потребность подозрительного диктатора

[arbeka]

https://fb2.top/holodnyy-mir-259279/read

"В 1970-е годы, вспоминая о методах работы Сталина, один из наиболее верных и осведомленных его соратников, В. М. Молотов, рассказывал: «[…] Стоит вспомнить постановления Совета министров и ЦК. В Совете министров их принимали очень много, в неделю иногда до сотни. Все эти постановления Поскребышев (помощник Сталина. — Авт.) в большом пакете направлял на дачу на подпись. И пакеты, нераспечатанные, лежали на даче месяцами. А выходили все за подписью Сталина. […]


Естественно, вопросы выяснялись, если они были неясными, но читать ему все эти бумаги, конечно, было бессмысленно. Потому что он просто стал бы бюрократом. Он был не в состоянии все это прочитать. […] Сталин спросит: Важный вопрос? — Важный. Он тогда лезет до запятой. А так, конечно, принять постановление о том, сколько кому дать на одно, на другое, на третье, — все это знать невозможно. Но централизация нужна. Значит, тут на доверии к его заместителям, а то и наркомам, членам ЦК»[1]. Эта практика принятия решений, отмеченная Молотовым, отражала одно из главных противоречий сталинской диктатуры. Укрепляя и оберегая от малейших угроз свою власть, Сталин стремился к максимальной централизации и тщательному контролю.
Именно поэтому, несмотря на очевидную нелепость, он сохранял порядок обязательной посылки для согласования тысяч бумаг, которые в большинстве своем не читались и затем отправлялись в архив. Здесь был важен принцип, символический смысл и незыблемый ритуал. Ничто не могло пройти мимо вождя. Все, пусть и формально, подлежало его одобрению. Такой была для Сталина идеальная модель диктатуры.

Практика была далека от этого идеала. Конверты оставались нераспечатанными, соратникам приходилось верить на слово, внешние обстоятельства оказывались сильнее вождей, даже наделенных самой невероятной властью. Однако диктатор не собирался безропотно сносить эти оскорбительные ограничения. В его распоряжении было не мало мер (прежде всего, репрессивных), которые ослабляли потенциальные угрозы единоличному правлению и удовлетворяли психологическую потребность подозрительного диктатора в ощущении безопасности и всевластия. Применение этих мер, однако, лишь в некоторой степени поддерживало прочность диктатуры. В ее недрах, под слоем внушающего страх и поклонение единовластия неизбежно, под влиянием потребностей поступательного развития, формировались и фиксировались практики и устремления, объективно отрицавшие диктатуру. Смерть диктатора открывала путь для их выхода на поверхность и воплощения в жизнь.

/ с подачи roving_wiretrap (roving_wiretrap)

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

В книге показана история стареющего мнительного тирана, озабоченного преданностью соратников и периодически унижавшего их с целью укрепления этой преданности. Такие действия, казалось бы, подтверждают широко распространенное мнение о Сталине тех лет, как о подозрительном, мстительном и непостоянном человеке, переносящем в окружавший его мир собственное душевное состояние. В противовес такой точке зрения в данной книге выдвигается тезис о том, что поведение Сталина было подчинено определенной политической логике. Это была логика не только страдающего от хронических заболеваний диктатора преклонных лет, пытающегося удержаться у власти, но и логика лидера, полного решимости укрепить свои позиции в мощном социалистическом лагере, сделать более эффективной в меру своего понимания в принципе негибкую, затратную и разрушительную систему диктаторской власти. Одна из целей данной книги — объяснение этой логики.

[belkafoto.livejournal.com]

Отношения Сталина с соратниками и эволюция диктатуры должны рассматриваться в связи с событиями, происходившими в СССР и окружавшем его мире. Первая послевоенная реорганизация в Политбюро произошла в связи с ухудшением отношений с бывшими союзниками и переориентацией Сталина на борьбу с «преклонением перед Западом». Не успевший разгадать новые намерения вождя его первый заместитель Молотов в конце 1945 года подвергся резкой критике за «либерализм» и «заигрывание» с западными партнерами. Вскоре последовала опала Г. М. Маленкова и Л. П. Берии, тех членов руководства, которые вместе с Молотовым укрепили свои позиции в годы войны. В Политбюро за счет возвращения в ближний сталинский круг А. А. Жданова была создана новая руководящая группа — «шестерка»

[belkafoto.livejournal.com]

Действительный выигрыш от относительной послевоенной политической стабильности получили советские номенклатурные чиновники. Их численность неуклонно росла. Высшая номенклатура, номенклатура ЦК ВКП(б) — КПСС[4], с декабря 1948 года до сентября 1952 года выросла с 40 868 до 52 788 должностей. Это были «сливки» советского общества — партийные и государственные чиновники высшего уровня, генералитет, руководители «творческих союзов» и т. д. Ступенью ниже располагалась категория номенклатурных работников, осуществлявших руководство важнейшими низовыми структурами, — номенклатура должностей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик. На 1 июля 1952 года, также постоянно увеличиваясь, она составляла 352 669 должностей[5]. Во время чисток 1930-х годов эта привилегированная группа советского населения была одной из групп риска, подвергалась столь же беспощадному уничтожению, как и другие категории рядовых граждан. Однако в послевоенный период окончательно закрепилась наметившаяся перед самой войной тенденция стабилизации номенклатуры. Периодические чистки и аресты чиновников были ограниченными. Принудительная ротация кадров (чтобы не засиживались на одном месте) осуществлялась преимущественно «мягкими», бюрократическими методами — перестановка с должности на должность, отправка на учебу с последующим предоставлением нового кресла и т. д.[6] Все это способствовало укоренению слоя номенклатурных работников, росту их чувства безопасности и корпоративной сплоченности. В свою очередь, такая сплоченность также стимулировала кадровую стабильность

[belkafoto.livejournal.com]

Средний стаж руководящей работы в одной отрасли функционеров, входивших в номенклатуру ЦК, достиг в 1951 году 10 лет[7]. Соответственно усилился процесс старения кадров. Если на 1 января 1941 года среди секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик 49 % составляли работники в возрасте 31–35 лет, то на 1 июля 1952 года таких было только 5,2 %. Соответственно увеличился удельный вес секретарей в возрасте 46 лет и старше. В январе 1941 года их насчитывалось всего 0,7 %, а в июле 1952 года — 36,9 %[8]. Замедление ротации кадров и старение номенклатуры, ставшее бичом советской политической системы, начиналось, таким образом, при Сталине в послевоенные годы.

[belkafoto.livejournal.com]

Хотя Сталин по-прежнему грубо третировал своих соратников (почти все известные случаи такого рода описаны в этой книге), он редко доходил до крайних мер. За исключением Н. А. Вознесенского, жертвы «ленинградского дела» 1949 года, все члены высшего руководства в целом сохраняли свои позиции. В каком-то смысле Сталин следовал прежней модели поведения. Даже в разгар террора Сталин не трогал костяк Политбюро, тех заслуженных руководителей, которые долгое время ассоциировались с самим Сталиным, и публичное опорочивание которых могло бы повредить его собственной репутации[9]. Кроме того, Сталин менее охотно избавлялся от руководителей высшего ранга, находящихся в расцвете сил. Скорее всего, именно по этой причине молодые и энергичные выдвиженцы Сталина — Г. М. Маленков, Л. П. Берия, Н. С. Хрущев — также сохранили свои позиции.

[belkafoto.livejournal.com]

Важно отметить тенденцию усиления относительной сплоченности высших советских лидеров. Хотя Сталин поощрял конкуренцию среди соратников, их действия в отношении друг друга были достаточно осторожными. Соперничая за близость к вождю и его благосклонность, что фактически определяло степень политического влияния, они опасались переходить ту границу во взаимном противостоянии, за которой могли последовать репрессивные действия Сталина. Важным рубежом было «ленинградское дело» 1949 года, в результате которого были физически уничтожены член Политбюро Н. А. Вознесенский, секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов и другие функционеры. Оно наглядно показало, как легко соперничество в верхах в результате вмешательства Сталина перерастает в новую волну насилия с непредсказуемыми последствиями. Каждый мог быть следующим. Инстинкт самосохранения, независимо от личных антипатий, заставлял сталинских соратников действовать осторожно, сохраняя равновесие сил в руководящей группе. Общая угроза, исходившая от Сталина, объективно была фактором сплочения советских лидеров на основе сдержанности и компромиссов.

[belkafoto.livejournal.com]

Как и в 1930-е года важнейшим рычагом власти Сталина оставались органы госбезопасности, находившиеся под его исключительным контролем. Сталин назначал министрами госбезопасности полностью зависимых от него функционеров, таких, как В. С. Абакумов и С. Д. Игнатьев. Когда какой-нибудь член ближнего круга входил в слишком близкий контакт с органами госбезопасности, Сталин принимал решительные меры. В 1946 году со скандалом был снят с поста министра госбезопасности ставленник Берии В. Н. Меркулов. Соответственно, под ударом оказался и сам Берия. Наиболее важные материалы из МГБ поступали исключительно к Сталину. К ним не имели доступа остальные руководители. Монопольное распоряжение органами госбезопасности обеспечивало контроль Сталину над правящей группой. Соратники Сталина никогда не сомневались в том, что их политическая судьба и физическое существование зависело от воли хозяина. Именно Сталин нажимал на рычаги «ленинградского дела» и «дела Госплана», исход которых стал катастрофическим для двух руководителей высшего ранга. Круглосуточное наблюдение за членами Политбюро охранявшими их чекистами, исключало возможность каких-либо «сепаратных» действий высших руководителей. Несмотря на это, есть свидетельства, что Сталин приказал установить прослушивающую аппаратуру в квартирах Ворошилова, Молотова и Микояна[10].

