da-idi-ty-na

Львовский вокзал заполнен беженцами. Это полные или тощие, бедно одетые люди с измученным взглядом. Сейчас [в конце мая] их в 10 раз меньше, чем в начале войны, но все равно целый зал. Многие спят, разложив постели прямо на перроне. Вокзал старый, закопченный, железо в заклепках, XIX век. Поезд из 20 вагонов в него не влезает, толпа бежит по перрону в темноту. Фонарей нет, ночью страна погружается во тьму, как в забытом прошлом.

Проводник в мятой рубашке на ощупь проверяет билеты и запускает нас в темный скрипящий вагон. Он пахнет углем и тысячами пройденных им километров. Через дверь тамбура я гляжу на остатки заката и вдруг чувствую, что я на свободе, наверное, в девяностых, когда все еще не пошло не так. Над головой не висит серая бетонная плита, к которой я привык за 20 лет. На двери туалета на картонке ручкой накарябано «Не працюе». Я смеюсь от облегчения. «Вы шо?» — спрашивает проводник.

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Вечером первого дня в Киеве я оказываюсь в незнакомых гостях. У хозяйки звонит телефон, она нехотя встает из-за стола, чтобы спуститься и передать ключ от какой-то квартиры какому-то незнакомому человеку. По всей Украине сейчас происходит круговорот ключей от пустых квартир. «Да пусть лучше чувак поднимется». Чувак поднимается, ему предлагают чаю, он включается в разговор. Я рассказываю про внезапное чувство забытой свободы, которое охватило меня на львовском вокзале.

— Ты чувствовал, что живешь во внутренней эмиграции? — спрашивает чувак.

— Да.

— Я тоже последние восемь лет прожил с таким чувством. У меня его не было только последние месяцы. В самые острые периоды, когда гибнут люди, происходит апокалипсис, возникает какая-то надежда, что все будет по-другому. Но теперь у меня ее уже почти нет. Ты, наверное, думаешь, что свобода — это Украина. А это война.

Война. Начало

24 февраля произошло необычное событие: все люди в Украине проснулись одновременно, в пять утра. Каждый проснулся от своего сна, а главное — от того общего сна, в котором мы все обычно живем. Услышав взрывы ракет, они поняли: старая жизнь кончилась, ничего уже не будет как раньше. Каждому нужно было заново решить, что для него важно, а что нет.

— Вечером [23 февраля] я позвонил одному товарищу, он связан с правительством, — рассказывает киевский кардиолог Кирилл. — И он говорит: «Та шо ты волнуешься! Максимум коридор в Мариуполе». Я говорю: «Ты соображаешь, что ты говоришь? А ты что вообще делаешь?» — «Та праздную жизнь. У нас тусовка, корпоратив, 23 февраля». Я говорю: «Ты вообще ******* [с ума сошел]? Вы что, на все забили?!» И почему-то в этот момент я понял, что война будет. Сейчас все военные напьются — и начнется.

[belkafoto.livejournal.com]

Сложно было в первый момент бомбежки поверить, что это бомбежка. Это сложно описать: все содрогается, ходит ходуном. Первая реакция — оцепенение, ты сидишь. Мысли были: скорее всего, нас всех убьют, поэтому суетиться не надо. Надо просто одеться. Мама тоже встала, стали судорожно готовить завтрак, испортили всю еду: рис сгорел. Так мы провели этот утренний час — бессмысленное приготовление еды и сидение в одежде, в куртке, непонятно зачем. Какая-то растерянность вкупе с попыткой держать лицо. Со стороны это, наверное, было крайне смешно. Начался рассвет — и такой жуткий… Желтый дым начал окутывать наш район, потому что под [киевским городом-спутником] Броварами взорвались военные склады.

Было очень интересно наблюдать из окна, как в шесть утра люди в панике выбегают с вещами, с детьми в машины и на огромных скоростях несутся по маленьким улицам. Куда? Все мосты остановились, все пути были запружены, шла военная техника. Отчаяние было у людей. А мы с мамой, как на тонущем «Титанике», пили виски в цилиндре и фраке.

Потом начался этот день. У мамы он прошел в бесконечных созвонах. У меня он прошел в оцепенении, бесконечном обдумывании. Конечно, очень хотелось поплакать. Но не получалось — оттого, что пришла жестокость. Что-то очень плохое происходит, а ты ничего сделать не можешь.

Пустой бак машины, пустой холодильник, закрытые магазины. Началось добывание пищи — и это немножко отвлекло. Удивило, что люди в магазинах себя вели очень нормально. Мы как-то пришли в магазин: абсолютно пустые полки, нет продуктов, нет людей. Мы так растерянно стояли — и подошел парень: «Это вам». Целый батон! Увидел, наверное, глаза людей, совершенно офигевших оттого, что ничего нет. И отдал свой батон.

[belkafoto.livejournal.com]

Один друг у меня очень активно поддерживал Путина. Он мне позвонил. Он панически пытался убегать из Киева. Разговор был очень тяжелый, он был подавлен, плакал, сказал: «Да, мы, наверное, больше общаться не будем, ты вряд ли сможешь мне это простить».

Очень много людей в первые дни плакали — и мужчины, и женщины. Были очень разные реакции. Были коллеги, которые собирались оставаться, а потом все дружно героически уехали. У врача же всегда в такой ситуации дилемма: ты должен остаться со своими больными [или можешь уехать]? Многие говорили: «Мы будем защищаться». Одна знакомая пафосно сказала: «Для меня честь умереть за этот город».

Спишь в одежде, ешь мало, набираешь воду в ванну, потому что думаешь, что отключат. Днем ходишь, как животное в поисках еды, пытаешься ходить дворами, не по большим улицам, потому что постоянно летают самолеты. Ходить пришлось много. Была военная истерия, начались поиски диверсантов, меток, врага — это меня пугало. Потом воздушные тревоги — и эти хождения по восемь раз в пыльный подвал, где куча стариков, плачущих детей, одна лампочка на подвал, запах канализации.

Начинается рутина. Звонки потихоньку прекращаются. Жизнь становится беспросветной, неинтересной. Никуда поехать не можешь. Твой район, твои соседи — вот и весь мир. Потихоньку начинают исчезать женщины и дети — ты видишь это в бомбоубежище. Пожилые остаются. Потом потихоньку перестают спускаться и старики, потому что им это физически тяжело делать по 10 раз в день: лифты отключены.

