приличной девушки на ночь

[arbeka]

приличной девушки

((кАнечно, можно пожужжать о том, что такое "приличная девушка". Можно заявить, что и сейчас за 100 баксов - не в Штатах - что-то отыщется.
Можно настаивать, что днем приличную деву легче разглядеть...
Но кто бы спорил, что конец 1930х и 1975 (время написания этой фразы) - это совсем другие времена.))
....................
"Никто уже не помнит, что сто долларов в конце тридцатых годов были большим куском хлеба, потому что теперь — вы знаете — за эти деньги не найти даже приличной девушки на ночь."

https://e-libra.ru/read/395326-memuary.html

Comments

«Нужна помощь»

[belkafoto.livejournal.com]

Городки были примитивными, мы — невинными, и в приграничной кантине мы встретили — скажем, открыли для себя, что маленький божок, похожий на толстенькую куклу Кьюпи, обладает иногда хищной натурой, и, отправившись обратно на север по «камино» очень и очень реальной, мы уже не были так очарованы мексиканскими кантонами и их посетителями. На самом деле нам уже нечем было заплатить за ночлег, но спать можно было и на вполне удобных полях под многочисленными звездами.

А потом в каньоне вблизи Лагуна-Бич — симпатичном в те дни городке — мы проезжали мимо куриного ранчо, на воротах которого висела табличка с надписью «Нужна помощь». И так как нам тоже нужна была помощь, мы свернули на грязную дорогу и представились местным ранчерос, пожилой паре, пожелавшей кому-нибудь доверить уход за своими птичками на пару месяцев, пока они где-то там будут отдыхать.

[belkafoto.livejournal.com]

Моему другу каким-то — даже законным — образом удалось достать старый побитый фордик, и к вечеру того дня, когда разразилось несчастье, он покинул поле боя, и я остался один с зачумленными птицами, почти завидуя их участи. Наступил, по-моему, самый долгий период голода в моей жизни. Я жил без всякой пищи дней десять, если не считать за пищу остатки сухого гороха и авокадо, которые я время от времени воровал из рощицы в каньоне. Я довольствовался этим скудным рационом, потому что курицы, героически выжившие, но больные, явно не годились ни для сковородки, ни для кастрюли, а я сам был охвачен какой-то странной апатией, которая не давала мне удрать с этого ранчо — впрочем, у меня не было ни гривенника, ни почты, чтобы отправить послание о помощи — если бы мне даже пришла в голову такая сумасшедшая идея.

[belkafoto.livejournal.com]

Я открыл, однако, что через три дня такого существования голод перестает чувствоваться. Желудок сжимается, голодные спазмы прекращаются — и Бог или не знаю кто — невидимо нисходят на тебя, и безболезненно накачивают тебя успокоительным, так что ты обнаруживаешь, что живешь в некоем любопытном, абсолютно необъяснимом состоянии полного покоя, и это состояние идеально для медитации прошлого, настоящего и будущего, именно в этой последовательности.

После двух недель такого состояния, находясь почти все время в горизонтальном положении, я услышал чихание мотора драндулета моего друга, и он вошел, улыбаясь во весь рот, как будто отсутствовал минут десять.

Во время отсутствия он играл на своем кларнете в каком-то ночном заведении возле Лос-Анджелеса, получил плату за неделю, и этой суммы хватило, чтобы нам обоим отправиться в горы Сан-Бернардино на время, необходимое, чтобы прийти в себя после наших тяжких испытаний.

[belkafoto.livejournal.com]

Сент-Луис — не самый большой город в мире, и тот факт, что Рокфеллеры вложили тысячу долларов в мой писательский талант — а наличие его еще надо было доказать в то время и некоторое время спустя тоже — вызвал в городе значительный интерес. Все три городские газеты пригласили меня к себе на интервью по поводу этого гранта.

Нас никогда особенно не замечали в этом чопорном Сент-Луисе; более того, я и моя сестра Роза были очень одиноки здесь в детстве и в юности. К тому же, хотя мой отец заслужил себе репутацию большой шишки в Международной обувной компании, ему незадолго до получения мною гранта Рокфеллеров крупно не повезло во время одной игры в покер в Джефферсон-отеле, растянувшейся на всю ночь — об этом публично не высказывались, но ходило много слухов. Кто-то из партнеров по покеру назвал отца «сукиным сыном», и мой папочка, достойный потомок почтенных предков из Восточного Теннесси, врезал этому выродку так, что тот свалился на пол, но потом вскочил и откусил у отца ухо, по крайней мере почти всю внешнюю его часть, так что Си-Си[6] отвезли в больницу на пластическую операцию. Хрящ для пересадки взяли из его ребер, а кожу — с зада, и откушенную часть уха не пришили тщательно на место, а скорее кое-как приляпали. Слухи об этом инциденте принесли семейству некоторую — дурную — славу как в Сент-Луисе, так и по всему округу, тень от нее легла и на меня, когда я получил фант от Рокфеллеров, и думаю, что именно с тех пор возник как публичный, так и личный интерес ко взлетам и падениям нашей удачи…

[belkafoto.livejournal.com]

я — жертва трудного отрочества. Трудности начались еще до него: они коренились в моем детстве.

Первые восемь лет моего детства в штате Миссисипи были самыми счастливыми и невинными в жизни, это была благословенная домашняя жизнь, обеспеченная моими любимыми бабушкой и дедушкой Дейкин — мы жили с ними. И благодаря самобытному и чудному наполовину воображаемому миру, в котором существовали моя сестра и наша прекрасная черная нянька Оззи — отдельному, почти никому, кроме нас, не видимому каббалистическому кружку на троих.

Этот мир, это зачарованное время закончились внезапным переездом семьи в Сент-Луис. Для меня этому переезду предшествовала болезнь — доктор маленького миссисипского городка определил ее как дифтерию с осложнениями. Она продолжалась целый год, едва не закончилась фатально и переменила мою природу так же сильно, как и мое здоровье. До нее я был мальчишка здоровый, агрессивный, почти хулиган. Во время болезни я научился играть сам с собой в игры, которые сам и изобретал.

[belkafoto.livejournal.com]

Вопрос, который мне чаще всего задают разнообразные интервьюеры и ведущие ток-шоу: «Почему вас зовут Теннесси, если вы родились в Миссисипи?» Оправдание моего профессионального псевдонима — слабость южан влезать на свое фамильное древо — не обошла стороной и меня.

[belkafoto.livejournal.com]

Мой отец, Корнелиус Коффин Уильямс, вырос практически без смягчающего влияния матери, так как красавица Изабелла Коффин Уильямс умерла от чахотки в возрасте двадцати восьми лет. Поэтому у него развился характер грубый и черствый. Его не смягчила и военная академия в Беллбакле, где большую часть времени он провел на гауптвахте за нарушения правил; кормили его там исключительно репой — растением, которое никогда больше не появлялось на нашем семейном столе. Поизучав год или два право в Университете штата Теннесси, он стал младшим лейтенантом во время испано-американской войны, подхватил там тиф и потерял все свои волосы. Мать утверждала, что он продолжал быть красивым до тех пор, пока не начал пить. Но те времена, когда он воздерживался от питья и хорошо выглядел, я не застал.