[belkafoto.livejournal.com]

Позднесталинская система руководства и управления таким образом развивалась под воздействием двух противоречащих друг другу тенденций. Одна из них предполагала создание специализированных и регулярных бюрократических структур, нацеленных на повышение отдачи советской экономики. Другая была связана с развитием диктатуры, исходила из приоритетности личной преданности функционера вождю и имела преимущественно репрессивный неформальный характер. Эта тенденция подрывала систему регламентированной бюрократии. Попытки Сталина совместить эти две тенденции характеризуются в данной книге как «неопатримониальные»[12].

более миллиона человек

[belkafoto.livejournal.com]

Наиболее трагическим проявлением страшной разрухи и страданий был голод 1946–1947 годов. От голода умерли более миллиона человек. Еще около 4 млн человек перенесли различные эпидемические заболевания, вызванные голодом. Из них еще около полумиллиона умерли[25]. Война и голод вызвали увеличение детской беспризорности, уголовной преступности и других отрицательных социальных явлений. В странах, вошедших в состав СССР накануне войны (Латвия, Литва, Эстония, Западная Украина и Белоруссия, Молдова), продолжались антиправительственные партизанские действия.

[belkafoto.livejournal.com]

По мере стабилизации ситуации на фронтах и приближения к победе над врагом появлялись признаки того, что Сталин намерен отказаться от вынужденных послаблений военного периода. Для Микояна первым сигналом о перемене ветров был выговор Сталина в сентябре 1944 года. 17 сентября Микоян направил Сталину проект решения о выделении ряду областей зерновых ссуд[33]. Хотя проект был достаточно умеренным и удовлетворял лишь часть запросов, поступавших с мест, Сталин устроил демонстративный скандал. На записке Микояна он поставил резолюцию: «Молотову и Микояну. Голосую против. Микоян ведет себя антигосударственно, плетется в хвосте за обкомами и развращает их. Он совсем развратил Андреева[34]. Нужно отобрать у Микояна шефство над Наркомзагом и передать его, например, Маленкову»[35]. На следующий день, 18 сентября, было принято соответствующее постановление Политбюро[36].

[belkafoto.livejournal.com]

Важно отметить, что Булганин был сугубо гражданским руководителем. С начала 1930-х годов он работал председателем исполкома Моссовета, председателем СНК РСФСР, председателем правления Госбанка СССР. Во время войны Булганин служил членом военного совета ряда фронтов и благодаря этому получил некоторый военный опыт и генеральское звание. Выдвижение Булганина в Наркомат обороны и предоставление ему широких полномочий могло означать только то, что Сталин создавал новые противовесы военным, в частности, заместителю наркома обороны и Верховного главнокомандующего маршалу Жукову.

Очевидным подтверждением именно таких намерений Сталина служила демонстративная головомойка, которую он устроил Жукову буквально через две недели после назначения Булганина. В начале декабря 1944 года Сталин инициировал расследование обстоятельств принятия в мае и октябре 1944 года боевых уставов зенитной артиллерии и артиллерии Красной армии. Эти уставы были утверждены заместителем наркома обороны маршалом Г. К. Жуковым по представлению Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова без предварительного обсуждения в Ставке Верховного главнокомандования. Именно это и было поставлено им в вину.

[belkafoto.livejournal.com]

Намерения Сталина «дисциплинировать» соратников стали еще более очевидными после завершения войны. Вполне естественно выглядела и приоритетная цель этих атак — первый заместитель председателя СНК, нарком иностранных дел В. М. Молотов. Соратник Ленина, старейший и вернейший из сталинских коллег, Молотов находился в незавидном положении, поскольку всеми воспринимался как естественный преемник Сталина. Подозрения Сталина относительно Молотова подпитывались неудачным совпадением слухов по поводу сталинского состояния здоровья и озабоченности тем, что его заместитель стал слишком независим.

[belkafoto.livejournal.com]

Реакция Сталина была тем более неожиданной, что публикация таких речей была обычной практикой во время войны. В своем ответе, отправленном 11 ноября, Молотов дал понять, что осознает основную причину, стоявшую за сталинской отповедью: «Опубликование сокращенной речи Черчилля было разрешено мною. Считаю это ошибкой, потому что даже в напечатанном у нас виде получилось, что восхваление России и Сталина Черчиллем служит для него маскировкой враждебных Советскому Союзу целей. Во всяком случае ее нельзя было публиковать без твоего согласия (курсив наш. — Авт.)»[53]. Зная Сталина долгие годы, Молотов понимал, что какие бы второстепенные цели тот ни преследовал, основной мотив, двигавший вождем, — приструнить соратников и утвердить свои монопольные политические права

[belkafoto.livejournal.com]

Постепенно разогревая конфликт с руководящей группой, Сталин довел его до высшей точки в начале декабря. Информация, поступавшая на черноморскую дачу, давала для этого новые поводы. 1 декабря дочь Сталина Светлана писала отцу: «Я очень, очень рада, что ты здоров и хорошо отдыхаешь. А то москвичи, непривычные к твоему отсутствию, начали пускать слухи, что ты очень серьезно заболел, что к тебе такой-то и такой-то врачи поехали…»[54] В тот же день в английской газете «Дэйли Геральд» появилась статья, в которой утверждалось, что «на сегодняшний день политическое руководство в Советском Союзе находится в руках Молотова», и что вскоре Молотов будет восстановлен на посту главы правительства (который он уступил Сталину в 1941-м). Сталин, как обычно, узнал о статье из секретной сводки ТАСС[55]. Он позвонил в Москву Молотову, который в качестве наркома иностранных дел нес ответственность за наблюдением за сообщениями иностранных корреспондентов из Москвы, и выразил ему свое недовольство. Испытывавший давление журналистов и иностранных посольств, Молотов попытался склонить Сталина к некоторому ослаблению цензуры. Однако безуспешно. Получи и от Сталина строгие указания, Молотов быстро дал задний ход и пообещал ужесточить цензурный контроль[56].

Однако пока соответствующие меры не были приняты, иностранные корреспонденты успели передать еще несколько «сенсационных» сообщений. В сводку ТАСС от 3 декабря попала статья из «Нью-Йорк Таймс», в которой говорилось о недовольстве Сталина итогами Лондонской конференции министров иностранных дел и проводилась связь между возвращением Молотова из Лондона и последовавшим затем отъездом Сталина в отпуск[57]. Сталин прочитал это сообщение 4 декабря. Вскоре он ознакомился также с информацией английского агентства «Рейтер» от 3 декабря, которое объявило о том, что в Советском Союзе происходит ослабление цензуры в отношении иностранных корреспондентов. Агентство приписывало новый поворот в политике Молотову, ссылаясь на заявление Молотова по этому поводу на приеме в честь представителей иностранной прессы, устроенном 7 ноября[58]. Реакция Сталина была жесткой. Ночью 5 декабря он направил «четверке» требование навести порядок и найти виновного: «Если Молотов распорядился дня три назад навести строгую цензуру (Сталин имел в виду разговор с Молотовым по телефону по поводу корреспонденции в «Дейли Геральд». — Авт.), а отдел печати НКИД не выполнил этого распоряжения, то надо привлечь к ответу отдел печати НКИД. Если же Молотов забыл распорядиться, то […] надо привлечь к ответу Молотова»[59].

[belkafoto.livejournal.com]

«Никто из нас не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Почему, на каком основании? Не потому ли, что пасквили (иностранных корреспондентов. — Авт.) входят в план его работы? […] До Вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно. Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем. Эту шифровку я посылаю только Вам троим. Я ее не послал Молотову, так как я не верю в добросовестность некоторых близких ему людей. Я Вас прошу вызвать к себе Молотова, прочесть ему эту мою телеграмму полностью, но копии ему не передавать»[61].

И сами формулировки телеграммы, а тем более способ ознакомления с нею Молотова, предписанный Сталиным, были чрезвычайно унизительными и пугающими. Фактически Сталин заявлял о том, что выводит Молотова из руководящей группы, сокращает «четверку», оставшуюся на хозяйстве в Москве, до «тройки». Встревоженная «тройка» 7 декабря сообщила о выполнении указаний Сталина:

«Вызвали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов, после некоторого раздумья, сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился […] Мы сказали Молотову, что все сделанные им ошибки за последний период, в том числе и ошибки в вопросах цензуры, идут в одном плане политики уступок англо-американцам и, что в глазах иностранцев складывается мнение, что у Молотова своя политика, отличная от политики правительства и Сталина, и что с ним, с Молотовым, можно сработаться»[62].