Мама бесконечно разговаривала. Говорила-говорила — ни про что, просто поток сознания. Проговаривала все свои мысли: вилку надо так положить, тарелку так. Я, честно говоря, начал беспокоиться, не психиатрия ли это. Думал так до Бучи и Ирпеня — тогда она замолчала, очень надолго. Когда я увидел мамино лицо после картинок из Бучи, это было уже другое лицо. Это был уже инстинктивный страх, настоящий ужас. Но за три месяца она не плакала ни разу и этим повредила своему здоровью — обострились все болезни. Но она тоже врач, айрон мэйден, Советский Союз.

[belkafoto.livejournal.com]

В какой-то момент настало чувство, что Киев займут, мы будем в оккупации, [везде] будет висеть портрет Путина и я под ним буду ходить с дулей в кармане. Одиночество было колоссальное. Телефонные разговоры не помогают, только накручивают. Но в конце марта мне удалось перебраться на правый берег [Днепра].

Было ощущение, что я из тюрьмы вышел и попал в город. И поразила чистота, пустота — ни бумажек, ни окурков. Пустой город и редко проезжающие машины. Только старушки и дедушки ходят: очень породистые киевляне прогуливаются по пустым улицам. Это порадовало, потому что вспомнились юные годы, когда Киев был ненаселенный и были такие летние вечера. Идешь — и заливает солнце.

Больница жила на военном положении: окна в мешках с песком, реанимация в подвале. Впечатление сильной разрухи, больница пришла в упадок. Попасть домой было трудно, врачи жили в больнице.

Люди с сел начали что-то подвозить, продавать на базаре, что тоже спасло ситуацию. Мы как-то шли с базара — и очень низко, в облаках, пролетел самолет. А это такой звук — все сжимается. И шла семья: мужчина, женщина и двое детей. Мужчина бросил этих детей и жену в лужу лицом и упал на них сверху. Он их накрыл, дети начали плакать. А мы с мамой только присели на корточки. У мамы худые руки, она так крепко схватила меня за руку, что я почувствовал кости. И дети встали грязные, в этой воде. И я маме говорю: «Вот так надо делать в следующий раз».

[belkafoto.livejournal.com]

— Каждый день я просыпался, собирался и шел в центр снимать, — рассказывает харьковский оператор Никита. — Просто с камерой шел, снимал все, что видел. Я выходил, не зная, где буду ночевать: к вечеру оказываешься на другом конце города и не можешь вернуться домой, потому что комендантский час. Несколько раз лежал лицом в пол в подвалах с ТрО [Силы территориальной обороны], СБУ, в полиции — везде. Ходишь по городу — и нигде не можешь согреться. В обычной жизни: что-то я замерз, зайду выпью кофейку, в метро проедусь. А тут все закрыто, никаких магазинов, идешь — и понимаешь, что согреешься только вечером. Расстояния стали большие, я проходил в день по 25 километров.

Летала б***ина. Все время идешь и оцениваешь риски: так, я иду с какой стороны улицы, если что, перебегаю туда. Самое страшное — не ракета, а «Грады», по ним сирена не работает. Было страшно, когда надо мной пролетел самолет и сбросил бомбу в ста метрах. А там два небоскреба полностью стеклянных. Ветер, огромные стекла летят с 25-го этажа — это было страшнее, чем сама бомба. Но самые страшные из звуков — это не самолет, а автоматные очереди.

Я был через два часа после удара по обладминистрации. Приезжаем, там полностью уничтоженное здание, люди какие-то в крови, кто-то завалы расчищает, трупы выносят — но при этом в воздухе стоит очень приятный запах елочки. Потому что там стояли елки, они превратились в пыль, и еще несколько дней там пахло елочкой, как в лесу благоухающем.

Я тогда ездил автостопом очень много, это решалось мгновенно: поднял руку — уехал. Я кучу знакомств завел таким образом. Один чувак меня подвез и к нам переехал жить в дом. Говорю: «А поможешь машину прикурить?» Чувак посмотрел, как мы живем, говорит: «А может, я к вам перееду?» — «Ну давай». Очень странное ощущение, когда ты с тремя незнакомыми людьми живешь бок о бок. Плюс, мы еще все разного возраста. Но при этом мы каждый вечер садились, обсуждали что-то и очень сдружились.

[belkafoto.livejournal.com]

— В первый день все позвонили всем, — рассказывает киевский музыкант Саша. — Знакомые, с которыми я 20 лет не общался, звонят: «Ты шо? Как?!» В телефоне у меня записан чувак вообще левый — я когда-то ему въехал в бампер, дал на полировку 500 гривен и говорю: «Давай номерами обменяемся, на всякий». И я даже его набрал: «Ты как?» Раньше позвонить кому-то было сложно. А как он воспримет? А тут я еду, и у меня в голове крутится тысяча историй, возможных и невозможных: а как он? А как люди, которым нужен инсулин? А как человек, если в аварию попал, машина ехать не может, а там семья? Как они поедут?

— В полтретьего лег, в пять ноль четыре — ву-у, — говорит харьковский бармен Виктор. — А батя спит себе. Я еще стою минуту, думаю, как ему сказать. А Циркуны уже ярко горят. Я говорю голосом таким, максимально спокойным: «Пап, вставай, наверное, будем давай собираться, по-моему, бомбят…» Он такой сел на кровать: «Вить, та это гром…» Я так не ожидал слова «гром». Я к истерике, к чему угодно был готов. А то, что он мне, как пятилетнему, скажет таким успокоительным голосом: «Та ложись, сынок, это гром». Я такой набираю полную грудь воздуха, чтобы хватило на два предложения, — и тут как ******** [загремело]. У него аж кровать ходуном. Он такой: «Та не-е, это не гром…»

Заправки все выключены. Я пошел принести еды, картошки из гаража, там километра два от дома. Перекресток Дружбы народов и Академика Павлова. А бабах! Бабах! И какой-то бомж на остановке начинает плакать: «Убивают! Убивают!» Взрывы, рядом дом пылает, провода эти висят. Я иду, бежать нет смысла. «Убегай! Убегай!» — бомж кричит мне, а сам сидит на этой лавочке троллейбусной.