Пьянство, однако, не мешало миссисипскому коммивояжеру. После краткой карьеры в телефонном бизнесе он стал торговать обувью и познал популярность и успех в этой странствующей профессии, привившей ему вкус к покеру и женщинам легкого поведения — еще одному источнику страданий моей матери.

[belkafoto.livejournal.com]

Я не знаю, почему мы переехали с Вестминстер-плейс на Саут-тейлор, дом 5, может быть, потому что в квартире на Саут-тейлор было больше солнца (моя мать оправлялась от «пятна в легких»). Как бы то ни было, это был шаг вниз по социальной лестнице — о чем мы никогда не задумывались в Миссисипи; все наши прежние друзья полностью отвернулись от нас — Сент-Луис такой город, где место жительства имеет сугубо важное значение. Как и то, посещаешь ли ты частную школу, являешься ли членом загородного клуба или чего-нибудь равного ему по престижу, учишься ли танцам у Малера и владеешь ли машиной престижной марки.

новый электрический автомобиль

[belkafoto.livejournal.com]

Однажды я услышал детский крик на одной из аллей этого парка. Какие-то юные сорванцы по неизвестной причине швыряли камни в пухленькую маленькую девочку. Я бросился на защиту; мы бежали до ее дома, до самого чердака. Так началась моя самая близкая детская дружба, переросшая в романтическую привязанность.

Мне тогда было одиннадцать, Хейзл — девять. Теперь мы проводили все дни у них на чердаке. Обладая развитым воображением, мы изобретали разные игры, но главным развлечением, насколько я помню, было иллюстрирование историй, которые мы сами придумывали. Хейзл рисовала лучше, чем я, а я лучше сочинял истории.

Старая миссис Крамер, бабушка Хейзл, занимала активное и заметное место в общественной жизни Сент-Луиса. Она была членом Женского Клуба, водила блестящий новый электрический автомобиль и была чрезвычайно «стильной».

[belkafoto.livejournal.com]

Рыжеволосой, с большими живыми карими глазами, с полупрозрачной кожей, Хейзл обладала чрезвычайно красивыми ногами и не по годам развитой грудью: она была склонна к полноте, как и ее мать (которая походила на шарик), но при этом довольно высока. Когда мне исполнилось шестнадцать, а ей четырнадцать, мы были примерно одного роста, и у нее стала развиваться привычка немного сутулиться, когда мы шли куда-нибудь рядом, чтобы не смущать меня несоответствием роста.

Могу честно сказать, несмотря на гомосексуальную жизнь, которую я начал вести через несколько лет: вне моей семьи она была моей самой большой любовью.

[belkafoto.livejournal.com]

В юности, в возрасте шестнадцати лет, когда мы жили в Сент-Луисе, в моей жизни произошло несколько важных событий. Именно на шестнадцатом году я написал «Месть Нитокрис », вышла моя первая публикация в журнале, и журнал этот назывался «Фантастические сказки». Рассказ мой не был опубликован до июня 1928 года. В этот год мой дед Дейкин взял меня с собой в путешествие по Европе с большой группой леди — членов епископальной церкви из дельты Миссисипи, но об этом — позже. И на том же шестнадцатом году возникли мои глубокие нервные проблемы, которые вполне могли бы превратиться в кризис, столь же расшатывающий здоровье, как тот, что лишил разума мою сестру, когда ей перевалило за двадцать.

То́мас Лани́р Уи́льямс III

[belkafoto.livejournal.com]

То́мас Лани́р Уи́льямс III (англ. Thomas Lanier Williams III; 26 марта 1911 – 25 февраля 1983), известный под псевдонимом Те́ннесси Уи́льямс (англ. Tennessee Williams), — американский драматург. Лауреат Пулитцеровской премии.

Томас Ланир Уильямс III родился в Колумбусе (Миссисипи). Среди его предков — англичане, валлийцы и гугеноты. Его дедушка по материнской линии, преподобный Уолтер Дэйкин, был священником местной епископальной церкви; бабушка, Роуз О. Дэйкин, была учительницей музыки. Отец Томаса, Корнелиус Коффин (Си-Си) Уильямс, сильно пьющий разъездной торговец обувью, редко бывал дома. Мать, Эдвина (урожд. Дэйкин), являлась образцом «южной красавицы» со склонностью к снобизму, неврозам и истерии. Вскоре после рождения Томаса его деда направили в приход в Кларксдейле (Миссисипи); там, в доме приходского священника, прошло детство будущего писателя.

ей сделали лоботомию

[belkafoto.livejournal.com]

Всю жизнь Уильямс оставался близок своей сестре Роуз, которой в молодости диагностировали шизофрению. В 1943, когда её состояние стало критическим, ей сделали лоботомию. Операция оказала губительное влияние на Роуз, и оставшуюся жизнь она провела в специальных учреждениях. Как только позволили финансы, Уильямс устроил Роуз в частную клинику к северу от Нью-Йорка, где впоследствии часто навещал её. Он предоставил ей процент от доходов за свои самые успешные пьесы, шедший на оплату её содержания в клинике. Возможно, разрушительный эффект болезни Роуз стал одной из причин алкоголизма Уильямса и его зависимости от различных комбинаций амфетаминов и барбитуратов.

[belkafoto.livejournal.com]

В конце 1930-х Уильямс принял свою гомосексуальность. В Нью-Йорке он примкнул к социальному кружку геев, в котором состояли его близкий друг писатель Дональд Уиндем и его тогдашний партнёр Фред Мелтон. Летом 1940 Уильямс завязал отношения с Кипом Кирнаном (1918—1944), молодым канадским танцором, с которым познакомился в Провинстауне. Уход Кирнана ради женитьбы на женщине поверг Уильямса в смятение; ещё более тяжёлый удар последовал со смертью Кирнана в возрасте 26 лет. Эти отношения легли в основу поздней пьесы «Что-то смутно, что-то ясно».

В 1945 в Таосе Уильямс познакомился с мексиканцем Панчо Родригес-и-Гонсалесом, служащим отеля. Их любовные отношения омрачались склонностью Родригеса к вспышкам ревности и выпивке. Уже в феврале 1946 Родригес переехал к Уильямсу в его новоорлеанскую квартиру. Они жили вместе, путешествовали. В конце 1947 Уильямс прекратил отношения, однако они остались друзьями и поддерживали контакт друг с другом до конца 1970-х.