В тот же день Молотов послал собственный ответ Сталину. Признавая, что допустил «фальшивое либеральничанье в отношении московских инкоров», совершил «грубую, оппортунистическую ошибку, нанесшую вред государству», он горячо покаялся:

«Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне, как большевику и человеку, что принимаю, как самое серьезное партийное предостережение для всей моей дальнейшей работы, где бы я ни работал. Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое мне дороже моей жизни»[63].

Судя по всему, Сталин решил, что на этом рубеже конфликт следует заморозить.

[belkafoto.livejournal.com]

Унижение Молотова в конце 1945 года было далеко не первым случаем, когда Сталин подавлял своего старейшего соратника[66]. Несомненно, в значительной мере причиной жесткости Сталина на этот раз было его убеждение в том, что за годы войны члены высшего руководства приобрели слишком большое влияние. Активная внешнеполитическая деятельность Молотова (пусть и по прямым поручениям Сталина), его попытки в ряде случаев проявить самостоятельность, попытки «четверки» замять требования Сталина и защитить Молотова — все это могло только укрепить Сталина в его подозрительности. Слабые признаки «бунта» были подавлены. Без колебаний и с примерной жесткостью Сталин проводил своеобразную конверсию высшей власти, восстанавливал тот баланс сил в верхах, который сложился накануне войны и был ею несколько поколеблен. Как стало ясно уже в последующие недели, атаки против «четверки» и Молотова были предвестником существенных организационных перестроек и ослабления позиций «четверки».

[belkafoto.livejournal.com]

Среди вопросов, вынесенных на рассмотрение этого заседания, ключевое значение имели три, стоявших в повестке один за другим под номерами от третьего до пятого. Сначала Политбюро приняло решение «удовлетворить просьбу т. Берия об освобождении его от обязанностей наркома внутренних дел СССР». Внешне эта кадровая перестановка не была дискриминационной в отношении Берии. Чтобы подчеркнуть это, Сталин даже собственноручно вписал в проект постановления «почетное» мотивировочное обоснование: освободить Берию «ввиду перегруженности его другой центральной работой»[67]. И в целом, это соответствовало действительности. Берии был поручен важнейший участок работы — руководство советским атомным проектом. Кроме того, как заместитель председателя СНК он курировал ряд важнейших отраслей экономики. Наконец, покинув пост наркома внутренних дел, Берия курировал деятельность МВД в качестве заместителя председателя правительства[68]. Однако верно и то, что Берия вполне мог формально оставаться наркомом, так же, как сохраняли наркомовские посты другие заместители председателя СНК, например, Молотов и Микоян. Важно также, что приемником Берии в НКВД был назначен С. Н. Круглов, ранее занимавший должность заместителя наркома внутренних дел, но не входивший в непосредственное окружение Берии.

Более серьезные последствия имело другое решение, принятое на заседании 29 декабря. По инициативе Сталина Политбюро заслушало вопрос о наркоме авиационной промышленности. А. И. Шахурин был освобожден от этой должности, а Сталину поручалось наметить кандидатуру нового наркома. Судя по оформлению протокола (этот пункт в подлинном протоколе был вписан от руки, в отличие от предыдущих пунктов, заранее напечатанных на машинке[69]), вопрос о Шахурине возник в последний момент. Как показали последующие события, снятие Шахурина имело далеко идущие последствия для Маленкова, который курировал авиационную промышленность.

Если решения о НКВД и Наркомате авиационной промышленности могли оцениваться как косвенные удары по «четверке», то пяты й пункт повестки дня заседания Политбюро от 29 декабря фактически ликвидировал ее. По инициативе Сталина было принято решение об организации комиссии по внешним делам при Политбюро, куда в полном составе вошла прежняя руководящая группа — Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков, а также Жданов[70]. Это означало создание новой руководящей группы[71]. «Пятерка» («четверка» плюс Сталин) превратилась в «шестерку». Возвращение Жданова в ближайшее окружение Сталина означало возвращение к довоенному балансу сил, усилению конкуренции в Политбюро, прежде всего, между «ленинградцами» и тандемом Маленков-Берия.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако, следуя свой логике, Сталин почти одновременно с возвышением Маленкова и Берии начал готовить против них «дела». Первым пострадал Маленков. По версии самого Маленкова, пересказанной Хрущевым, все началось с заявлений сына Сталина летчика Василия Сталина о том, что самолеты, на которых он летал во время войны, были низкого качества[73]. Это привело к уже упомянутому снятию наркома Шахурина. Было начато следствие. Под пытками у арестованных авиационных генералов были получены необходимые показания. 11 апреля 1946 года Сталин направил членам Политбюро, секретарям ЦК, руководителям военных ведомств и авиационной промышленности собственное письмо с разъяснением сути «заговора» авиаторов. Он писал:

«Проверка работы ВВС и жалобы летчиков с фронта на недоброкачественность наших самолетов привели к выводу, что бывший нарком авиапромышленности Шахурин, который сдавал самолеты для фронта, затем бывший главный инженер ВВС Репин и подчиненный ему Селезнев, которые принимали самолеты от Шахурина для фронта, находились в сговоре между собой с целью принять от Шахурина недоброкачественные самолеты, выдавая их за доброкачественные, обмануть таким образом правительство и потом получать награды за “выполнение” и “перевыполнение” плана. Эта преступная деятельность поименованных выше лиц продолжалась около двух лет и вела к гибели наших летчиков на фронте»[74].

Поскольку Маленков во время войны отвечал за самолетостроение, эти обвинения непосредственно угрожали и ему. В МГБ у подследственных выбивали показания против Маленкова[75]

[belkafoto.livejournal.com]

Сталин отверг проект. Следуя его указаниям, секретари ЦК подготовили новый проект, одобренный Политбюро 13 апреля. Согласно ему, Маленков сохранял руководство Оргбюро, однако контроль за деятельностью Секретариата ЦК, а также Управления кадров ЦК, старой вотчины Маленкова, возлагался на нового секретаря ЦК, выходца из ленинградской команды А. А. Кузнецова[76]. Следующий вполне предсказуемый шаг Сталин сделал 4 мая 1946 года. Политбюро приняло решение о смещении Маленкова с поста секретаря ЦК. В обоснование этого в постановлении говорилось:

«Установить, что т. Маленков, как шеф над авиационной промышленностью и по приемке самолетов — над военно-воздушными силами, морально отвечает за те безобразия, которые вскрыты в работе этих ведомств (выпуск и приемка недоброкачественных самолетов), что он, зная об этих безобразиях, не сигнализировал о них ЦК ВКП(б)»[77].

4-6 мая это постановление Политбюро было утверждено также опросом членов ЦК ВКП(б)[78] и таким образом предано широкой огласке. Руководство аппаратом ЦК, Оргбюро и Секретариатом перешло в руки А. А. Жданова.

Однако несмотря на столь суровое решение, Маленков, по крайней мере, формально сохранил основные позиции в руководящей группе. Он оставался членом Политбюро и «шестерки». Как показали последующие события, Маленков и фактически остался в круге высшей власти. 13 мая он был назначен председателем Специального комитета по реактивной технике, 10 июля — председателем комиссии по радиолокации[79]. Это были важные и почетные задания. 2 августа 1946 года он был назначен на пост заместителя председателя Совета министров СССР[80]. Неделю спустя, 8 августа, Маленков начал посещать заседания Бюро Совета министров, а на следующий день активно участвовал в судьбоносном для советской культуры заседании Оргбюро, посвященном ленинградским журналам. В начале следующего месяца, 2 и 6 сентября, Маленков также посетил оба заседания Политбюро, собравшегося в полном составе. В ноябре — декабре 1946 года Маленков был в командировке в Сибири, где руководил хлебозаготовками. Формально такая командировка не была свидетельством опалы. В связи с голодом на места контролировать сбор хлеба выехали сразу несколько членов высшего руководства, в том числе Микоян, Берия, Мехлис, Каганович[81]. Однако фактически Маленков в течение нескольких месяцев находился у последней черты и, несомненно, пережил один из самых напряженных моментов в своей жизни.

[belkafoto.livejournal.com]

Наступление Сталина на еще одного члена «четверки», Берию, было не таким агрессивным, как его нападки на Маленкова, а контраст между выдвижением и унижением не столь разительным. 18 марта 1946 года Берия, как и Маленков, был назначен полноправным членом Политбюро. Два дня спустя в связи с образованием нового состава Совета министров Берию назначили не только заместителем председателя правительства, но председателем руководящего органа Совета министров — Бюро Совета министров. При последовавшем за этим распределении обязанностей между заместителями председателя Совмина Берии поручили наблюдать за большим кругом министерств, в том числе внутренних дел, госбезопасности и госконтроля[82].