Еду — провода везде висят, ты не знаешь, они под напряжением или нет и как объехать этот лабиринт на машине. Везде осколки, все в железяках острых, а у меня ни запаски, ни домкрата. Такое напряжение, у тебя каждый волос на теле, как вибриссы у кошки, воспринимает. Еду подбирать Полину и ее маму, они идут, а я могу вообще не доехать. А мама такая тучная — и как она быстро вплюхнулась в мою машину. Я еще хотел ей что-то отодвинуть — она: «Не надо, давай скорее!!!» Я говорю: «Успокойтесь, успокойтесь, будет все нормально». И она выдохнула, только когда мы ей в подвале водочки налили: «Фух, давайте я вам, что ли, борща сварю». А тут людей ***** [много], они везде, лежат, как паркет.

[belkafoto.livejournal.com]

— Парикмахер Рома или Виктор, бармен, — рассказывает Митя, учитель рисования из Харькова. — Они целыми днями кого-то эвакуировали, отвозили по этой пылающей Салтовке. Кому-то он звонил, долго уговаривал, придумывал какие-то доводы, логистику, вывозил, сажал на поезд. У Полины соседка была без ноги. Причем у них отношения плохие были, но Полина вспомнила про нее и позвонила. «Никого, все уехали, я одна — на Салтовке». Полина брала номера, обзванивала, искала у нее на бывшей работе кого-то — и в результате ее перевезли. Была какая-то потерянность у многих людей, и ты, как ребенок, хотел кому-то довериться.

А в третий день упало две мины на наше здание. А Леша как раз стоял в очереди в АТБ, и осколком от этой мины убило одну из первых жертв — индуса-паренька. Они все упали, потом встали: «Пронесло» — и смотрят, один не встает. Кстати, кассиры в АТБ стали совсем иначе себя вести. У людей руки трясутся — они ждут, помогают, объясняют. У всех включилось: сейчас плохо, и это «плохо» надо срочно гасить. Я не могу дать слабину, как-то человеком пренебречь. Потому что эта очередь только что стояла под обстрелами. Все стали предельно чуткими и точными.

— И первый блокпост, — вспоминает студентка Настя из Нежина. — Я вижу этих мужчин, одни улыбаются, другие суперсерьезные, но все какие-то добрые. И все люди какие-то понимающие. У вас всех одна проблема, будто душой слились. Это очень странное чувство было, из-за напряжения ты ощущал остро.

И помню, мы едем — и три-четыре КамАЗа с парнями на фронт ехали. И они все такие, как дети, радостные, чего-то смеются, все в форме, с оружием. И мне еще в машину машут, улыбаются, с такой наивностью. Такая картина просто — я еду через поля, и солнечный день, и солнце сидает, и все молодые. Я так тогда плакала.

Поезда эвакуационные бесплатные. Идешь на платформу, там куча собак, люди с животными, инвалиды, девочка, которая не ходит, тоже переживает, не понимает, куда она едет, ей говорят: «Все нормально, война далеко». И момент, когда нужно сесть в поезд, все равно начинают думать только о себе, начинают на тебя смотреть так, тебя отодвигать, стараются пролезть, уже нет братской любви. А как все сели, всем хватило, все такие: уф, опять друг друга любим, все такие дружные сидят: «Вот водичку вам». Очень смешно было, конечно.

[belkafoto.livejournal.com]

Гостомель — Буча — Ирпень

Гостомель, Буча и Ирпень — северо-западные пригороды Киева, наполовину состоящие из частного сектора, наполовину — из новой комфортной застройки. Здесь в последнее десятилетие покупал квартиры молодой средний класс.

— Сперва было жалко всех, — говорит киевский кардиолог Кирилл. — Когда пошли сводки убитых русских солдат, ты не мог понять эти цифры — сто, двести, тысяча, каждый день. Я все время пытался встать на их сторону, влезть в их шкуру. Почему они идут как на забой? Просто идут, и их штабелями убивают. Там же дети просто, 18 лет. Зачем? Он же не защищает свой дом, свою мать, свою девушку. Все эти вопросы пульсировали в голове. Была жалость по отношению даже к русским военным — но после Бучи она полностью закончилась.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне кажется, для многих началом войны была Буча. Нас бомбили, но это было все плюс-минус, прилетело-улетело. А это был рубеж. Многие плакали, просто сидели на лавочках. Люди пили очень сильно — тогда уже алкоголь разрешили продавать.

Я был близок к какому-то нервному срыву, к сумасшествию. Я позвонил подруге. Я ездил к ней в Москву годами, мы ходили за руку, обнимались, целовались. «Почему они это делают?!» У меня был истерический звонок, один за все время, когда я орал: «Почему они убивают себя и убивают нас?! Объясни мне!» А она отвечала только одно, как такая хорошая еврейская мама: «Мы должны только выжить, наша задача только выжить. Приезжай к нам на дачу, у нас есть генератор и озеро с водой». Только выжить — и что? И зачем? С этим жить?

У многих знакомых появилась дичайшая ненависть к русским вообще, не только к русским солдатам. Люди говорили, что они желают смерти всем русским, это тоже меня шокировало. Просто Буча — это фактически район Киева, это не «где-то там».

[belkafoto.livejournal.com]

— Я живу под Гостомелем, прямо сразу за аэродромом, — рассказывает урбанистка Рая. — У меня три собаки, утром я выехала в поле на машине, выпустила собак, они радостно побежали за мной. И вдруг страшнейший гул — и в небе появляются вертолеты, низко. Это огромное поле, я посредине. А у меня голубая машина с белой мишенью на крыше. И один вертолет отделяется, опускается и наматывает круги надо меня. Я думаю, что он просто из любопытства подлетел посмотреть. Подбегают мои собаки, я их прячу в машину, еду через поле к своему дому, а он летит за мной и закидывает светошумовыми шашками — они не горят, но распространяют дым. И одновременно с этим аэропорт [«Гостомель»] начали бомбить. Завеса дыма, огня. Залетаю домой и не понимаю, что делать. У меня дома две дочки, 11 и 16 лет, и мама в Ирпене. Решаю, что мне надо успокоиться, — а у меня любое чувство трансформируется в действие — и я механически, автоматически сварила борщ. У меня не было ни страха, ни слез, я действовала как робот.

[Мое] село было оккупировано уже вечером, орки съели мой борщ. У меня в доме стояли кадыровцы, мои соседи открыли им, чтобы они не ломали. Кадыровцы грабили, но никого не били и не убивали. Они выпустили наших соседей, сказали: «Вы лучше уезжайте, села не будет».