Весну и лето 1948 Уильямс провёл в Риме в компании итальянского подростка, в «Мемуарах» именуемого Рафаэлло, которому затем в течение нескольких лет оказывал материальную помощь (эта ситуация легла в основу первого романа Уильямса «Римская весна миссис Стоун»).

По возвращении в Нью-Йорк Уильямс познакомился с Фрэнком Мерло (1922—1963), актёром сицилийского происхождения, служившим на флоте во время Второй мировой войны. Их романтические отношения продлились 14 лет, пока им не положили конец измены и наркозависимость с обеих сторон. Мерло взял на себя большую часть бытовых забот и стал личным секретарём Уильямса, уравновешивая его частые приступы депрессии и страх того, что он впадёт в безумие, подобно Роуз. Годы, проведённые с Мерло в квартире на Манхэттене и в скромном доме в Ки-Уэсте, стали для Уильямса самыми счастливыми и продуктивными. Вскоре после их разрыва у Мерло диагностировали неоперабельный рак лёгких; Уильямс вернулся и заботился о нём до его смерти 21 сентября 1963.

[belkafoto.livejournal.com]

Где-то в возрасте, который называют пубертатным, я впервые осознал, что испытываю сексуальное влечение к Хейзл. Произошло это в кинотеатре «Уэст-Энд-лирик» на бульваре Делмар. Я сидел с ней рядом, и когда началось кино, внезапно осознал, что у нее голые плечи, мне захотелось коснуться их, и я почувствовал возбуждение.

В другой раз мы летней ночью ехали на машине вдоль «аллеи влюбленных» в Форест-парке с миссис Флоренс и одной ее не самой скромной подругой, когда свет фар зеленого «Паккарда» Хейзл выхватил из темноты молодую парочку, слившуюся в очень долгом и страстном поцелуе, и подруга расхохоталась и сказала: «Спорю, что он засунул ей в глотку не меньше метра своего языка!»

Эта леди накануне лета частенько развлекались, катаясь на машине по парку вдоль «аллеи влюбленных» и останавливаясь на вершине Холма Искусств, где молодые парочки любили обмениваться более чем крепкими объятиями.

Нам было весело, мне — оттого, что я был этим шокирован.

Как-то вечером я пригласил Хейзл покататься на речном пароходике — на ней было бледно-зеленое шифоновое вечернее платье без рукавов, мы поднялись на темную верхнюю палубу, я положил свою руку на эти соблазнительные плечи — и «кончил» в свои белые фланелевые брюки.

Как мне было стыдно! Никто из нас «не заметил» этого мокрого пятна на моих брюках, но Хейзл сказала: «Давай останемся и погуляем здесь, танцы нам сейчас совсем ни к чему…»

[belkafoto.livejournal.com]

Снова ловлю себя на том, что перепрыгиваю к тем временам, когда мне было шестнадцать и дедушка повез меня в Европу, где произошел один удивительный эпизод.

Дедушка взял на себя все расходы по моему путешествию. Но отец дал мне сто долларов на карманные расходы. (Их вытащил у меня карманник в Париже — на Эйфелевой башне.)

[belkafoto.livejournal.com]

Учительница танцев была юной леди лет двадцати семи, и она получала большое удовольствие, открыто флиртуя с неким Кэптеном Де Во из нашей группы. Помню один таинственный ночной разговор. То есть, таинственным он был для меня, таинственным и тревожащим, и я помню его с необыкновенной ясностью.

Кэптену Де Во не нравилось, что я так много времени провожу с учительницей танцев. Однажды вечером мы все трое сидели за небольшим столиком в баре, дело было где-то ближе к концу путешествия, Кэптен посмотрел на меня и спросил у учительницы танцев: «Ты знаешь, что его ждет впереди?»

Она ответила: «В семнадцать ни в чем нельзя быть уверенным».

Вам, конечно, понятно, о чем они говорили, но в то время я был озадачен — по крайней мере, мне так казалось.

[belkafoto.livejournal.com]

Мы приближаемся к началу самого ужасного, чуть не доведшего меня до сумасшествия, кризиса, случившегося со мной в те молодые годы. Боюсь, что охватить его полностью будет трудно.

Он начался, когда я один шел по бульвару в Париже. Я попытаюсь описать его, потому что он сыграл большую роль в моем психологическом состоянии. Внезапно мне стало ясно, что процесс мышления является ужасно сложной тайной человеческой жизни.

Я почувствовал, что иду все быстрее и быстрее, пытаясь опередить эту идею. Она уже превратилась в фобию. Я шел все быстрее, уже начал потеть, сердце тоже ускорялось и ускорялось, и к тому времени, когда я подошел к отелю «Рошамбо», где жила наша группа, я превратился в дрожащую, насквозь пропотевшую развалину.

Целый месяц нашего путешествия был наполнен для меня этой фобией процесса мышления, фобия росла и росла, и я был уже на волоске от полного сумасшествия.

Мы отправились на прекрасную экскурсию вниз по извилистому Рейну, от городка где-то в Северной Пруссии до Кельна.

По обеим сторонам нашего речного кораблика с открытыми палубами проплывали лесистые холмы, на многих из которых стояли средневековые замки с башнями.

Я замечал все это, хотя буквально сходил с ума.

Главной туристской достопримечательностью Кельна был древний собор — самый красивый собор из всех виденных в моей жизни. Он, конечно, был готическим и очень изящным и лиричным для прусского собора.

Моя фобия процесса мышления достигла своего пика.

Мы вошли в собор, затопленный прекрасным цветным светом, льющимся через большие витражные окна.

Задыхаясь от ужаса, я преклонил колени для молитвы.

Я стоял на коленях и молился, когда вся группа уже ушла.

А потом случилось нечто таинственное.

Позвольте мне сказать, что я не предрасположен верить в чудеса или в приметы. Но то, что случилось, было чудом, причем религиозной природы, и уверяю вас, я не претендую на святость, рассказывая вам о нем. Мне показалось, что невесомая рука коснулась моей головы, и в то же мгновение фобия отлетела легко, как снежинка, хотя давила она на мою голову с огромной тяжестью чугунной плиты.

В семнадцать лет у меня не было сомнений, что моей головы коснулась и изгнала из нее фобию, чуть не доведшую меня до сумасшествия, рука Господа нашего Иисуса Христа.

Дедушка ужасно испугался, когда я исчез из поля его зрения и выяснилось, что никто из нашей группы достойных леди меня не видел. Он никогда не ругался, даже не повышал голоса, но когда я пришел, он сказал: «Боже, как мы были напуганы, Том, когда вернулись в автобус, а тебя нет. Одна леди сказала, что ты ушел из собора и мы найдем тебя в отеле».

Целую неделю после этого я чувствовал себя просто великолепно, и только тогда начал получать удовольствие от первого своего путешествия по Европе.