о времени разделения в 1943 году НКВД СССР на два наркомата, собственно НКВД и Наркомат государственной безопасности, последний возглавлял В. Н. Меркулов, ставленник Берии, его многолетний помощник еще по работе в Грузии. Смещение Меркулова Сталин начал готовить еще во время своего отпуска 1945 года. 31 октября 1945 года Берия и Маленков представили Сталину (несомненно, по его поручению) кандидатуры «для укрепления руководства НКГБ». Первым заместителем наркома госбезопасности предлагался нарком внутренних дел Украины В. С. Рясной с тем, «чтобы через один — два месяца утвердить его наркомом»[83]. Таким образом, задуманная Берией и Маленковым кадровая перестановка в НКГБ состояла из двух важнейших элементов. Первое, она должна была быть постепенной. Второе, место Меркулова занимал другой выдвиженец из Наркомата внутренних дел, подчиненный Берии. Однако Сталин рассудил иначе. Момент истины наступил на том же заседании Политбюро 4 мая 1946 года, на котором Маленков был освобожден от обязанностей секретаря ЦК. Политбюро сняло Меркулова с поста министра госбезопасности и заменило его бывшим начальником управления контрразведки «Смерш» В. С. Абакумовым[84]. Это наносило удар по Берии. Его отношения с новым министром Абакумовым были не лучшими[85]. Важно отметить также, что именно Абакумов сыграл важную роль в фабрикации «дела авиаторов», направленного против союзника Берии Маленкова.

Меркулова перевели из членов в кандидаты в члены ЦК ВКП(б) и отправили на менее значительную должность начальника Главного управления советского имущества за границей Совета министров СССР. В целом, это был неплохой исход, свидетельствующий о том, что и в данном случае Сталин не собирался доводить акцию против Меркулова и его покровителя Берии до крайних пределов. Однако несмотря на это, Берия был политически скомпрометирован. После ареста Берии в июле 1953 года Меркулов в записке на имя Хрущева сообщал: «[…] История с моим уходом из МГБ доставила Берии ряд неприятных моментов. Берия сам говорил мне, что из-за меня он имел от товарища Сталина много неприятностей»[87].

Компрометация Маленкова и Берии были частью более широкой программы действий Сталина по демонтажу системы руководства, сложившейся в военное время. В зародыше подавлялись любые признаки самостоятельности в руководящей группе, поощрялась организационная и персональная конкуренция, наконец, проводились чистки, включавшие в себя, как смещение с должностей, так и аресты.

[belkafoto.livejournal.com]

Помимо Политбюро под особым контролем Сталина был армейский генералитет. К концу войны статус армии и ее командования в советском обществе невероятно вырос. Для Сталина, который, вероятно, превыше всего ценил свою репутацию полководца, это обстоятельство было политически нежелательным. Возвращение правящей группировки к довоенным нормам означало не только ограничение самостоятельности соратников вождя, но и усиление его культа. Свою роль в растущей неприязни к военным, несомненно, играло также подозрительное отношение Сталина к «силовым» структурам в принципе, опасения заговоров, вызывавшие периодические чистки в госбезопасности и армии, а неаккуратные действия и высказывания маршалов, упоенных духом победы, дополнительно провоцировали Сталина.

[belkafoto.livejournal.com]

Спустя два дня после приема, устроенного Сталиным в Кремле в мае 1945 года по случаю победы, Жуков пригласил на свою подмосковную дачу группу военачальников, чтобы отпраздновать великое событие в своем кругу. На следующий день записи бесед участников застолья, восхвалявших Жукова как «победителя Германии», легли на стол Сталину. За Жуковым, получившим после войны высокие посты главнокомандующего Сухопутными войсками, главнокомандующего Советской военной администрации в Германии и заместителя министра во вновь созданном Министерстве Вооруженных сил СССР, которое возглавил сам Сталин, был установлен тщательный контроль. Преследования Жукова вступили в решающую фазу в связи с фабрикацией «дела авиаторов». Важную роль сыграли «свидетельства» бывшего главнокомандующего ВВС А. А. Новикова. Под пытками он в апреле 1946 года подписал такие показания:

«Жуков очень хитро, тонко и в осторожной форме в беседе со мной, а также и среди других лиц пытается умалить руководящую роль в войне Верховного главнокомандования, и в то же время Жуков, не стесняясь, выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им […] Как-то в феврале 1946 года, находясь у Жукова в кабинете или на даче, точно не помню, Жуков рассказал мне, что ему в Берлин звонил Сталин и спрашивал, какое бы он хотел получить назначение. На это, по словам Жукова, он якобы ответил, что хочет пойти главнокомандующим Сухопутными силами. Это свое мнение Жуков мне мотивировал, как я его понял, не государственными интересами, а тем, что, находясь в этой должности, он, по существу, будет руководить почти всем Наркоматом обороны, всегда будет поддерживать связь с войсками и тем самым не поре ряст свою известность. Все, как сказал Жуков, будут знать обо мне. Если же, говорил Жуков, пойти заместителем министра Вооруженных сил по общим вопросам, то придется отвечать за все, а авторитета в войсках будет меньше»[88].

1 июня 1946 года, спустя четыре недели после разжалования Маленкова и увольнения Меркулова, Сталин предъявил компрометирующие Жукова показания шокированным участникам заседания Высшего военного совета СССР. Через два дня Совет министров СССР утвердил предложение Высшего военного совета о снятии Жукова с высших должностей. 9 июня Сталин как министр Вооруженных сил отредактировал и подписал приказ, дискредитирующий Жукова в глазах армии. «Маршал Жуков, утеряв всякую скромность и будучи увлеченным чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывая себе при этом в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая и те операции, к которым он не имел никакого отношения», — говорилось в приказе[89]. Затем последовали аресты генералов, входивших в окружение Жукова. Из них выбивали новые показания против маршала[90]. Судьба Жукова в течение нескольких лет висела на волоске.

[belkafoto.livejournal.com]

К концу 1946 года Сталин в значительной степени реконструировал высшую власть. Многочисленные унижения соратников, аресты в их окружении, несомненно, меняли общий настрой в высших эшелонах власти, способствовали нарастанию страха и готовности беспрекословного подчинения вождю. Эти профилактические меры подавления были также подкреплены организационно. Превращение «пятерки» в «шестерку» означало создание и усиление нового центра влияния — А. А. Жданова и его окружения. Очередной шаг в этом направлении был сделан осенью 1946 года.

От «шестерки» к «семерке». Возвращение Вознесенского

В начале сентября 1946 года Сталин отправился в очередной длительный отпуск на юг. Накануне отъезда ему пришлось заниматься вопросами продовольственного снабжения в связи с нараставшим голодом. Подорванное коллективизацией и войной сельское хозяйство не могло прокормить страну. Решение проблемы, как обычно, было сведено к тому, как лучше распределить имеющиеся ресурсы и обеспечить снабжение приоритетных отраслей и групп населения. 6 сентября 1946 года Политбюро утвердило «Сообщение Совета министров СССР и Центрального комитета ВКП(б) советским и партийным руководящим организациям». В нем говорилось, что в связи с неблагоприятными климатическими условиями, вызвавшими засуху, хлебозаготовки 1946 года на 200 млн пудов меньше, «чем можно было бы ожидать при среднем урожае». В связи с этим отмена карточной системы на продовольственные товары, обещанная ранее, переносилась с 1946 на 1947 год. В сообщении объявлялось также о повышении цен на продовольствие, распределяемое по карточкам (хлеб, мука, крупы, мясо, масло, рыба, сахар, соль), в два-три раза. Для частичной компенсации низкооплачиваемым рабочим и служащим, а также гражданам, живущим на различные государственные пособия, предоставлялись денежные надбавки[91].

с 300 до 250 граммов в день

[belkafoto.livejournal.com]

Однако этих мер было уже недостаточно. В начале сентября к Сталину обратился заместитель председатель правительства А. И. Микоян, курировавший продовольственную сферу. Он доложил о предложениях министра заготовок СССР Б. А. Двинского сократить контингенты населения, получавшего хлеб по карточкам. Сталин ответил отказом. Ситуация все более ухудшалась. 23 сентября Двинский, ранее работавший помощником Сталина, решил обойти непосредственное начальство и обратиться напрямую к вождю. «Товарищ Микоян сказал мне относительно моей записки на Ваше имя от 7 сентября с. г., что предложение о рассмотрении правительством вопроса о всемерной экономии в расходовании хлеба было найдено Вами тогда преждевременным […] Мы быстро проедаем наши хлебные запасы […] Хлеба при нынешнем расходе не хватит. Я прошу, товарищ Сталин, дать указание немедленно сократить расход по всем статьям», — писал Двинский[92]. Его записка с очередной почтой в тот же день была доставлена Сталину на юг[93].

1 la этот раз Сталин поддержал Двинского. Уже на следующий день он дал распоряжение сократить снабжение. 27 сентября Политбюро утвердило соответствующее постановление. Контингенты населения, снабжаемого хлебом по карточкам, были уменьшены сразу с 87 до 60 млн человек, в том числе на 23 млн в сельской местности. Произошло это за счет членов семей рабочих и служащих, работников совхозов и т. д. Одновременно сокращались размеры пайков для тех членов семей, которые сохраняли право на их получение. Взрослым нормы урезали с 300 до 250 граммов в день, детям — с 400 до 300 граммов[94].