[belkafoto.livejournal.com]

— А у меня окна выходят на дорогу, по которой все едут на Западную Украину, — говорит литературный редактор Зина из Ирпеня. — И как началась эта пробка — так она весь день, ночь. Раз люди бегут — так, может, и мне надо? Ты не понимаешь, что тебе делать, потому что такого в жизни никогда не было. Ты вроде слова эти знаешь, а что они значат — не очень понятно. Кажется, это все понарошку.

Я взяла рюкзак, плед, выбежала. Встретила соседку, у которой мама лежачая. «А куда ты бежишь?» — «Ну надо же, наверное, куда-то бежать?» — «А мне на работу надо. Война войной, а мне управляющий написал: надо». И она реально красится, собирается и идет на работу — а в городе уже уличные бои. Приходит — естественно, там никого нет. Говорит: «Ну если работу закрыли, видимо, действительно случилось что-то серьезное».

Для меня самый страшный звук — это «Грады»: шух-шух-шух. И у мужиков начинали руки дрожать, а мы покрывались такими красными пятнами, и воздуха не хватало. У меня начались месячные. А как поменять тампон в погребе, где сидит восемь человек? Это мастерство. Так же как и пописать в литровую баночку.

Одна женщина говорила: «Не волнуйтесь, если придут русские, у меня есть 10 литров горилки, сало. Я с ними договорюсь — они же русские люди!» Мы ее умоляли: «Тетя Алла, ради бога, пожалуйста, не надо ни с кем договариваться! Просто молчите…» Мы ржали, у нас была, наверное, такая защитная реакция. Мы не могли сильно показывать свой страх, потому что у нас дети. Дети нас и спасали. Все думали: убьет — хер с ним, главное, чтобы не покалечило. И вторая была мысль: надо меньше пить, чтобы меньше писать.

В нашем подъезде парня убили и в соседнем [другого] застрелили. И у брата моего друга убили — он живет в соседнем доме, нес кому-то еду, убили и проехались ему чем-то по голове, тело еле опознали. Брат забирал это тело в мусорном мешке, он порвался, там что-то вывалилось, он уже пах. И у меня в Буче одного друга на улице пристрелили. Оттуда одна дорога, достаточно далеко идти, и они с другом пошли вместе, чтобы не так страшно. И с другом их и положили. Он пропал где-то 5 марта. Вообще, если человек не выходил на связь — это уже навсегда. А он такой был очень верующий и против ЛГБТ. Мне сбросили какой-то паблик, где было написано: «Ой, наконец убрали эту мразь». Я читала, думала: «Какие бывают люди интересные».

А мост на Киев уже взорвали — ни заехать, ни выехать, но я пошла. Вообще, ссыкотно было идти. Думаю: «Надо нож взять». Мама меня до сих пор подкалывает: «Ну ты дурновата? Вот чем бы тебе этот нож помог? Резала бы людей?» Не знаю, мне как-то с ножом спокойнее, в тряпочку замотала. Когда добралась до Киева, брат привез домой к себе, и мне его девушка тоже говорит: «Я тебя никогда такой не видела. Тебе надо в душ». И я поняла, что пахнем мы, люди из погреба, не очень. И когда ночью мы уснули, мы спали втроем на одной кровати — и сирены ж, и у меня тело начинает труситься. И я трусюсь, меня брат обнимает, так и спали.

Я смотрю на соседей — как все постарели. Я думаю: «Ну если соседи — наверное, и я постарела?»

[belkafoto.livejournal.com]

— Занимаешься чем-то сиюминутным, чтобы не ********* [сойти с ума], — рассказывает Василий, скульптор из Ирпеня. — В одном слое думаешь про продукты, а в другом — что тебя могут убить каждую минуту. Думаешь: «А страшно мне умирать? Да нет, не очень-то». Вот когда самолет пролетает над домом, это очень страшно, потому что это невыносимо громко, а он еще громче становится, заходит низко ****** [кошмарно], его, ***** [блин], видно в деталях.

Позвонили родственники из России. «Ну чего там у вас? У вас ведь тихо?» — «Да какое тихо…» — «Ну ты не переживай. Они будут так, по-военному». Я даже ничего не смог ответить. Ты им рассказываешь, что реально творится, а они тебе словами из телевизора отвечают. Ладно там пропаганда — но это же невежливо, ***** [блин]! Я просто забанил их всех.

Читаю в телеграме, что завтра эвакуация женщин с детьми на электричке, в девять утра приходите. Надо пользоваться — бензина нет, мосты разбомбили. На вокзал приходим утром — а тут кино про Великую Отечественную: народу куча, вооруженные люди, дети плачут. Вот тут война началась для меня. Когда летает, не так впечатлило. А тут это прямо с тобой, здесь твоя семья. Я ручкой помахал своим деткам, за мостиком, и они ушли. А я думаю: «Увижу ли я их еще когда-нибудь?» Ты как вроде герой фильма какого-то, сколько раз видел, война, эвакуация — и ты внутри этого, не переключишь.

Все время в ожидании самого плохого. Думаешь — что ты будешь делать, если к тебе придут домой? Поискал какое-то оружие, но это смешно все. Попытался устроить убежище в погребе, натаскал туда ковры. Часа три посидели, там сыро, я говорю: «Юля, я **** [плевал], пусть убивают сразу». Ушел в дом, потом Юля приходит: «*** [Блин], там невозможно». На следующий день уже нет ни связи, ни света, сидим, вечереет. Сидит Юля, читает мне Данте вслух, а что-то где-то взрывается. Потом она говорит: «***** [Блин], у соседей дом горит». Горит крыша, мы давай поливочные шланги искать, краники. Подключили шланг — там такая вот струечка [хилая]. Ну так и сгорел, стены только стоят.

Пошли в подвал, там у нас рядом панельки. Я нагреб себе мусор, пенопласт. Лежу в темноте, вспоминаю прожитый день — и вдруг понимаю, что мне так спокойно сейчас! Потому что я точно знаю, что вряд ли что-то такое большое прилетит, что убьет. Оказывается — я не осознавал этого — все эти дни я жил с ощущением того, что в каждую секунду может убить, даже когда спишь. А тут: о ***** [блин], при всем дискомфорте, темно, туалета нет, но понимаешь, что ты в безопасности.

