![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbeka«Вы шо?» — спрашивает проводник.
Дорогие читатели! В этом тексте Шура Буртин не только описывает, но и комментирует события в Украине. С некоторыми его оценками редакция не согласна.
https://meduza.io/feature/2022/11/10/chto-ya-chuvstvoval-da-idi-ty-na
Львовский вокзал заполнен беженцами. Это полные или тощие, бедно одетые люди с измученным взглядом. Сейчас [в конце мая] их в 10 раз меньше, чем в начале войны, но все равно целый зал. Многие спят, разложив постели прямо на перроне. Вокзал старый, закопченный, железо в заклепках, XIX век. Поезд из 20 вагонов в него не влезает, толпа бежит по перрону в темноту. Фонарей нет, ночью страна погружается во тьму, как в забытом прошлом.
Проводник в мятой рубашке на ощупь проверяет билеты и запускает нас в темный скрипящий вагон. Он пахнет углем и тысячами пройденных им километров. Через дверь тамбура я гляжу на остатки заката и вдруг чувствую, что я на свободе, наверное, в девяностых, когда все еще не пошло не так. Над головой не висит серая бетонная плита, к которой я привык за 20 лет. На двери туалета на картонке ручкой накарябано «Не працюе». Я смеюсь от облегчения. «Вы шо?» — спрашивает проводник.
Дорогие читатели! В этом тексте Шура Буртин не только описывает, но и комментирует события в Украине. С некоторыми его оценками редакция не согласна.
https://meduza.io/feature/2022/11/10/chto-ya-chuvstvoval-da-idi-ty-na
Львовский вокзал заполнен беженцами. Это полные или тощие, бедно одетые люди с измученным взглядом. Сейчас [в конце мая] их в 10 раз меньше, чем в начале войны, но все равно целый зал. Многие спят, разложив постели прямо на перроне. Вокзал старый, закопченный, железо в заклепках, XIX век. Поезд из 20 вагонов в него не влезает, толпа бежит по перрону в темноту. Фонарей нет, ночью страна погружается во тьму, как в забытом прошлом.
Проводник в мятой рубашке на ощупь проверяет билеты и запускает нас в темный скрипящий вагон. Он пахнет углем и тысячами пройденных им километров. Через дверь тамбура я гляжу на остатки заката и вдруг чувствую, что я на свободе, наверное, в девяностых, когда все еще не пошло не так. Над головой не висит серая бетонная плита, к которой я привык за 20 лет. На двери туалета на картонке ручкой накарябано «Не працюе». Я смеюсь от облегчения. «Вы шо?» — спрашивает проводник.