[belkafoto.livejournal.com]

Однако не удовлетворившись принятием только этих решений, Сталин решил указать на конкретного «виновника» провалов в снабжении. «Козлом отпущения» был сделан Микоян. Хотя Микоян не был таким известным политиком, как Молотов, и никогда не рассматривался как потенциальный преемник Сталина, он долго занимал ведущие позиции в высших эшелонах власти и принадлежал к числу старых соратников вождя. Кандидат в члены Политбюро с 1926 года, верный сталинец, Микоян, как и Молотов, был одним из создателей сталинской диктатуры. Показателем старшинства Микояна в неофициальной иерархии служило то, что он, как и Молотов и Ворошилов, был тем членом послевоенного Политбюро, который мог обращаться к Сталину на «ты»[95]. Как и Молотов, Микоян после войны и роспуска ГКО остался в руководящей «пятерке».

Атаку против Микояна Сталин использовал как предлог для очередной реорганизации руководящей группы Политбюро, превращения «шестерки» в «семерку». 3 октября в шифровке всем членам и кандидатам Политбюро с юга Сталин выдвинул новую инициативу:

В результате Сталин предложил шестерке заниматься впредь, как внешнеполитическими, так и внутренними вопросами, а также пополнить состав шестерки председателем Госплана Вознесенским и «впредь шестерку именовать семеркой»[96].

Реакция Микояна на критику последовала на следующий же день. В письме Сталину он формально согласился с обвинениями в свой адрес и униженно обещал: «Приложу все силы, чтобы научиться у Вас работать по-настоящему. Сделаю всё, чтобы извлечь нужные уроки из Вашей суровой критики, чтобы она пошла на пользу мне в дальнейшей работе под Вашим отцовским руководством»[97]. Однако при этом Микоян не удержался и подробно изложил факты, из которых следовало, что на самом деле не Микоян, а Сталин не санкционировал вовремя предложенные решения о сокращении расхода хлеба.

Сталину вряд ли понравилась такая, пусть и скрытая, вольность. 15 октября он обратился с поручением к новому члену руководящей группы Н. А. Вознесенскому, А. А. Жданову и секретарю ЦК ВКП(б) Н. С. Патоличеву разработать решение о дальнейшем сокращении расходования хлеба. При этом Сталин писал: «Никакого доверия не оказывать в этом деле т. Микояну, который благодаря своей бесхарактерности расплодил воров вокруг дела снабжения»[98].

за счет ухудшения его качества

[belkafoto.livejournal.com]

Поручение Сталина было немедленно выполнено. 17 октября Вознесенский, Жданов, Двинский, а также секретари ЦК А. А. Кузнецов и Патоличев представили Сталину проект постановления, предусматривавший сокращение карточного снабжения, увеличение выпечки хлеба за счет ухудшения его качества (использование примесей) и т. д. Руководителям местных партийных органов вменялся в обязанность контроль за работой подразделений Министерства торговли и системой карточного снабжения. Сталин одобрил проект. 18 октября постановление формально утвердило Политбюро[99].

В январе 1941 года, накануне XVIII партийной конференции, на которой Сталин поручил Вознесенскому выступить с докладом, Чадаев был свидетелем следующей сцены в кабинете Берии. Берия и Маленков вместе читали проект доклада Вознесенского:

«Маленков цветным карандашом отмечал те места текста, которые вызывали у него сомнения или возражения, и едко и пренебрежительно их комментировал. “Тоже мне, учитель нашелся, все поучает нас”, — говорил он. “Тут есть места и почище, ты только посмотри”, — добавлял Берия»[100].

Неприязнь к Вознесенскому еще более возросла после того, как Сталин, ставший в мае 1941 года председателем СНК, неожиданно для всех назначил Вознесенского своим первым заместителем в правительстве в обход более заслуженных и старых членов Политбюро. Даже вполне лояльный к Вознесенскому Микоян в своих мемуарах так оценивал этот факт: «[…] Что нас больше всего поразило […] так это то, что Вознесенский стал первым заместителем председателя Совнаркома […] По-прежнему непонятны были мотивы, которыми руководствовался Сталин во всей этой чехарде. А Вознесенский по наивности был очень рад своему назначению»[101].

[belkafoto.livejournal.com]

Последовательное образование «шестерки», а затем «семерки» привело к существенному укреплению позиций «ленинградцев» во главе с Ждановым. Помимо самого Жданова и Вознесенского, вошедших в состав руководящей группы Политбюро, успешную карьеру в Москве делали и другие их товарищи. В марте 1946 года кандидатом в члены Политбюро стал заместитель председателя Совета министров СССР А. Н. Косыгин, до войны занимавший ответственные должности в Ленинграде. Тогда же секретарем ЦК ВКП(б) был назначен А. А. Кузнецов, долгие годы при Жданове работавший вторым секретарем Ленинградского горкома партии. Под руководство Кузнецову было передано важнейшее подразделение ЦК — Управление кадров. Н. С. Патоличев, знакомый со Ждановым еще с 1920-х годов[102],4 мая 1946 года в связи со снятием Маленкова был утвержден новым секретарем ЦК, а затем назначен начальником нового влиятельного Управления по проверке партийных органов ЦК ВКП(б). Функцией Управления был контроль за работой обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик[103].

Жданов и сталинская холодная война

В соответствии с долгой историографической традицией, А. А. Жданова характеризовали как бескомпромиссного радикала, преследователя советской интеллигенции, организатора политических погромов в области культуры, которые позднее под названием «ждановщина» вошли в историю как синоним бездумного догматизма и мещанской нетерпимости[104]. Позже, напротив, его пытались представить поборником умеренности и покровителем либеральных представителей естественных и гуманитарных наук[105]. На самом деле, в вопросах культуры и искусства у Жданова, похоже, было очень мало собственных идей. Практически каждой его идеологической акцией дирижировал Сталин. Сам Жданов нередко делал то, что шло вразрез с его собственными интересами. Сталин же руководствовался собственным пониманием логики холодной войны, логики, которая должна была поставить советскую интеллигенцию в оппозицию всему западному.

[belkafoto.livejournal.com]

Одной из главных проблем, с которой столкнулся Жданов, была необходимость вернуть партию на рельсы идеологической ортодоксии. Массовый прием в партию в годы войны, расширение кругозора фронтовиков, наблюдавших жизнь на Западе, последовавшая затем их демобилизация угрожали идеологической чистоте парторганизаций. В таких условиях Жданов возглавил огромный аппарат, призванный укреплять идеологическую бдительность.

14 августа 1946 года ЦК ВКП(б) выпустил постановление «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», в котором упомянутые ленинградские издания осуждались за серьезные идеологические ошибки[108]. Два дня спустя Жданов выступил перед членами Ленинградского отделения Союза писателей с гневной речью, в которой подверг самой резкой критике двух литераторов, сатирика Михаила Зощенко и поэтессу Анну Ахматову. В своем выступлении, «сокращенная и обобщенная» версия которого позже была опубликована в центральной печати, Жданов поносил Зощенко как «мещанина и пошляка», произведения которого отравлены «ядом зоологической враждебности к советскому строю», являются «пакостничеством и непотребством». Ахматова же, согласно печально известной формулировке Жданова, «блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой […], взбесившаяся барынька, мечущаяся между будуаром и моленной»[109]. Благодаря этой тираде и последовавшей за ней кампании по преследованию творческой интеллигенции, имя Жданова стало «олицетворением нетерпимости, преследования культуры и воинствующей глупости» — «ждановщины»[110].

[belkafoto.livejournal.com]

Окончательный выбор журналов, подвергшихся нападкам, а главное то, что они были именно ленинградскими, почти наверняка дело рук Сталина[112]. Жданов был в Ленинграде первым секретарем больше десятилетия и со сменившим его Кузнецовым продолжал нести ответственность за то, что происходило в городе. Атаки на ленинградские структуры, в первую очередь ленинградскую парторганизацию, руководившую журналами, могли только подорвать его политическую репутацию. На самом деле, 26 июня года бюро Ленинградского горкома одобрило включение Зощенко в состав редколлегии «Звезды», а 6 июля печатный орган горкома газета «Ленинградская правда» опубликовала хвалебную статью о писателе. Степень участия работников ленинградского горкома в наблюдении за журналом была столь велика, что они подверглись взысканиям по горячим следам августовского постановления. Атаки на давнюю вотчину Жданова шли вразрез с его личными интересами[113]. Действительно, Жданов вел себя чрезвычайно сдержанно на заседании Оргбюро 9 августа, посвященном осуждению журналов, в то время как его соперник Маленков играл более заметную роль. В Ленинграде «обиженных приютили. Зощенко критиковали, а вы его приютили», — заявил Маленков ленинградцам. Когда же Сталин поинтересовался, осведомлен ли был ленинградский горком о включении Зощенко в состав новой редколлегии «Звезды», Маленков язвительно отреагировал: «Это Ленинградский комитет решил»[114].