Утром я говорю: «Юля, надо ******** [сваливать]». Она говорит: «А как же коты?» Говорю: «Все, короче, пошли». Она еще позвонила авторитетному своему бабью, посоветовалась. Это родительский дом, целая жизнь, жалко было бросать — сгорит, и все. Я нашел кравчучку мамы покойной. Кошка за пазухой, собака, рюкзачок, идем. Смотрю — а колесо вить-вить, говорю: «Кравчучка не дойдет, там идти километра три». Идем, догоняем мужиков, три мужика чешут: «Из Бучи идем с самого утра». Потом догоняет нас машина, говорит: «Садитесь все в машину!» — «А багажник откроешь?» — «Не знаю, машина не моя, мою вчера разбомбило». И тут страшный взрыв — тогда, видимо, семью и убило, восемь человек, на улице, где нас везли, рядом.

Сели, приезжаем к мосту. Кто-то кричит: «Там женщина, помогите, помогите!» Бабушка перелезает через высокий отбойник — у нее чемодан, к нему примотан кулечек с едой, там фарш из супермаркета, я такой же покупаю. ***** [Плохо] привязала, он постоянно сваливается. Начинаем ее переволакивать через этот отбойник. И тут же такой крик: «Ложись!» Говорю: «Да киньте уже этот хавчик!»

Все люди бегут, пригибаются, с чемоданами. А там: «Быстрее давайте, обстрел!» Я захожу на доску через речку, а Герда из ошейника **** [бряк] вывернулась — и тикать в пойму! Я бросаю чемодан: «Герда, Герда, девочка моя». А она: да иди ты ***** [к черту] — и по кустам, по кустам мышкает. И тут же — вш-ш-ш-ш-ш, бж-ж-ж — оно стреляет постоянно, вся земля перекорежена, будто перерыли лопатами. И я понял, почему они стреляют, когда вывод гражданских. Речка-то узенькая, и под мостом ***** [много] места, там прячутся военные, их *** [хрен] достанешь. А когда гражданских выводят, они выходят из укрытия, подставляются, и те по ним ****** [херачат].

[belkafoto.livejournal.com]

А там конец набережной, плиточка уложена вдоль реки, скульптуры современные стоят. И идет мужик, совершенно спокойно, и с ним собачка рядом. И наши собаки начинают нюхаться. Думаю, меня щас убьют просто, лучше пойду, она пойдет за мной. Тероборона кричит: «Давай-давай!» И тут все такие: «Птичка не наша! Птичка не наша!» — дрон увидели и как начали по нему палить из автоматов, прямо у нас над головой. Ну и Герда совсем ********* [убежала].

Выходим к автобусу, а там англичанка, журналистка: «How are you doing?» А чувак ей: «Да вот только что дунул, так уже лучше. А вы откуда? Из Британии? У вас там легалайз?» И тут прилетает эта ***** [херня], такой, ***** [блин], взрыв! Военный там погиб. Все такие: «Поехали, а? Поехали!» И тут второй взрыв…

Приехали, нас встретил мой друг Тимофей, накормил борщом, накурил, посмотрели «Пиратов Карибского моря». Какая-то странная жизнь прежняя — люди в Киеве еще не поняли. Я говорю: «********* [Уезжайте], ***** [блин]! Тут гражданские не нужны, создают проблемы только для военных».

[belkafoto.livejournal.com]

Волонтеры

— Два с лишним миллиона человек без единого работающего светофора, — рассказывает волонтер Олег, который развозил продукты по Харькову. — С одного конца города до другого доезжал за 15 минут. Окна открыты, печка на полную, скорость в городе до 130, резко тормозишь, резко разгоняешься. Когда заработали светофоры, я сначала вообще не понимал, как можно стоять. Я должен был или находиться в укрытии, или действовать быстро — либо-либо. Быстро выбежал, прыгнул в машину, помчался. Машину ставить — отдельная технология. Просто так оставить машину на открытой площади нельзя. Лучше с тыльной стороны стены, как можно ближе, но не к окнам, потому что разбитые стекла крышу пробивают, лучше где-то в ложбинке. На остановках не нужно выключать двигатель.

Если слышны звуки, нужно понять, что это, с какой стороны. Различать, наши выстрелы или чужие. Если это «Грады», понимать, когда серия началась и в какую сторону двигается. Сразу смотреть по сторонам, что рядом, где я могу укрыться. Смотреть на асфальт: если порезан, прошли гусеницы — понять, в какую сторону они поехали, в них могут стрелять. Правило падения должно до инстинкта дойти: у тебя есть полторы секунды. Я стал более внимательным, появилась привычка к внимательному отношению ко всему окружающему. Обычно люди немножко во сне.
* * *

Пока Киев был в осаде, художник Толя развозил еду по блокпостам и импровизированным казармам.

— Началась жизнь сейчас. До войны меня беспокоили какие-то обиды, отсутствие своего жилья, сложные отношения с бывшей женой. Незадолго до войны мы расстались с девушкой, я с утра до вечера это крутил в голове, думал: «А почему так произошло? Что можно было сделать иначе?» Какая-то мишура, которая в один момент стала несущественна. А тут проснулся утром — зашибись. Поел — вкусно. Погода хорошая, не холодно. Хороший день, когда ничего не упало. Сходил в душ, есть горячая вода — вообще замечательно! Я ни о чем не думал, просто ездил. Сегодня я вожу картошку: просто грузишь 20 тонн — и ничего больше. Прошлое пропало, будущее тоже. Обидки из прошлого тоже ушли. «Вот ты меня обижал — я не буду тебе помогать» — сейчас такого вообще нет. Можешь помочь — помогаешь.

Другой художник, Степан, полгода кормил беженцев на вокзале во Львове.

— Мы очень много обнимались. Появилась какая-то потребность тактильного, пропала эта грань, что ты не можешь подойти и потрогать другого человека. Даже можно не говорить ничего. Ты видишь, что люди точно в таком же состоянии. Когда мы готовили, я почему-то знал, что кто-то уже не может: он об этом не говорит, но он безумно устал. И ты без слов говоришь: «Все, окей, хорошо, ты иди отдыхай, я доготовлю». Потом третий к тебе подходит, говорит: «Так, все, давай…»

[belkafoto.livejournal.com]

Позже в Донбассе мы с моим другом Валей подвозим автостопщика. Парень из Франковска пригнал сюда другу микроавтобус. Друг воюет, а они с одноклассниками скинулись ему на минибас — в него как раз влезает миномет.