[belkafoto.livejournal.com]

Вернувшись из Европы, я еще год должен был ходить в школу университетского городка Сент-Луиса. Жизнь стала немного легче, чем раньше. Прежде всего помогла школьная газета — по просьбе преподавателя английского, попросившего меня рассказать о моих путешествиях по Европе, я написал серию статеек, ни одна из которых не упоминала ни чудеса в Кельне и Амстердаме, ни сам кризис; тем не менее, это позволило мне занять определенное положение среди сотоварищей — не только как самого робкого в школе, но и как единственного, кто путешествовал за границей.

Я по-прежнему не мог громко говорить в классе. И учителя перестали спрашивать меня, потому что если меня спрашивали, я мог издавать только едва слышные звуки — горло буквально деревенело от панического страха.

А что касается той самой фобии, фобии пугающей природы мозговой деятельности, то она больше никогда не возникала.

Позвольте привести вам еще одну откровенную правду. Я никогда не сомневался в существовании Бога

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мне надо было отправляться в колледж в начале осени 1929 года, внезапно выяснилось, что денег на обучение нет; если бы ни бабушка, в нужный момент явившаяся с тысячей долларов, я бы не поехал. Этот был один из многих случаев в моей жизни, когда бабушка и дедушка Дейкины вносили спокойствие и порядок в мое обычно хаотическое состояние и брали на себя ответственность за завершение мною каких-нибудь дел, чаще всего — счастливой атмосферой, которую они способны были создавать, а иногда — волшебной способностью оказывать финансовую помощь из своих скромных источников.

Я уехал в Университет штата Миссури, в очаровательный городок Колумбия.

Когда студенческие братства набирали новых членов, я не участвовал, потому что не мог себе представить, что какое-нибудь братство захочет меня принять.

Это очень разочаровывало моего отца, который в годы обучения в университете штата Теннесси был членом Пи Каппа Альфа[10], и он вознамерился как-нибудь при случае навести в этом деле порядок.

Миссис Эдвина сопровождала меня в Колумбию; ее совершенно не трогало, что я не собираюсь вступать ни в какое братство. Первую ночь мы провели в отеле, а на следующий день она подобрала мне подходящий, с ее точки зрения, пансион. Пансион был разделен по половому признаку — в нем было два здания, их владелицей была весьма живая, средних лет, хозяйка, вдова, разъезжавшая на ярко-красном «Бьюике» с открытым верхом.

Мальчики и девочки встречались только за едой. Там было пианино, две или три девушки умели играть, и слушать их доставляло мне удовольствие.

Забыл упомянуть, что в первый вечер в Колумбии, у почтовой стойки отеля, я написал письмо Хейзл, которая поступила в университет штата Висконсин, и сделал ей предложение. Через неделю пришел доброжелательный, но отрицательный ответ, объясняющий, что мы еще слишком молоды, чтобы думать о подобных вещах…

[belkafoto.livejournal.com]

Я жил в одной комнате с молодым лунатиком. Однажды ночью он встал с постели, пересек комнату, подошел к моей кровати и лег со мной. Я помню его долговязым деревенским мальчишкой, белобрысым, по-юношески слегка прыщеватым, но не отталкивающим.

Естественно, когда он заполз ко мне в постель, я закричал. Он что-то пробормотал и заковылял обратно к своей кровати в другом углу комнаты.

Еще одно признание комической природы.

Несколько ночей подряд я ждал, что эти проявления лунатизма повторятся, и надеялся, что они поведут его в том же направлении.

Но тогда это случилось всего один раз.

Однажды вечером, перед тем, как он должен был вернуться в нашу комнату, я вынул пару креплений из его койки таким образом, что она должна была упасть, как только он попытается лечь.

Наверное, я был психически не совсем здоров в те дни. Во всяком случае, койка на самом деле рухнула, когда он лег. Он, однако, быстро и тихо собрал ее, бросив на меня несколько загадочных взглядов.

[belkafoto.livejournal.com]

Я прожил в пансионе примерно месяц, когда меня посетили не то трое, не то четверо очень хорошо одетых и представительных молодых мужчин из братства Альфа Тау Омега.

По всей видимости, их визит явился следствием вмешательства отца. У него в университете штата Теннесси была пара молодых сколько-то-там-юродных кузенов, по фамилии Мерривезер, влиятельных членов АТО. Они написали в отделение местного братства, Гамма Ро, что сын одного из руководителей Международной обувной компании «прячется» в пансионе, и что это недопустимо, поскольку он является прямым потомком Уильямсов и Зевьеров из Восточного Теннесси, публикующимся писателем и путешественником.

Один из членов братства изложил все это с чрезвычайно выразительной и почти естественной теплотой; он настаивал, что я должен немедленно переселиться к нему в дом братства и увидеть, наконец, насколько это лучше, чем «унылый» пансион.

Сейчас, конечно, я бы сразу раскусил этого «брата», которого я буду называть Мелмотом, и понял бы, кем он окажется.

Голубым, как его глаза…

Но тогда он поразил меня исключительным благородством и шармом.

[belkafoto.livejournal.com]

Раз в неделю, в полночь, происходило действо под названием «суд кенгуру». На этом суде, проводимом с необыкновенной торжественностью, нарушения каждого правила зачитывались вслух для всех собравшихся и отмерялись ударами веслом. Удары были в одних случаях легкими, в других — весьма тяжелыми.

В моем случае они были почти убийственными.

Один из братьев стоял, держа наперевес весло, в конце длинной комнаты. От наказуемого требовалось наклониться, подставив брату с веслом зад и покрепче держать свои яйца, если он не хотел, чтобы наказание включало еще и кастрацию.

Мне частенько назначали максимальное число — десять ударов. И наносились они иногда с такой силой, что я потом едва мог взобраться на второй этаж в свою постель…

В чем заключались мои нарушения?

Они были многочисленными и разнообразными. Практически — неисчислимыми.

[belkafoto.livejournal.com]

Дух анархии вселился в меня. Частично — из-за ностальгии по старому доброму пансиону. Частично — из-за скудости ежемесячного содержания от моего отца. У меня в те дни практически никогда не было рубашек, а на ужин в доме братства полагалось являться в чистой рубашке и в пиджаке.

Колокольчик на ужин звонил в шесть, и я никогда не был готов к нему. Голодным я был, но звонок всегда застигал меня врасплох.

Я ждал, пока все остальные ребята с этажа спустятся в обеденный зал, который находился в подвале. Тогда я прокрадывался в чью-нибудь комнату, надевал его белую рубашку, а потом тайком возвращал, когда ужин заканчивался.

Я был не слишком умен, и меня быстро разоблачили.

Тогда — а это на самой деле страшное признание — я стал подписывать «подложные чеки». Когда у меня были «мороженые свидания», как мы называли дневные свидания, и не оказывалось денег расплатиться по счету в кафе, я выписывал чек на банк, в котором у меня никогда не было никаких счетов. Эти фальшивые чеки вывешивались рядом с кассиром.

Что происходило в тот год в моей голове?