Ключевую роль на заседании Оргбюро 9 августа играл сам Сталин. Значение, которое придавал Сталин этому совещанию, подчеркивалось тем, что он вообще его посетил: это был единственный случай после войны, когда Сталин лично присутствовал на заседании Оргбюро. Сталин влиял на заседание не только своим присутствием, но и выступлением по поводу неблагонамеренных журналов, задавшим тон кампании. Люди вроде Зощенко, говорил Сталин, «проповедуют безыдейность» и «пишут такие бессодержательные, пустенькие вещи, даже не очерки и не рассказы, а какой-то рвотный порошок. Можно ли терпеть таких людей в литературе? Нет, мы не можем держать таких людей, которые должны воспитывать нашу молодежь». По поводу Ахматовой он заметил: «У Ахматовой авторитет былой, а теперь чепуху она пишет»[115].

[belkafoto.livejournal.com]

22 апреля Секретариат ЦК отдал распоряжение о проведении второй, более углубленной дискуссии по книге Александрова. В отличие от январского обсуждения, это собрание, продолжавшееся с 16 по 25 июня, широко освещалась. Более 50 докладчиков выступили с критическими замечаниями по поводу книги. Стенограммы их выступлений были опубликованы на 501 странице нового журнала «Вопросы философии»[120]. Сталин, недовольный тем, что Жданов устранился от участия в январской дискуссии, организованной заместителями Александрова в Агитпропе, настоял на том, чтобы на этот раз Жданов председательствовал на заседаниях. К концу дискуссии, 24 июня, Жданов сформулировал официальные обвинения против Александрова: не включив русскую философию в анализ европейской философии, Александров принизил влияние русских мыслителей на развитие мировой философской мысли[121]. Сам того не желая, Жданов под нажимом Сталина был вынужден осуждать собственного подчиненного. В сентябре Александров и еще один сотрудник Жданова, первый заместитель Александрова П. Н. Федосеев, были смещены со своих постов в Управлении пропаганды и агитации, а их место заняла новая команда во главе с новоиспеченным секретарем ЦК М. А. Сусловым[122].

были переданы представителям западного научного сооб

[belkafoto.livejournal.com]

К началу лета 1947 года идеологическая кампания разворачивалась и на третьем фронте. На этот раз мишенью были двое ученых: Н. Г. Клюева и ее муж Г. И. Роскин, работавшие в Москве над препаратами от рака. Основным инструментом новой атаки был «суд чести» — советская версия института царских времен. Жданов был главным кукловодом первого и самого известного из этих процессов — против Клюевой и Роскина, состоявшегося в Москве 5–7 июня в присутствии почти 1,5 тыс. человек[123]. Некоторые ученые считали это логическим продолжением кампаний, проводимых Ждановым в 1946 году. Расправившись с писателями и философами, Жданов теперь пытался сделать то же самое с наукой.

Хотя большую часть черновой работы по делу Клюевой и Роскина проделал Жданов, содержание и общее направление кампании определял Сталин. Интерес к делу возник из-за того, что данные, относящиеся к лечению рака, летом-осенью 1946 года были переданы представителям западного научного сообщества. Проблему, вероятно, впервые серьезно обсуждали на заседании руководящей группы 24 января 1947 года, в день, когда Жданов вернулся из отпуска[124]. С самого начала Сталин, похоже, проявлял к делу неподдельный интерес. Так, 1 февраля 1947 года Жданов передал ему запись бесед, имевших место на предыдущей неделе с Клюевой и министром здравоохранения Г. А. Митеревым, а через два дня Сталин получил записи бесед Клюевой, Роскина с американским послом У. Смитом, состоявшейся летом 1946 года[125]. 6 февраля Сталин получил протокол допросов начальника Управления противораковых учреждений Министерства здравоохранения, арестованного по приказу Сталина неделей ранее[126].17 февраля Сталин собрал заседание для обсуждения дела. Помимо увольнения Митерева Сталин распорядился об аресте академика В. В. Парина, передавшего рукопись Клюевой и Роскина американцам[127].

Клюева и Роскин

[belkafoto.livejournal.com]

Несомненно, решение об организации суда чести по материалам данного дела принимал Сталин. Он внимательно следил и за подготовкой и за проведением процесса. Сталин, скорее всего, определил и состав подсудимых. Первоначально основной огонь был обращен против министра здравоохранения Митерева. В мае были подготовлены необходимые документы о привлечении к суду именно Клюевой и Роскина[128]. В записной книжке Жданова, куда он аккуратно заносил высказывания Сталина по этому и другим вопросам читаем: «Не нарком (Митерев. — Авт.) их вел, а они вели с Лариным наркома»[129].

То, что Клюева и Роскин стали главными обвиняемыми, было для Жданова крайне неприятным обстоятельством.

«Благодаря Вашей помощи», в мае-июне были приняты меры для нормализации нашей работы», — писали они Жданову 15 ноября[131]. Эти факты Клюева и Роскин охотно предъявили на предварительных слушаниях суда чести в мае 1947 года. Во многом с целью дезавуировать эти заявления ученых Жданов подготовил свое заявление председателю суда чести. 29 мая он направил проект этого документа Сталину и другим членам «семерки». «Клюева и Роскин искажают факты, касающиеся их обращений в ЦК ВКП(б), и в частности, ко мне, — писал Жданов. Впервые я увидел Клюеву и Роскина не в марте и в июне 1946 года, как они об этом говорят, а 21 ноября 1946 года. Никогда ни Клюева, ни Роскин не жаловались мне ни письменно, ни устно, что их “собираются отдать американцам”». Сталин внимательно ознакомился с этим документом, внес в него незначительную стилистическую правку и поставил резолюцию: «Согласен»[132], еще раз подтвердив свою роль в организации суда.

Ни́на Гео́ргиевна Клю́ева

[belkafoto.livejournal.com]

Ни́на Гео́ргиевна Клю́ева (11 июня 1899 года — 24 августа 1971 года) — советский микробиолог, член-корреспондент АМН СССР (1945).

Окончила медицинский факультет университета в Ростове-на-Дону (1921).

1921—1930 врач в Ростовском санитарно-бактериологическом институте.

С 1931 г. в специально созданной секретной лаборатории занималась разработкой противоракового препарата «круцин» (другое название «КР» — аббревиатура фамилий авторов: Клюева-Роскин). Автор более 100 научных работ, посвященных в основном проблеме изменчивости бактерий, антибиотикам, кишечным инфекциям

Муж[3] (1940) — Григорий Иосифович Роскин (1892—1964) — специалист в области цитологии и протозоологии, один из основателей Всероссийского общества протозоологов[4].

В 1946 году монография Клюевой и Роскина «Биотерапия злокачественных опухолей» была опубликована в США. Их обвинили в предательстве интересов Родины. В газетах появились статьи о продажных ученых. Константин Симонов написал пьесу «Чужая тень», Александр Штейн — ещё одну: «Закон чести», режиссёр Абрам Роом поставил по ней фильм «Суд чести» — историю о том, как советская учёная продает секрет спасительного лекарства за флакон французских духов. Фильм получил Сталинскую премию за 1949 год.

В 1955 году все обвинения были сняты.

В 1968 году круцин приказом Минздрава СССР был исключен из номенклатуры лекарственных средств, в 1972 году закрыли его производство.

Григорий Иосифович Роскин

[belkafoto.livejournal.com]

Григорий Иосифович Роскин (24 июля 1892, Витебск, Витебская губерния, Российская империя — 16 марта 1964, Москва, СССР) — русский и советский гистолог, протозоолог, фармаколог и цитолог, родной брат литературоведа и критика Александра Роскина и живописца Владимира Роскина.

Родился 24 июля 1892 года в Витебске в семье присяжного поверенного Московской судебной палаты Иосифа Гершевича (Григорьевича) Роскина (?—1919) и Веры Львовны Роскиной (урождённая Ривка Лейбовна Дынкина, ?—1946)[2]. Родители Григория Роскина жили в Москве, но приехали в Витебск на отдых, где у матери Григория начались схватки и появился на свет Григорий.

режиссёр Абрам Роом поставил по ней фильм «Суд чести» — историю о том, как советская учёная продает секрет спасительного лекарства за флакон французских духов. Фильм получил Сталинскую премию за 1949 год.

В 1955 году все обвинения были сняты.

[belkafoto.livejournal.com]

Сталину, как следует из архивов, скорее всего, принадлежало и одно из наиболее известных заявление Жданова о разделении мира на «два лагеря», сделанное им в конце 1947 года на учредительной конференции Коминформа[135]. Во всех случаях Сталин демонстрировал полный контроль над своим заместителем, нередко втягивая Жданова в акции, объективно наносящие ущерб интересам последнего. Положение уже совершенно измученного Жданова, состояние здоровья которого внушало серьезные опасения, все больше ухудшалось[136]. Следующий шаг Сталина означал окончательное унижение Жданова, вынужденного выступить против собственного сына.