— Покупаешь бусик, коптер, и у тебя все есть, — говорит Валя, недавно вернувшийся с фронта. — Приехал, отстрелялся, уехал. В сто раз дешевле танка, а работает отлично.

Сегодня Украина воюет именно так. У каждого батальона есть какой-то волонтер. Сначала это были друзья и жены. Солдат одевают семьи: покупают обмундирование, броник, каску, подсумки, разгрузки, спальники. Все, с кем я говорил, скидывались на амуницию какому-то родственнику. Все постоянно собирают деньги для знакомых ребят на машины, тепловизоры, рации, приборы ночного видения. Никто не ругает государство, что оно не обеспечило, даже в голову такое не приходит.

Странное последствие войны, сломавшей привычную жизнь, в том, что страна словно увидела саму себя. Люди разрешили себе брать ответственность за что-то неожиданное, вдруг стали совершенно нормально к этому относиться. Десятки, а может, и сотни тысяч людей решили, что будут делать все, что могут, ни у кого не спрашивая. Они возили амуницию на фронт, продукты и лекарства в осажденные города, вывозили беженцев, разносили под обстрелами гуманитарку, сидя в подвалах, шили броники. В первые месяцы войны огромный Харьков, сотни тысяч стариков по спальным районам, выжили исключительно благодаря волонтерам.

[belkafoto.livejournal.com]

Все перемешалось, границы сломались, люди увидели себя, поверили друг другу, сделали вещи, в которые год назад сами бы не поверили. Я понимаю, что чудеса открытости, братства и взаимопомощи, все хорошее, что я вижу, — оборотная сторона войны, круги на воде. Люди становятся людьми потому, что увидели страшное. Я спрашиваю людей, что такое война, и никто не может мне объяснить. Я вижу ее в их взглядах, но не могу уловить в рассказах. Мне кажется, у людей нет языка, на котором можно рассказать о главном.

— Ты все спрашиваешь, что я чувствовал, — говорит мне волонтер Олег, который развозил продукты по Харькову. — Знаешь, что мне на самом деле хочется тебе ответить? Да иди ты на *** [хер]!

Обратно Олег везет меня по городу в волонтерском стиле, от которого еще не отвык, — не сбавляя скорости на поворотах, не обращая внимания на полосы. И в этом движении, даже больше чем из рассказов, мне передается состояние, в котором Харьков жил в первые месяцы войны. Ужас, напряжение и свобода.

[belkafoto.livejournal.com]

Добровольцы

24 февраля киевский рекламщик Боря отвез свою семью на польскую границу, после чего пошел добровольцем на фронт.

— На этой неделе Нестор был со мной, ему семь лет. Я его разбудил, он начал плакать, услышал взрывы: «Пап, я боюсь, пап, я не хочу умирать». Это одно из самых страшных воспоминаний в моей жизни — когда твой сын кричит, что не хочет умирать, а ты слышишь разрывы ракет. ***** [Блин], Россия бьет ракетами по Киеву! Через час моя подруга заехала за нами, мы поехали к моей бывшей жене. Фактически бывшей. Она недалеко живет. Мы забрали ее. В это время я познакомился с ее нынешним парнем — мы познакомились под домом, он ее выводил. Сели в машину и поехали на границу.

Мы обманывали Нестора, что я поеду вместе с ним. Он спал. И недалеко от погранперехода я вышел из машины, вытолкнул себя буквально. Перешел на другую сторону дороги и стал ловить попутку до Киева. Меня подвез один парень, хирург. Он отвез своих на запад и возвращался в Киев, я к нему прилип. Мы заехали в село под [поселком] Макаровом, переночевали у его родственников. Утром в селе уже была колонна из 320 единиц русской бронетехники: у него родственник аутист, он вышел и считал. Они зашли в село через час после того, как мы уехали. В Киеве мой новый друг пошел записываться в часть и взял меня с собой.

Когда меня первый раз взяли на позиции, я ***** [обалдел]. Было полное ощущение декорации фильма о Второй мировой войне: должны снимать бой, но режиссер еще не дал сигнал. Отрытые в сырой земле, мокрые, очень кривые окопы, наспех сооруженные блиндажи из досок и полиэтилена, перепуганные новобранцы. Какие-то деды-ополченцы, крохотные девочки-санинструкторы, как из фильмов советских. Огромные, сорвавшие голос, рычащие, орущие комбаты. «Катюша», стреляющая над твоей головой. Ежи противотанковые. Генералы в окружении очень хорошо запакованной охраны — в отличие от ополчения. Очень мрачная атмосфера.

[belkafoto.livejournal.com]

— У меня друг, фельдшер, вступил в тероборону, — говорит кардиолог Кирилл. — Организовался медицинский пункт для инструктажа бойцов — сразу какое-то общество. Начали привозить группы, они уже участвовали в боях. Сидели настоящие сельские дядьки, с животом, но он автомат разбирает при тебе за какие-то секунды. Сидели абсолютные хипстеры с модными стрижками, в квадратных черных очках, с руками, которые только клавиатурой занимались, но очень хорошо экипированные. Встали абсолютно все слои населения, но я ни у кого не видел какой-то ненависти, агрессии. Все эти бойцы были поразительно доброжелательны, сердечны. Кажуть: «Доктор, видыйдыть вид окна». Как-то это все благотворно действует. Не было пофигизма — с какой отдачей они старались действительно научиться этому! И общались очень дружно, хотя они знакомы максимум неделю. Банально не было мата. Не чувствовалось, что они хотят кого-то убить, — они хотят кого-то защитить.

— Я был уверен, что Киев будет захвачен, — говорит рекламщик Боря. — Хочется снизить градус пафоса, чтобы не выглядеть совсем уж ********* [болваном], но я думал, что я погибну или попаду в плен, — но я хотел это сделать в форме украинской армии. В детстве я, наверное, как все мальчики, увлекающиеся историей, очень много читал о Древней Греции. И мне казалось, что это правильно, что в случае наступления войны каждый мужчина берет щит, копье и выходит на защиту города, — а я больше патриот Киева, чем Украины. Я думал, решил и даже многим сказал об этом, чтобы не дать себе возможности слиться. Почему это должны делать другие люди? Чем они хуже или лучше меня?