Ничего, что сейчас можно было бы вспомнить.

[belkafoto.livejournal.com]

Примерно раз в месяц братство устраивало танцы, и каждому члену выдавался список девушек, членов женских обществ, допускаемых в братство по этому великому случаю. А я всегда игнорировал этот список и приводил то девушку, не бывшую членом никакого женского общества, то девушку из неприемлемого общества, вроде Фи Мю или Альфа Дельта Пи, что весьма оскорбительно расшифровывалось — по секрету — как «А давай потрахаемся».

Одну девушку из Альфа Дельта Пи я приглашал особенно часто. Эта девушка была нимфоманкой до болезненности — и очень, очень красивой. У нее было только одно выходное платье из переливающегося темно-коричневого атласа, оно не вмещало ее груди и не делало тайны из ее чувственного зада.

Хотя ее присутствие на танцах рассматривалось как нарушение общественного порядка, по ходу вечера братья начинали отбивать ее у меня все чаще и чаще, пока она не начинала двигаться по танцевальной площадке шатаясь, как Типпи Смит из дома Тета или как королева общества Каппа Каппа Гамма, имя которой я забыл.

После полуночи мои коллеги отбивали ее у меня уже полностью, и каждый из них затанцовывал с нею в маленькое темное помещение библиотеки, и что там происходило, я не могу сказать с точностью, но легко могу предположить. Ей доставалось то, что тогда называли «трах всухую».

Мои собственные интимные контакты с этой девушкой не были столь далеко заходящими: однажды, в машине, я подержался за одну из ее грудей, и у нее случился почти эпилептический спазм.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне кажется, что работали мы с моим голубым партнером около двух недель. Но после того, как нас обоих попросили с работы, парень из Талсы остался в Сент-Луисе. Однажды вечером мы должны были отправиться с ним на двойное свидание — с Хейзл и ее подругой Люси. Меня удивило, что этот парень из Талсы не проявил ни малейшего интереса к свиданию с девушками; он сказал: «Может, веселее будет прошвырнуться по барам?» Я никогда еще ни в каких «барах» не был, он не уточнил, какие бары имел в виду, а я действительно не знал, даже не подозревал об их существовании.

Собрав свои небольшие комиссионные от подписчиков журнала, мы на открытой крыше двухэтажного автобуса поехали к Хейзл. Мне показалось, что от ночного воздуха мой партнер на радостях сдурел. Он все время повторял имя «Люси» и все время радостно выл высоким голосом. В вое слышна была истерическая нота.

Мне кажется, Хейзл в те годы была куда мудрее меня в делах секса. Впустив нас в резиденцию Крамеров, она посмотрела на оклахомца с налетом ужаса в больших карих глазах. На протяжении всего вечера он щебетал, как птичка, делая особое ударение на имени «Люси»[11]. Могу побиться об заклад, что на танцах в нашем братстве Люси не пользовалась бы успехом: она выглядела похожей на то, что означало ее имя. Она была высокой, угловатой, «люсиноватой». Но поведение моего партнера действительно выходило за всякие рамки, и наше двойное свидание закончилось на весьма двусмысленной ноте. Хейзл просто отделалась от нас, чего никогда не было за долгие годы наших отношений.

Когда я сказал, что Хейзл, вероятно, была куда мудрее меня в делах секса, я не уверен, что именно я имел в виду. Потому что те пять или шесть лет, что у нас была любовь, любовь эта была совершенно «чистой». Теперь этому никто не поверит, но Хейзл позволяла мне целовать ее в губы только два раза в году — на Рождество и на ее день рождения. Задним числом я начинаю задумываться, не была ли она, как говорят психо- и сексопатологи, фригидной, или только притворялась кокетливой скромницей, чтобы спровоцировать меня на более агрессивное поведение. Я склоняюсь к последнему предположению, потому что помню, как мы с ней (ей было немногим больше десяти лет) посещали художественную галерею Сент-Луиса на вершине Холма Искусств в Форест-парке; она прямым ходом направилась в зал античных скульптур, где был выставлен «Умирающий галл», одетый только в фиговый листочек Поверьте мне на слово, это совершенная правда листочек поднимался, и Хейзл знала про это. Она подняла фиговый листок и спросила: «У тебя похож?»

Ответа она не дождалась, а я вспыхнул, как девчонка…

[belkafoto.livejournal.com]

На американском сленге — «пенис».

[belkafoto.livejournal.com]

потому что это был год (за несколько лет до того, как моя жизнь коренным образом изменилась после успеха «Стеклянного зверинца» ), когда я заложил буквально все, чем владел, включая старую взятую на прокат портативную пишущую машинку, и все остальное — и старое, и новое, и портативное, даже одежду, кроме старой фланелевой рубашки, бридж и пары ботинок — реликтов того времени, когда я брал уроки верховой езды, предпочитая их обычной военной подготовке в университете штата Миссури. Это был год, когда я вынужден был перебираться с квартиры на квартиру, потому что не мог за них платить даже минимальную плату, это был год, когда я вынужден был выскакивать на улицу, чтобы стрельнуть сигаретку — ту совершенно необходимую сигаретку, которую каждый живой курящий писатель должен выкурить, чтобы начать утром работать. И это был год, когда у меня не переводились зверушки, которых французы называют papillons d’amour[1], потому что я не мог позволить себе купить пузырек кьюпрекса, обычною в те годы инсектицида для срамных волос, и когда меня заставил густо покраснеть крик — прямо на людном перекрестке — крик, после которого я не мог больше жить во Французском квартале Нового Орлеана: «Гад, ты вчера заразил меня мондавошками!» — после чего я пошел упаковывать свои вещи, хотя это очень громко сказано, потому что никаких вещей у меня не было — и отправился автостопом во Флориду.

[belkafoto.livejournal.com]

Каждый год осенью АТО проводило так называемую «неделю старого дома», когда большой тюдоровский дом наполнялся бывшими выпускниками. На эти выходные каждому в своей койке приходилось уплотняться. Мне пришлось в нашей спальне на третьем этаже спать в одной койке со Смитти, спавшим под… нет, не славшим под, а лежавшим под очень легким одеялом — наплыв выпускников привел к большому дефициту постельного белья. В ту ночь произошло одно событие. Мы оба спали в нижнем белье, на мне были майка и трусы, на нем, по-моему, только трусы.

Когда в спальне выключили свет, я почувствовал, что его пальцы гладят меня по руке и по плечу, сначала едва заметно, а потом, потом…

Мы спали, прижавшись друг к другу, и он стал прижиматься ко мне сзади, а я начал дрожать, как осиновый листок.

Но дальше этого дело не зашло.

Потом, спустя несколько недель, когда мы уже вернулись на свои обычные спальные места и я забрался на свою верхнюю койку, он внезапно запрыгнул туда вместе со мной.