Жданов-младший: становление сталиниста

В последний день сессии Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. Ленина (ВАСХНИЛ) в начале августа 1948 года Трофим Лысенко объявил семистам отобранным делегатам, что «ЦК партии рассмотрел [мой] доклад и одобрил его». Это печально известное заявление и стенографические отчеты о прениях, печатавшиеся в девяти номерах «Правды» подряд оказали огромное влияние на биологию и другие естественные и гуманитарные науки. Одним ударом, после многолетнего конфликта, «материалистическая», «прогрессивная» и «патриотическая» агробиология Лысенко одержала победу над «реакционными», «схоластичными» и «антипатриотичными» учениями[137]. Победа Лысенко еще более ослабила относительную автономию научного сообщества и подтвердила право партаппарата определять содержание самой науки.

[belkafoto.livejournal.com]

Однако какие бы причины ни определяли действия Сталина, намеченная политика требовала исполнителей, способных проводить ее в жизнь. Ясно, что главным проводником акции был сам Лысенко. В 1946 году, накануне Нового года, Сталин вызвал его в Кремль для беседы о его работе над ветвистой пшеницей. В 1947–1948 годах Лысенко регулярно напрямую переписывался со Сталиным, что позволяло ему обходить сельскохозяйственную бюрократию и ссылаться на авторитет вождя, когда он хотел, чтобы принимались выгодные для него ключевые решения, особенно касающиеся ресурсов. 23 июля 1948 года Лысенко послал Сталину проект своего доклада, который был прочитан и отредактирован вождем. Лысенко встречался со Сталиным накануне своего выступления. Согласно более поздним сообщениям, Сталин сам продиктовал вступительный параграф речи и позволил Лысенко сослаться на авторитет ЦК в поддержку своей позиции[140]. Наряду с Лысенко Сталин заручился поддержкой армии лысенковцев, состоявшей, в основном, из малообразованных ученых, бюрократов от сельского хозяйства и профессиональных «марксистов». Учитывая то, с каким упорным сопротивлением столкнулись лысенковцы, Сталину пришлось также воздействовать на авторитетных ученых и их союзников в партаппарате. Сталин решительно пресекал даже умеренный скептицизм в отношении Лысенко. Ярким примером этого было обращение в новую веру сына А. А. Жданова, Юрия.

[belkafoto.livejournal.com]

В этом конфликте Ю. А. Жданов вновь выступил на стороне биологов против Лысенко. Свои взгляды он выразил 10 апреля 1948 года в докладе «Спорные вопросы современного дарвинизма», прочитанном в Политехническом музее на семинаре лекторов обкомов партии. Жданов доказывал, что академическая дискуссия идет не между советским и буржуазным «лагерями», как утверждал Лысенко, а между разными научными школами советской биологии. Он также укорял Лысенко в том, что тот лишь за собой оставил право быть последователем великого русского селекционера Мичурина. В то же время Ю. А. Жданов дал понять, что его речь выражает лишь его собственную точку зрения[144].

19 декабря 2006, Ростов-на-Дону

[belkafoto.livejournal.com]

Ю́рий Андре́евич Жда́нов (20 августа 1919, Тверь — 19 декабря 2006, Ростов-на-Дону) — советский и российский учёный, ректор Ростовского государственного университета в 1957—1988 годах.

Принимал участие в политике государственного антисемитизма в поздние сталинские годы. Так, в октябре 1950 года Жданов в служебной записке на имя Суслова писал о ряде советских учёных, внёсших огромный вклад в развитие советской науки и техники, в частности, в развитие ракетно-ядерного оружия в СССР, следующее: «В некоторых отраслях науки сложились монопольные группы учёных, зажимающих развитие новых научных направлений и являющихся серьёзной помехой в деле выдвижения и роста молодых научных кадров. Так, например, среди теоретиков-физиков и физико-химиков сложилась монопольная группа: Ландау, Леонтович, Фрумкин, Гинзбург, Лившиц, Гринберг, Франк, Компанеец, Мейман и др. Все теоретические отделы физических и физико-химических институтов укомплектованы сторонниками этой группы, представителями еврейской национальности»[11].

[belkafoto.livejournal.com]

Поздно вечером 31 мая, в кабинете Сталина[146] состоялось заседание Политбюро, посвященное присуждению сталинских премий в области науки и изобретательства. Некоторые детали этого заседания нам известны благодаря записи в дневнике заместителя председателя Совета министров СССР В. А. Малышева, также присутствовавшего в кабинете Сталина. Сталин предварил формальную повестку дня некоторыми замечаниями по поводу Лысенко и доклада Ю. Жданова. Он не поддержал Жданова, заметив, что тот не имел права высказывать личные взгляды, так как «у нас в партии личных взглядов и личных точек зрения нет, а есть взгляды партии». Сталин также фактически взял под защиту Лысенко. Жданов, по словам Сталина, «поставил своей целью разгромить и уничтожить Лысенко», что неправильно. Развивая эту мысль, Сталин заявил:

«Нельзя забывать […], что Лысенко — это сегодня Мичурин в агротехнике. Нельзя забывать и того, что Лысенко был первым, кто поднял Мичурина как ученого. До этого противники Мичурина называли его замухрышкой, провинциальным чудаком, кустарем и т. д. Лысенко имеет недостатки и ошибки как ученый и человек, его надо критиковать, но ставить своей задачей уничтожить Лысенко как ученого — это значит лить воду на мельницу разных жебраков»[147].

[belkafoto.livejournal.com]

Положение Жданова-отца было куда более тяжелым. 5 июля года Лечебно-санаторное управление Кремля направило Сталину заключение о тяжелом состоянии здоровья Жданова и предложило срочно предоставить ему двухмесячный отпуск. Фактически медики сообщали Сталину, что Жданов находился в предынсультном состоянии. Сталин согласился дать запрашиваемый отпуск[155]. Вопреки утверждениям о том, что Жданов стал жертвой заговора, организованного либо Сталиным, либо его противниками в Политбюро, доказательств этого нет. На самом деле, Жданов, переживший благодаря Сталину немало стрессовых ситуаций, перенес два сердечных приступа и умер естественной смертью в августе 1948 года[156].

Хотя в 1945–1948 годах Сталин всегда держал своих соратников на коротком поводке, он воздерживался от радикальных мер. Ни один из членов Политбюро не был выведен из его состава, не говоря уже об аресте или казни. В своем отношении к коллегам Сталин не придерживался анархической и бесконтрольной линии, а, напротив, в самых напряженных ситуациях вел себя осмотрительно и пока не переступал критической черты, за которой начинались физические расправы, характерные для 1930-х годов. Помимо психологических факторов, которые трудно оценить адекватно, на действия Сталина, несомненно, влияли осознание преимуществ кадровой стабильности и важности административного опыта соратников. Вместе с тем готовность к компромиссам во имя «интересов дела» вступала в противоречие со сталинским стремлением к укреплению личной власти и ликвидации потенциальных угроз, исходящих от административной самостоятельности высших руководителей.

решали телефонным разговором

[belkafoto.livejournal.com]

Еще одним отличительным качеством военной системы власти были максимально упрощенные неформальные процедуры согласования решений. «Часто крупные вопросы мы решали телефонным разговором или указанием на совещании или на приеме министров (наркомов. — Авт.). Очень редко прибегали к письменным документам», — свидетельствовал А. И. Микоян[160]. Микоян напрямую связывал существование таких процедур с изменением характера отношений в руководстве страны: с укреплением позиций членов Политбюро и ростом лояльности Сталина к соратникам.

В последующие несколько месяцев, хотя и с огромным нарушением установленной периодичности, Политбюро действительно несколько раз собиралось в полном составе[162]. Однако затем оно перестало проводить официальные заседания вообще. После 4 мая 1946 года вплоть до конца 1952 года, когда на XIX съезде партии были образованы новые руководящие органы, в протоколах Политбюро зафиксированы всего четыре формальных заседания в полном составе и с определенной заранее повесткой дня — 2, 6 сентября 1946 года, 13 декабря 1947 года и 17 июня 1949 года[163]. Произошло это потому, что Сталин полностью вернулся к предвоенному алгоритму принятия решений, согласно которому делами Политбюро фактически занималась неформальная руководящая группа Политбюро

При отсутствии каких-либо официальных решений, мы можем только на основании косвенных данных (записей в журналах посещения кабинета Сталина) предполагать, что Каганович был принят в руководящую группу примерно через год после Вознесенского, по возвращении в Москву с Украины в декабре 1947 года[167], в результате чего «семерка» стала «восьмеркой», а Булганин пополнил ее в феврале 1948 года[168], превратив группу в «девятку». В последовавшие за этим годы, особенно на волне «ленинградского» дела, отсутствие уставных правил формирования руководящей правящей группы позволяло Сталину с неприличной легкостью включать в нее одних и изгонять других соратников.

[belkafoto.livejournal.com]

Правящая группа играла в жизни Сталина и определенную социальную роль. Весной 1944 года дочь Сталина Светлана вышла замуж. К выбору дочери Сталин относился неодобрительно. Светлана переехала из Кремля. Сталин все больше времени проводил на кунцевской даче, куда приглашал членов ближнего круга. В еще большей степени, чем в 1930-е годы, Сталин стал одиноким человеком, жаждавшим общения. Много времени вместе с соратниками он проводил в кинозале или в бесконечных застольях. Все более неформальные обстановка и стиль работы превратили руководящую группу, неофициальное правительство страны, в круг общения Сталина.