— Раньше армия — это такой позор, цирк, куда никто не хотел идти, — говорит музыкант Костя. — Какие-то вечно пьяные полудурки, которые могут за бутылку водки противогаз продать. А потом все начало меняться, вдруг среди друзей стало много военных. Мой друг Остап, режиссер, недавно его отпустили, приехал в Киев и монтировал фильм — и потом опять поехал на передовую. Контрабасист Марк Токарь, очень крутой джазовый, авангардный — никогда бы не подумал, что он пойдет воевать. И вот мой друг Ильюха, постановщик, тоже пошел. Постановщики, осветители — это такие бодрые ребята, потому что в кино нужна выносливость, надо иногда трое суток работать, в день вынести три тонны железа туда-обратно. Ильюху контузило, и его иногда кроет, он набухивается, у него клямка падает, он вымачивает какие-то глупости. Когда он пришел с ротации, я его вписал у себя, чтобы он выспался. И он тут провалялся четверо суток в кровати, я ему ходил покупал какие-то таблетки, психолог выписал.

[belkafoto.livejournal.com]

— У нас на блокпосту были сварщик, финансовый директор компании и учитель физики. Он человек интеллигентнейший, добрячок, с детьми всегда так спокойно, вежливо, — рассказывает мой знакомый Егор. — И он говорит: «Ну-у, на Москву хорошо бы ядерную. Украине хорошо бы ядерное оружие иметь, мы слишком мягкотелые, надо жестче, надо теракты». — «Вячеслав Михайлович, да вы что, дорогой, помилуйте, да вы как? Мы же не такие, мы же на стороне добра, у нас другие ценности…» Разные там люди были, но неважно, какая траектория была перед этим, просто вы вдруг оказались в одной лодке, совершили один и тот же выбор, и было ощущение какого-то братства. Дисциплина сама собой поддерживалась, никого не наказывали, никаких унижений, что нужно кому-то что-то говорить, заставлять. Наоборот, все помогают. Хотя говорят, чем дальше от фронта, тем больше фигни. Мне знакомый жалуется: «Не знаю, зачем пошел, стою на блокпосту, мешки охраняю…» Говорит, у них и хамство, и все остальное…

С Егором мы виделись однажды, 24 года назад. Это был крутой, веселый, расслабленный пацан с левого берега, куривший много травы. Теперь мне показалось, что ко мне из подъезда вышел его 50-летний отец — седой, сутулый киевский интеллигент, внимательно заглядывающий в глаза. Наших общих друзей поразило, когда Егор в первые же дни пошел в армию, — казалось, это человек максимально невоенный. То, что такие люди готовы бросить себя в мясорубку, много говорило обо всем.

— А что тебя заставило пойти?

— Сложно сказать, что именно. Я увидел фотографию. В Николаеве убило ребенка — и фотографию матери. Она плачет, ее муж утешает, обнимает колени, она убита горем, молодая девчонка, и это еще как-то снято из коридора. И я понял, что никогда в жизни сотой доли этого горя не испытал. Мать молодая, у которой убили ее ребенка пяти-шести лет, — сейчас это вроде каждый день происходит, а тогда я еще был не готов к такому. Это было одно из таких спрессованных ощущений — что, блин, нет, так нельзя.

— А ты не боялся погибнуть?

— Я чего-то не думал так. Нас потом построили, сказали: «Ребята, мы выезжаем туда, где опасно. Кто не готов, вы сразу скажите». Из 90 человек один отказался.

— А что, у солдата спрашивают, пойдет ли он на фронт?

— У нас спрашивали. Заставлять смысла нет, немотивированный человек на нуле — это проблема.

— А дети у тебя есть?

— Да, сын, ему 22. Он отслужил срочку, ну и я не хотел, чтобы он шел на войну. Мы его спрятали немножко, он живет не по прописке. Честно сказать, может, это был главный мотив: лучше уж пойду я…

[belkafoto.livejournal.com]

— Первый мой пациент был офицер, — рассказывает Микола, студент мединститута. — Со сквозным ранением, перелом нижней челюсти. На Оболони было столкновение своих со своими же, теробороны с ВСУ — просто не разобрались, не было у них никакой коммуникации между собой. Он в суматохе ничего не понял, был контуженный и единственный, кто выжил из всего подразделения. Но вообще в больнице было скучно, я позвонил другу в часть, говорят: «Да-да, надо, приезжай». Собрал вещи быстренько, у меня такая сумка медицинская, к пациентам катаюсь. Ну там выдали форму, автомат держи, бронежилет, каска. Мы с Петром сразу подошли к нашему начальнику и сказали: «Мы один без другого не работаем». Он такой: «Да-да, не вопрос». В тот момент абсолютно никого не беспокоило, как ты поздороваешься с полковником, пожмешь ему руку или отвернешься, уйдешь.

И сидим, казалось бы, ничего не предвещало беды. Вечером заходит комбат, говорит: «Так, через четыре часа вылет». То есть само слово «вылет». Я стою, напротив меня сидит Петр, и реально, я вижу, он побледнел. «В два часа ночи собираемся, полный боекомплект». Говорит, летим туда, достает такую большую карту, знаете, как в фильмах, все вещи со стола, разворачивает и пальцем — Черниговская область. А на тот момент еще Киевская была оккупирована, то есть лететь в тыл.

Мы с такими глазами, вещи не собраны, ничего не понятно, эти коробки с медикаментами. Мы же не боевые медики, вообще без понятия, брать аспирин, антибиотик. Приезжаем под Киев на взлет. Три больших грузовых вертолета. У меня сзади вот этот баул — такой здоровый, в клеточку, как сказал старшина, мечта мародеров; спереди большой рюкзак, слева коробка, полностью забитая. Еще автомат на шее, бронежилет и хирургическая сумка моя. Я с этими клумаками такой стою. Взлетаем — смотрим, летит только два вертолета. Один просто загорелся при взлете, и парни еще его толкали, но к такому мы не были готовы.