Автоматически, ничего не поняв, я сказал: «Что ты хочешь?» или «Что ты делаешь?»

Он иронично засмеялся и спрыгнул вниз.

Мне кажется, я всю ночь пролежал без сна, проклиная себя за нечаянное «отклонение» этого очень смелого (для тех дней) подхода. Каким можно быть сложным и каким невежественным!

Еще один мальчик начал навещать нашу спальню по вечерам, и в один из этих вечеров — мы только разговаривали, «трепались», как говорят теперь — Смитти усмехнулся нашему гостю и сказал: «Знаешь, что я собираюсь сделать сегодня ночью? Я хочу подойти сзади к Томми».

Что делать, я не знал тогда, что это значило, в те дни я даже не слышал еще о существовании языка гомосексуалистов.

[belkafoto.livejournal.com]

Один из вечеров я помню хорошо, мы тогда были на двойном свидании — не с девочками из Стивенс-колледжа, а с парой очень диких наших соучениц, не принятых в члены ни одного из женских обществ по вполне понятным причинам. У одной из них был родстер[12], мы поехали на нем к каменоломням и остановились возле них в лунном свете. Смитти предложил: «Может, вам двоим лучше прогуляться немного по дороге».

Мы пошли по дороге — и ничего не случилось.

Когда мы вернулись к родстеру, девушка, оставшаяся со Смитти, пила самогон, его ширинка была полностью расстегнута, а его раздувшийся член стоял совершенно прямо, и я был этим как-то напуган. Он выглядел оружием, а не частью человеческого тела.

[belkafoto.livejournal.com]

Смитти исключили, и он неохотно перебрался в дом с меблированными комнатами. Мы продолжали видеться, как ни в чем не бывало, и однажды вечером отправились в некий загородный бар, где подавались (незаконно в те годы) спиртные напитки, вроде того, что я позднее описал в «Орфее». На пологом холме там и сям были разбросаны отдельные закрытые с трех сторон «номера», в которых подавали спиртное домашней выгонки, и в которых укрывались парочки. Кабинки освещались бумажными фонариками, и постепенно, один за другим, эти фонарики гасли.

Мне кажется, мы тоже иногда выключали наш фонарик — но ничего не происходило.

[belkafoto.livejournal.com]

Но однажды вечером кое-что произошло.

Мы хорошенько набрались самогона и начали смеяться и улюлюкать, как сумасшедшие. А потом выскочили из нашей кабинки и помчались вниз по длинному склону холма, до самой изгороди у его подножия. Я растянулся в высокой, мокрой траве, и он упал на меня. Мы дружески побарахтались, и это было все. Но он предложил: «Давай проведем ночь у меня».

Мы поехали к нему на такси, и несколько раз, как бы в шутку, он пытался поцеловать меня в губы, и каждый раз я отталкивал его.

Не дурак ли, а? Я бы сказал — дурак..

Вскоре после того, как мы вошли к нему, меня вырвало прямо на пол.

Он полотенцем вытер мою блевотину, потом снял с меня одежду и уложил в постель. Когда он лег в постель вместе со мной, он руками и ногами крепко-крепко сжал меня, а я дрожал так сильно, что тряслась вся кровать.

Он держал меня всю ночь, а я всю ночь трясся.

Здесь я мог бы сказать «Ах, юность…», и покончить с этим…

[belkafoto.livejournal.com]

Но нам не хватило, и мы поехали к одному дому, где готовили домашний самогон. Смитти, еще один парень и я остались в машине, а вся компания пошла в дом за покупкой. Пока мы ждали, Смитти уронил свою руку мне между ног. Мой член стоял.

Он превратил это в шутку.

«Том принимает меня за Мелмота», — выкрикнул он, убирая руку с неподобающего места.

И это упоминание о Мелмоте ведет прямо к одному странному собранию братства, которое состоялось за несколько недель до этого.

Собрание братства было тайным. Мелмота не было. Царила атмосфера боязливой торжественности.

Один из старших в братстве произнес речь. Он сказал, что мы, наверное, заметили отсутствие Мелмота, и на то была причина — причина такая шокирующая, что он не знает, как к ней подступиться.

Он медленно, тупо глядя в пространство, произнес: «Было обнаружено, что Мелмот — хуесос».

Страшная тишина.

Потом заговорил другой брат, Бог да благословит его.

«Это не так, — сказал он. — Я весь год жил с ним в одной комнате, я знаю, кто такие хуесосы, но он не такой».

Парень, который говорил первым, был очень, очень красивым темноволосым ирландцем. Логично, что я подумал, что Мелмот каким-то образом пытался соблазнить его. Но Мелмот был очень осмотрительным.

Старший по братству сказал: «Извините, но мы совершенно точно уверены, что это правда».

[belkafoto.livejournal.com]

Билл Хикки теперь единственный из мужчин защищал меня, хотя Патрик Бедфорд, как всегда, был настроен дружески. Но я — скорее всего из-за оскорбленного эго — был взвинчен после спектакля, и сказал, прикрываясь юморком, что с этого момента я буду пользоваться женской грим-уборной, или отдельной, выделенной для Канди Дарлинг как трансвестита.

[belkafoto.livejournal.com]

Я покинул театр в костюме, зайдя перед уходом к Канди, и попросив ее пойти со мной в ресторан Джо Аллена, ночное заведение для театральных людей на Западной сорок шестой, о котором она хорошо отзывалась за день до этого. Она оделась в блестящем стиле пятидесятых: очень идущий ей белокурый парик и черная бархатная шляпка с бриллиантом впереди.

Мы постарались избежать одновременного появления у Джо Аллена, потому что Канди ростом выше метра восьмидесяти, а я только метр семьдесят два. И на мне — «шляпа плантатора», стетсон за тридцать долларов с широкими загнутыми вверх полями, которую я купил для роли Дока.

Нас очень сердечно приняли в ресторане, мы мило поговорили. Канди прочитала написанное ею стихотворение под названием «Звездная пыль », очень трогательное. Мы поговорили о нашей частной жизни, об одиночестве, о наших трудностях «с мужчинами». Потом я отвез ее домой — в двухкомнатную квартиру рядом с церковью Христианской науки (от которой, как она говорит, исходят хорошие вибрации) — и когда мы подошли ко входу в ее квартиру, она пригласила меня войти, но я отказался. Я устал и пить больше не хотел.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я вернулся домой, отец объявил, что больше не может позволить себе содержать меня в колледже и нашел мне работу в филиале Международной обувной компании.

Эта работа затянулась на три года, с 1931 по 1934 год. Я получал шестьдесят пять долларов в месяц — была депрессия.

Я бы и вообще ничего не взял за эти три года, потому что они научили меня, насколько позорно корпорации относятся к судьбе белых воротничков.