[belkafoto.livejournal.com]

В последний день пленума 1947 года Жданов объявил, что «в конце 1947 года или, во всяком случае, в 1948 году наверняка предстоит созыв очередного XIX съезда нашей партии». В связи с тем что «сроки созыва XIX съезда приближаются», Жданов предложил обновить и начать работу созданной еще в 1939 году комиссии по подготовке новой программы ВКП(б)[175]. В соответствии с партийным уставом съезды должны были собираться «не реже одного раза в три года». Однако последний на тот момент XVIII съезд созывался в 1939 году. Несмотря на заявленное в 1947 году намерение созвать очередной съезд не позже 1948 года, на самом деле он состоялся только в октябре 1952 года. Это был вызывающий факт, объяснение которому было трудно найти и который поэтому никогда официально не объяснялся. По каким-то причинам наилучшим для Сталина положением вещей было превращение Политбюро в неформальную руководящую группу, низведение роли ЦК до уровня редких голосований опросом и длительное отсутствие даже такого формального института как съезд. Конечно, такое отношение к уставным органам партии отражало реальное их значение. Однако оно, несомненно, нарушало те принципы внешней демонстрации «законности и порядка», которым во многих других случаях Сталин следовал вполне твердо.

19 марта 1946 года при формировании нового состава правительства СССР СНК был переименован в Совет министров. Новое наименование в трактовке Сталина отражало тот факт, что советская власть, пройдя тягчайшее испытание войной, отныне могла считаться полностью и бесповоротно утвердившейся. «Народный комиссар, или вообще комиссар, — заявил Сталин на пленуме ЦК ВКП(б) 14 марта 1946 года, одобрившем это преобразование, — отражает период неустоявшегося строя, период гражданской войны, период революционной ломки и прочее, и прочее. Этот период прошел. Война показала, что наш общественный строй очень крепко сидит, и нечего выдумывать названия такого, которое соответствует периоду неустоявшемуся, и общественному строю, который еще не устоялся, не вошел в быт, коль скоро наш общественный строй вошел в быт и стал плотью и кровью. Уместно перейти от названия — народный комиссар к названию — министр»[176].

[belkafoto.livejournal.com]

Спустя три недели после принятия февральского постановления 1947 года Сталин также отказался и от поста министра Вооруженных сил. Стоявшие за этим доводы он объяснил 26 февраля 1947 года на пленуме ЦК: «У меня небольшое заявление насчет себя. Я очень перегружен работой, особенно после войны особо пришлось войти вглубь работы по гражданской части, и я бы просил, чтобы Пленум не возражал против того, чтобы я был освобожден от обязанностей министра Вооруженных сил. Меня мог бы с успехом заменить товарищ Булганин — мой первый заместитель. Очень перегружен я. Товарищи, я прошу не возражать. К тому же и возраст сказывается»[193]. Ссылки на возраст и перегруженность не были игрой. Н. В. Новиков, посол СССР в США, участвовавший во встрече Сталина с госсекретарем США Дж. Маршаллом 15 апреля 1947 года, вспоминал, каким он увидел Сталина на этот раз:

«Это был не тот собранный, нимало не угнетенный возрастом руководитель партии и страны, которого я видел в апреле 1941 года, накануне нападения Германии на Югославию. И не тот Сталин, с которым я неоднократно встречался в военные 40-е годы. 15 апреля 1947 года я видел перед собой пожилого, очень пожилого, усталого человека, который, видимо, с большой натугой несет на себе тяжкое бремя величайшей ответственности»[194].

Но какими бы не были причины неучастия Сталина в работе Бюро Совета министров, этот факт имел важные последствия. Руководящая группа Политбюро, наследники Сталина, приучались к коллективной работе без вождя. Зафиксировав зарождение этой тенденции во второй половине 1940-х годов, в следующих главах мы вернемся к рассмотрению ее развития в начале 1950-х годов, накануне смерти Сталина.

[belkafoto.livejournal.com]

Наблюдательный М. Джилас, один из руководителей новой коммунистической Югославии, посетивший несколько дачных собраний у Сталина, охарактеризовал их так:

«На этих ужинах в неофициальной обстановке приобретала свой подлинный облик значительная часть советской политики […] На этих ужинах советские руководители были наиболее близки между собой, наиболее интимны. Каждый рассказывал о новостях своего сектора, о сегодняшних встречах, о своих планах на будущее […] Неопытный посетитель не заметил бы почти никакой разницы между Сталиным и остальными. Но она была: к его мнению внимательно прислушивались, никто с ним не спорил слишком упрямо — все несколько походило на патриархальную семью с жестким хозяином, выходок которого челядь всегда побаивалась «[195].

[belkafoto.livejournal.com]

Особенно ревностно Сталин относился к своему праву кот роля над репрессивными и квазисудебными органами. Особый интерес представляло Министерство государственной безопасности, руководство которого (и министр и следственная часть по особо важным делам) было подотчетно Сталину напрямую. Стремление Сталина поддерживать и укреплять такой порядок, в том числе за счет назначения руководителями МГБ лиц, преданных ему лично и мало связанных с другими членами Политбюро, в полной мере проявилось в 1946 году при снятии В. Н. Меркулова и назначении министров госбезопасности В. С. Абакумова[200]. Используя органы госбезопасности против членов Политбюро (например, в «деле авиаторов», направленном против Маленкова), Сталин провоцировал неприязненные, даже враждебные отношения руководства МГБ и членов руководящей группы Политбюро. Февральским постановлением 1947 года Сталин зафиксировал свой приоритет в контроле над МГБ, передав это министерство под юрисдикцию Политбюро. Это было сделано во изменение постановления от 28 марта 1946 года о распределении обязанностей между председателем Совмина и его заместителями, согласно которому наблюдение за работой МГБ поручалось Берии[201]. Отстранив Берию от надзора за МГБ, Сталин, судя по всему, столкнулся с необходимостью назначения нового куратора, решающего мелкие повседневные вопросы работы МГБ. Сам Сталин заниматься такими вопросами не собирался.

Выход был найден в том, что 17 сентября 1947 года наблюдение за органами госбезопасности поручили секретарю ЦК, начальнику Управления кадров ЦК А. А. Кузнецову[202]. Этот выбор, несомненно, был обусловлен тем, что Кузнецов входил в группу Жданова, соперничавшую с многолетним руководителем и шефом органов госбезопасности Берией. Несмотря на то, что Абакумов согласовывал все принципиальные вопросы напрямую со Сталиным, в то время как Кузнецов занимался рутинной работой, Сталин крайне ревниво и с подозрением следил за вторжениями в его вотчину.

Показательным в этом отношении был скандал, вспыхнувший в начале 1948 года. Чтобы продемонстрировать свою бдительность, Абакумов в рамках общей кампании, прокатившейся по всем министерствам и ведомствам, решил устроить суд чести над двумя работниками МГБ. Этот вопрос Абакумов согласовал с Кузнецовым. Такое согласование было вполне логичным, так как Кузнецов не только официально курировал МГБ, но и руководил кадровой работой в ЦК. Однако Сталин усмотрел в этом факте (неясно, на самом деле или в воспитательных целях) превышение полномочий со стороны Абакумов и Кузнецова. 15 марта 1948 года Политбюро приняло специальное постановление, осуждающее Абакумова за организацию суда чести «без ведома и согласия Политбюро». Кузнецову было указано, что он поступил неправильно, дав «единоличное согласие на организацию суда чести». Наряду с взысканиями Абакумову и Кузнецову, постановление запрещало «впредь министрам организовы

[belkafoto.livejournal.com]

Самым очевидным примером отрицательного воздействия политики диктатора на гибкость и эффективность системы было ужесточение политического контроля. И до войны, и в послевоенный период Сталин никогда не умел соблюсти ту меру «закручивания гаек», за пределами которой наступали последствия объективно вредящие самой диктатуре. Очередным таким шагом было, например, принятие закона о гостайне 8 июня 1947 года. Этот закон был результатом втягивания в холодную войну, в которой обе стороны конфликта усиливали меры безопасности и ужесточали доступ к информации. Однако с советской стороны этот курс, как часто бывало, вышел за рамки разумного. В связи с принятием закона началось составление нового перечня информации, считающейся секретной. Составление перечня оказалось нелегкой задачей. Учитывая настоятельность пожеланий Сталина, Совмин был вынужден постановлением от 1 марта 1948 года запретить доступ практически ко всей информации, затрагивавшей государственные интересы. Кампания усиления секретности неизбежно вылилась в административный кошмар. Совмин провел ряд закрытых совещаний по вопросу об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну[206]. Секретный отдел Совмина увеличился с ноября 1948 года до начала 1949 года с 204 до 347 сотрудников. Это было связано с необходимостью обработки резко возросшего количества секретных документов: 188 500 входящих и 173 500 исходящих за первые десять месяцев 1948 года по сравнению с 98 300 и 122 000 за аналогичный период 1947 года[207]. Распространение постановления также было головной болью.