Летели над русскими позициями, очень низко, реально цепляли дном сосны — чтобы радары нас не видели. Садимся в поле — нас выкидывают в землю, грязь. Из вертолета все просто выкидывается. У нас станковый пулемет, 200 литров бензина — вылетает в меня; я думаю, сейчас он меня просто раздавит! Все вещи в грязи, карематы, спальники. Тут приезжает кто-то. Мы не понимаем, кто они, они не понимают, кто мы. У нас ребята занимают круговую оборону. Смотрим друг на друга. Все уже снимают с предохранителя. Я думаю: «Е-мае…» И тут те поднимают руки, говорят: «Ребята, мы свои, тероборона, мы за вами приехали, забрать». Подъезжают два автобуса, быстро грузятся. Нам звонят: «Нормально долетели?» — «Да». — «Ну а мы едем забирать двухсотого летчика». То есть другой вертолет сбили. Я такой сижу, думаю: «Ребят, вы чего, мне 20 лет…»

[belkafoto.livejournal.com]

Дядя Веня сидит на дорогом красном мотоцикле, выдающем в нем одесскую любовь к красивой жизни. Все интервью он хвастается и шутит, покоряя меня тем циничным и веселым отношением к себе, для которого требуется завидная храбрость. Он говорит, что его родители «сепары» и что свою сторону баррикад он выбрал в 15.

— Они расходились, мама говорила: «Забирай, это твой сын!» Она шо делала? Она его провоцировала, шобы он не уходил. А он шо говорил? «Та зачем он мне нужен, пускай живет с мамой!» А мне 15, это девяностые, я говорю: «Мама, папа, удачи!» Я мыл машины, я пытался заработать деньги на каких-то квартирах, я работал закройщиком, я тогда понял, что деньги покупают обстоятельства. Но бедность не порок, порок — бедность души! С моими родственниками так и получилось. Я говорю: «Вы все говно, потому что вы все время жалуетесь!» Люди в Одессе пытаются мне объяснить, почему они не пошли на войну. Та мне неинтересно! Я не хочу слушать бесполезные разговоры. Вот вам номер карточки, там каждый месяц собирают — и не идите на войну.

— А ты как решил, что пойдешь?

— 24-го числа. В пять утра у нас рядом прилетела ракета. Я встал, включил свет, смотрю: люди суетятся. Жена мне говорит: «Ты можешь тише просыпаться?» Я пошел, сделал кофеечек, ей, себе, говорю: «Собирайся». Я уже знал, что я пойду; я вообще за неделю уже чувствовал, что война будет. И когда она настала — это просто выход эмоциям. То есть ты напряжен-напряжен — и фу, все понятно. Говорю жене: «Я поеду на работу, а там по обстоятельствам». На работе закрыл все, клиентам машины выгнал, ключи оставил своим механикам.

Потом звоню: «Тань, встретиться не получится…» Она убежала в Днепр к родителям. Потом приехал с фронта, звоню. Она: «Я тебе не верю, ты не сделал ничего для моей безопасности. С тобой все понятно, война расставила все на свои места» — и положила трубку. Я пригнал в Днепр, звоню ей: «Делай кофе». — «В смысле кофе?» Говорю: «Ты сидела дома, хоть одна ракета прилетела в дом? Когда ты шла пешком на станцию, когда ты сидела на вокзале и была воздушная тревога, выключили свет, когда ты ехала на поезде, и три раза он останавливался, поезд не задело? Так вот, я и сотни тысяч таких, как я, сделали это. Ты моя жена, ты едешь домой. Ну или ты не едешь домой…» Сели и уехали. У кого-то хлеб черствый, а у кого-то бриллианты мелкие.

— А из чего для тебя состояло решение идти?

— Наверное, из всей предыдущей жизни. Потому что много-много было принято правильных и неправильных решений за мою жизнь. Я два раза терял бизнес. Правильно я тогда выбирал? Не знаю, у меня не получается взвесить каждый шаг, потому что когда взвешиваешь, то делаешь неправильно. Понравилась женщина — знакомься с ней. Просто утром я знал, что пойду. Если интуиция говорит «не иди» — так я не пойду. А если молчит — значит, решение принято правильно. Но мы узнаем только в конце.

если у тебя есть 300 долларов

[belkafoto.livejournal.com]

Когда Валю контузило и он лежал в госпитале, то думал только о том, чтобы скорее вернуться к пацанам. Но когда его выписали, их уже перебросили на восток. Он решил, что поедет со следующей оказией, и погрузился в Лилины объятия. Но любовь так закрутила, что вырываться из них ему совсем не хотелось. Тем более что вскоре их часть расформировали, несколько ребят погибло и возвращаться было уже некуда.

Выйдя из госпиталя, он пришел к Маше и все ей рассказал. К его изумлению, оказалось, что она чувствовала то же самое, что он. Когда началась война, она видела, что ему нет до нее дела, не чувствовала никакого внимания и поддержки. Ему казалось, что ей все безразлично, а оказалось, что она в тот момент была в ужасе и отчаянии. Он ушел, ничего не сказав, а теперь совсем бросает ее, после стольких лет. «Ты забрал всю мою молодость. Мне 37 лет, кому я нужна?» Валя видел, что она в депрессии, и ничего не понимал.

Он начал волонтерить, возить военным амуницию. В один из дней, когда он должен был везти пацанам броники, Валя зашел к Лиле и сказал, что не сможет остаться, у него есть только час. «Ну если у тебя есть 300 долларов, ты можешь остаться на час», — ответила Лиля. Она резко реагировала на его отлучки, на упоминания о Маше, Валя видел, что ее колбасит. В один день Лиля сказала ему, что боится, что беременна. Наутро мы с ним уехали в Донбасс. Там Валя получил от Лили письмо, что она хочет расстаться. «Блин, я не понимаю, как можно убивать близость просто так? Ради чего?» Он рвался в Киев, чтобы поговорить. Мы погнали назад, но на обратном пути я прочел про бомбардировку Кременчуга и свернул с трассы. Валя сник, но не протестовал. Через несколько дней я спросил его, удалось ли объясниться с Лилей. «Да все, ушла она», — сказал он грустно.

[belkafoto.livejournal.com]

https://meduza.io/feature/2022/11/10/ya-ni-razu-ne-strelyal-tolko-sidel-s-avtomatom-lovil-miny

Я ни разу не стрелял. Только сидел с автоматом, ловил мины Голоса войны. Шура Буртин поговорил с сотней украинцев — вот что они рассказали

[belkafoto.livejournal.com]

https://meduza.io/feature/2022/04/24/voyti-vo-mrak-i-naschupat-v-nem-lyudey

Войти во мрак и нащупать в нем людей Почему россияне поддерживают войну? Исследование Шуры Буртина