Я получил работу, потому что отец достиг уже высших руководящих постов в филиале «Континентал Шумейкерс». (Дело происходило еще до игры в покер, заката и падения «Большого Па».) Конечно, боссы страстно желали найти любой повод, чтобы выставить меня. Мне поручили самую скучную и утомительную работу. Я должен был каждое утро вытирать пыль с сотен пар туфель в торговом зале; после чего в течение нескольких часов печатал заказы фабрике. Цифры, только цифры! Около четырех дня меня посылали в заведение нашего основного клиента, Дж. С. Пенни, с большой упаковкой обувных коробок, которые там должны были принять или отвергнуть. Коробки были такими тяжелыми, что я едва мог их поднять: мне удавалось протащить эти коробки только полквартала, после чего я бросал их, чтобы передохнуть.

[belkafoto.livejournal.com]

Я начал писать по ночам. Я писал по одному рассказу в неделю, и как только заканчивал рассказ, отправлял его в знаменитый литературный журнал, «Story». Это было время, когда там произвел сенсацию молодой Сароян с «Молодым человеком на трапеции ». Вначале издатели подбодрили меня — маленькими и точными критическими замечаниями. Но скоро я начал получать от них эти ужасные «формальные» отказы.

По субботам я не работал на «Континентал». На эти чудесные дни отдыха расписание у меня было неизменное. Я ходил в Коммерческую библиотеку в самом центре Сент-Луиса и жадно читал там; за тридцать пять центов обедал в приятном ресторанчике. Я отправлялся домой на «обслуживающей машине» — и сосредотачивался на «недельном» рассказе. Конечно, все воскресенье посвящалось завершению рассказа.

William Saroyan

[belkafoto.livejournal.com]

Уи́льям Сароя́н (англ. William Saroyan, арм. Վիլյամ Սարոյան; 31 августа 1908, Фресно, Калифорния, США — 18 мая 1981 года, там же) — американский писатель армянского происхождения. Продуктивный прозаик

Родился 31 августа 1908 года в семье поэта Арменака Сарояна и его жены Такуи, эмигрантов из города Битлиса (нынешняя Турция), где, по словам У. Сарояна, дальнейшая жизнь армян была невозможной[1]. Детство провёл в г. Фресно (штат Калифорния).

Сароян начал свою трудовую деятельность почтальоном.

Героями его произведений всегда были простые и не очень счастливые люди, о которых он писал с теплотой, состраданием и надеждой на лучшее.


Признание пришло к нему после первого же сборника рассказов «Отважный молодой человек на летающей трапеции» (The Daring Young Man on the Flying Trapeze, 1934); герой одноименного рассказа — безработный, умирающий с голоду юноша.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1972 Сароян опубликовал книгу воспоминаний «Места, где я проводил время» (Places Where I’ve Done Time).

Умер Сароян 18 мая 1981 года в его родном городе Фресно, где и был похоронен, но, выполняя волю писателя, оставленную в завещании, часть его сердца захоронили в Армении, у подножья Арарата, недалеко от которого находится озеро Ван, а там дальше — город Битлис — родина его родителей.

Одним из его военных друзей был Стэн Ли. По словам самого Ли, ещё в военные годы они вместе писали сценарии, а также снимали фильмы и видеорепортажи.

Сароян был близко знаком с Мэрилин Монро.[3] Дважды был женат на еврейке Керол Маркус. От этого брака у них сын Арам и дочь Лусине (Льюси).

that Saroyan was abusive

[belkafoto.livejournal.com]

Saroyan had a correspondence with writer Sanora Babb that began in 1932 and ended in 1941, that grew into an unrequited love affair on Saroyan's part.[14]

In 1943, Saroyan married actress Carol Marcus (1924–2003; also known as Carol Grace), with whom he had two children, Aram, who became an author and published a book about his father, and Lucy, who became an actress.[15] By the late 1940s, Saroyan's drinking and gambling took a toll on his marriage, and in 1949, upon returning from an extended European trip, he filed for divorce. They were remarried briefly in 1951 and divorced again in 1952 with Marcus later claiming in her autobiography, Among the Porcupines: A Memoir,[16][17] that Saroyan was abusive.

Carol subsequently married actor Walter Matthau.

Saroyan died in Fresno, of prostate cancer at the age of 72

[belkafoto.livejournal.com]

Кризис моей сердечно-сосудистой системы произошел весной 1934 года, и это состояние осталось у меня по сей день, в значительной степени меняясь — иногда не отвлекая моего внимания, а иногда доводя меня до помешательства.

Первое драматическое ухудшение, весной 1934 года, было вызвано двумя обстоятельствами. Сначала Хейзл неожиданно вышла замуж за молодого человека по имени Терренс Маккейб, с которым она встречалась в университете штата Висконсин. Мне казалось, что небо упало на меня, и первая моя реакция — интенсивная работа над рассказами каждый вечер, когда я преодолевал усталость с помощью черного кофе.

Затем произошло следующее. Однажды я работал над рассказом под названием «Речь шагающей ноги », по-моему, наиболее зрелым для того периода. Я дошел до кульминационной сцены, когда внезапно осознал, что мое сердце бьется сильно и неритмично.

Ничего успокаивающего, даже стакана вина, у меня под рукой не было, и я совершил безумный поступок: вскочил из-за пишущей машинки и выбежал на улицы университетского городка. Я мчался все быстрее и быстрее, как будто хотел убежать от приступа. Я добрался от университетского городка до бульвара Юнион в Сент-Луисе, не сомневаясь, что могу умереть в любую секунду. Это была инстинктивная, животная реакция, сравнимая с кружением кошки или собаки, сбитых автомобилем, которые носятся по кругу все быстрее и быстрее, пока не падают замертво, или со страшным хлопаньем крыльев обезглавленной курицы.

Была середина марта. На деревьях вдоль улиц только что набухли почки, и каким-то образом эти пятнышки весенней зелени, мимо которых я мчался, постепенно оказали обезболивающий эффект — сердцебиение успокоилось, и я повернул домой.

Я не рассказал об этом случае никому из членов семьи, но в понедельник проконсультировался с врачом, который сообщил, что у меня высокое кровяное давление и есть дефект сердца неопределенной природы.

Я снова ничего не сказал семье и продолжал работать в обувной компании.

на «обслуживающей машине»

[belkafoto.livejournal.com]

Потом мы поехали домой на «обслуживающей машине» — разновидности городского транспорта в эпоху депрессии. Поездка стоила пятнадцать центов с пассажира из центра Сент-Луиса до пригорода — чем и был университетский городок.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда мы подъехали к больнице Св. Винсента, я наклонился вперед и сказал шоферу: «Пожалуйста, подвезите меня ко входу в больницу, у меня сердечный приступ или удар».

Я остался в сердечном отделении на неделю или дней на десять. А когда вернулся домой, у Розы произошел первый случай помутнения рассудка совершенно очевидной природы…

Я помню, как она вошла в мою маленькую комнатку, и сказала: «Давай умрем вместе».

Предложение мне по меньшей мере не понравилось.

[belkafoto.livejournal.com]

Даже лучшие из поэтов могут иногда написать что-нибудь не совсем хорошее — можно назвать Стивена Спендера, когда он говорил о «серьезной вечерней нужде в любви». Что серьезного во взаимном проникновении гениталий? Каким бы романтичным ни был человек, побуждение «выложить нож на борт» едва ли можно рассматривать как вопрос серьезности, ограниченный вечерними часами, как будто это ивенсонг,

1934

[belkafoto.livejournal.com]

Тем летом я полюбил Антона Чехова, по крайней мере, его рассказы. Они ввели меня в мир восприимчивой, отзывчивой литературы, что мне было в то время очень близко. Теперь я понимаю, что у него очень многое скрыто под текстом. Я все еще люблю тонкую поэтичность его письма, а «Чайку » я считаю величайшей современной пьесой, может быть, единственное исключение — «Мамаша Кураж» Брехта.

[belkafoto.livejournal.com]

Летом 1934, когда я стал драматургом, по соседству с дедом в Мемфисе жила одна еврейская семья, в которой была очень добросердечная и располагающая к себе девушка — Бернис Дороти Шапиро. Она была членом небольшого драматического кружка в Мемфисе. Свои работы они демонстрировали на большой пологой лужайке одной леди — миссис Роузбро, фамилия которой напоминала их название — «Rose Arbor» («Ствол розы»). Дороти хотела, чтобы я помог ей написать пьесу для группы — она понимала, что я — писатель, а она — нет. Я написал пьесу «Каир, Шанхай, Бомбей!» — фарсовую, но довольно трогательную маленькую комедию о двух матросах на свидании с группой женщин легкого поведения. Бернис Дороти Шапиро написала совершенно ненужный, и, должен признаться, очень слабый, пролог. Слава Богу, пролог был коротким — это все, что я могу вспомнить о нем хорошего.

Пьеса была поставлена в конце лета. Она была недлинная, но имела большой успех у группы. В программе я стоял как соавтор — после Дороти. И все же смех, настоящий, громкий, в комедии, которую я написал — вдохновлял меня.

[belkafoto.livejournal.com]

Тем же летом 1934 года в Мемфисе, когда я начал реализовывать свое стремление — которое я давно в себе подозревал — писать для театра, я начал реализовывать и другое свое стремление, которое тоже иногда подозревал — к молодым людям. И хрупкость своей физической природы.

Однажды я был с двумя университетскими студентами, друзьями деда. Они были исключительно красивы; одни — темноволосый, другой — сияющий блондин.

Задним числом я понимаю, что они должны были быть любовниками. Они взяли меня с собой на озеро вблизи Мемфиса, где был пляж — и любовная муха укусила меня в форме эротического стремления к блондину. Мне кажется, интерес был взаимным, потому что однажды вечером он пригласил меня на ужин в ресторане отеля «Пибоди». Мы взяли пиво; сомневаюсь, что только пиво послужило причиной сильного сердцебиения, внезапно начавшегося у меня. Я запаниковал, блондин тоже. Вызвали доктора. Эта дама оказалась очень плохим врачом. Она дала мне какую-то болеутоляющую таблетку, но мрачно сообщила, что мои симптомы — самой серьезной природы.

— Вам все надо делать осторожно и очень медленно, — сказала эта мрачная дама. И сообщила мне, что — со всей осторожностью и медлительностью — я смогу дожить до сорока!

— Я так рад, что вы сказали ему это, — пролепетал бедняжка блондин, — а то он бегает по улицам слишком быстро для человека с сердечными проблемами.

Этот инцидент привел к возвращению кардионевроза, который тем летом только-только начал ослабевать.

[belkafoto.livejournal.com]

Мой первый и последний доведенный до конца сексуальный опыт с женщиной имел место несколько позже, когда я вернулся на год на кафедру драмы в университете штата Айова. Это было осенью 1937 года. Девушка была, по всей видимости, прирожденной нимфоманкой; я буду звать ее Салли. Она была не только нимфоманкой, но еще и алкоголичкой, со мной у нее все началось внезапно, яростно и стремительно незадолго до того, как моя вторая длинная (полупрофессиональная) пьеса «Кочевая натура » была поставлена группой «Фигляры» из Сент-Луиса. Оттого, что мою пьесу играют в Сент-Луисе, у меня горели глаза весь тот год в Айове. Салли поэтому нашла меня интересным, хотя, подозреваю, я и не был некрасивым. У меня была стройная фигура пловца, а катаракта на левом глазу еще не появилась. У Салли был почти этрусский профиль — лоб и нос образовывали прямую линию — полные и чувственные губы, а ее дыхание всегда приятно отдавало табаком и пивом. Она была прекрасно сложена, особенно — ее груди, самые заметные во всем университете.

Однажды вечером, в начале осени, она выпросила у своей подруги квартиру — для моего соблазнения. Помню, что по радио передавали самые подходящие старые песни — «Поцелуй меня снова», «Хочу обнять тебя», «Обещай мне», как будто мы их заказывали специально, и вскорости мы уже оказались на диване голыми, я не мог его поднять никак, никак, и вдруг меня стало тошнить — от выпитого, от нервного напряжения и смущения. Я помчался в туалет, меня вырвало, я вернулся, завернувшись в полотенце, сгорая от стыда за провал своего испытания на зрелость.

«Том, ты коснулся самой потаенной струны моей души, материнской струны», — сказала она.

На следующий день я пошел к ней домой, в меблированную комнату, где она жила. На ней были темно-красные лыжные брюки и белый свитер, подчеркивающий торчащие большие груди. Она выключила свет в прихожей и подтолкнула меня к дивану.

Ее старания имели дикий успех. Она расстегнула молнию на своих лыжных брюках, и я трахнул ее, не снимая своего пальто. Нас два или три раза прерывали соседи, возвращавшиеся в свои комнаты. Она застегивала брюки, я — пальто, но никого это не обманывало, и никого не трогало, потому что это был довольно распутный дом. Все соседи, наконец, поднялись наверх, а мы вернулись к нашему дикому процессу прерывания моего девственного статуса.

Я чувствовал себя как утка в воде. Она меняла позиции, она садилась на меня, она качалась на моем члене, как на детской лошадке, а потом она кончила — это было что-то невообразимое, когда что-то жидкое и горячее взорвалось внутри нее и вокруг моего члена, ее сдавленные затихающие вскрики…

Я еще не был влюблен в Салли, а просто был под большим впечатлением от самого себя. Домой я вернулся далеко за полночь. Я сразу пошел в мужской туалет помочиться, там был еще один брат, и я сказал ему: «Я сегодня трахнул девушку».

— Да? Ну и как?

— Все равно, что трахать Суэцкий канал, — сказал я, ухмыльнувшись, и почувствовал себя взрослым человеком.