Люди, годы

[arbeka]

Люди, годы, смерть

"Родители Фадеева, фельдшеры по профессии, по образу жизни были профессиональными революционерами[22][23]. Отец — Александр Иванович Фадеев (1862—1917), мать — Антонина Владимировна Кунц (1873—1954).
Первой женой Фадеева была Валерия Анатольевна Герасимова, второй (с 1936 года) — Ангелина Степанова, народная артистка СССР, воспитавшая с Фадеевым двоих детей: Александра и Михаила[24]. Кроме того, в 1943 году родилась общая дочь Фадеева и М. И. Алигер, Мария Александровна Фадеева-Макарова-Энценсбергер (покончила с собой в 1991 году)."
................
"Валерия Анатольевна Герасимова (1903—1970) — русский советский писатель, первая жена Александра Фадеева.

Родилась в семье революционера-подпольщика, мать воспитывала их с сестрой в одиночку. Детство провела на Урале, училась в школе в Екатеринбурге, после 1920 жила в Крыму. Окончила педагогическое отделение МГУ (1925). Член ВКП(б) с 1926. Работала учительницей в Ярославле. Печаталась с 1923. Входила в группу «Перевал». Её повесть «Хитрые глаза»[1] была подвергнута резкой критике[2], которая, как считает А. В. Храбровицкий, навсегда испугала писательницу[3]."
............
Сестра Марианна — сотрудница ЧК, первая жена Юрия Либединского (их родители дружили семьями), репрессирована, покончила с собой[3].
Второй? муж Борис Левин — советский писатель, погиб на финской войне[4]."
...........................
"Ещё в 1928 году она познакомилась с литератором Н. Р. Эрдманом. Они полюбили друг друга, но любовь оказалась трагической. В тот момент они оба имели семьи (мужем Ангелины Осиповны был режиссёр МХАТа Н. М. Горчаков)[3] и не решились на развод. В 1933 году Эрдман был арестован. Всё время его ареста и ссылки они переписывались. Переписка Степановой и Эрдмана сохранилась и через много лет была издана отдельной книгой.[4]
Ангелина Осиповна развелась с мужем и вышла замуж за А. А. Фадеева, в течение долгих лет возглавлявшего СП СССР. "
.........................
"Маргарита Зейлигер родилась в Одессе в семье служащих: отец, Иосиф Павлович (Иосия Пинхусович) Зейлигер, занимался адвокатской практикой, состоял членом консультационного бюро при Одесском городском съезде мировых судей.[2] Поступила в химический техникум, работала по специальности на заводе. В начале 1930-х годов, в свои 16 лет, Маргарита оставила учёбу, Одессу и отправилась в Москву. Провалив экзамены в институт, снимала «угол», поступила на работу в библиотеку института ОГИЗ и в заводскую многотиражку."
"Первый любовью юной Маргариты был поэт Ярослав Смеляков, с которым она познакомилась в литературном кружке при журнале «Огонёк»[3]. Отмечая чувственную натуру Алигер, биографы приписывают ей романы с Алексеем Фатьяновым, Николаем Тихоновым, Арсением Тарковским[4]. Однако замуж Маргарита впервые вышла только в 1937 году, вскоре московские власти выделили супругам квартиру в композиторском доме на Миусской площади. От первого брака с погибшим на фронте композитором Константином Дмитриевичем Макаровым-Ракитиным (1912—1941) ..."
1 августа 1992 года Маргарита Алигер погибла в результате несчастного случая, упав в глубокую канаву неподалёку от своей дачи в подмосковном посёлке Мичуринец."
Последним мужем Алигер был заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС, литератор, фронтовик Игорь Сергеевич Черноуцан (1918—1990)[3][8].

Алигер пережила всех своих мужей и детей.
......................
"К этому моменту я уже в самых общих чертах возобновил в памяти биографию хозяйки дома. Давно, еще в московской молодости, она вышла замуж за немецкого поэта Ганса-Магнуса Энценсбергера. Жила с ним на Кубе, объездила многие страны. Но семья не сложилась. Маше, кажется, не удалась роль фрау Энценсбергер, добропорядочной немецкой жены, - приготовление для мужа кофе по утрам и дневное проветривание перин на подоконнике. И так далее. Расставшись с мужем, Маша в 1969 году поселилась в Лондоне. О ее здешних триумфах в Москву доходили самые невероятные слухи. Преподает в университете. Печатает книги и статьи. Переводит. Язык выучила так, что перелагает стихи не только с английского на русский, но даже с русского на английский. В ее переводах известны Мандельштам и другие поэты Серебряного века, Маяковский, наши современники. Ну, дом с садом в престижном районе Лондона - само собой:

В этом самом доме в Хайгете мы с Козловым и ужинаем. В комнатах - ни следа британского быта. Царит милое московское разгильдяйство - в порядке, удобном для хозяйки, навалены книги, рукописи, латиноамериканские и африканские безделушки; висит портрет Хемингуэя - неизбежная принадлежность советской интеллигентной квартиры начала семидесятых. По стульям и по столу разгуливает серый котик с белой отметиной, все норовит стащить кусок ветчины. Маша рекомендует зверя добродушно:
- Воришка - белая манишка."
"Маша ежится. Ей плохо.

- Это что, - спрашиваю, - еще английский сплин или уже русская хандра?

- Отстань. Ничего ты не понимаешь. И все вы тут ничего не понимаете.

Плохо потому, что нет больше той Москвы. Из которой она уехала двадцать лет назад. Кончилась романтика ночных бдений в кухнях, в мастерских художников, на набережных. Нельзя прийти ночевать под утро к близкой подруге. Возраст? Да при чем тут возраст? Ваши дети - уже не ваши. Они очень хорошо научаются зарабатывать деньги и обходиться без твоего Пушкина или моего Мандельштама. Вчера слышала, как девушка-студентка по телефону-автомату уславливалась с подругой о встрече - получается у них только в среду и только часа на полтора. Такие деловые:

- А ты чего хочешь? Чтоб тебе законсервировали Москву по состоянию на те еще годы? Чтоб опять масса свободного времени: хочешь - для стояния в очередях; хочешь - для чтения самиздата? Или для Би-би-си сквозь заглушку? Ну, извини:

- Понимаю. Не совсем дура все-таки. Но только имей в виду: Москва твоя медленно превращается в Лондон. Люди теряют теплоту, отзывчивость и бескорыстие. Скоро начнется культ валютных курсов, засилье банкиров и психоаналитиков, гадалок и проституток обоего пола. И деньги на фильм, книгу, выставку придется выпрашивать у какого-нибудь тупого пфефферзака.

Я еще не забыл, что "пфефферзак" - по-немецки толстосум, богач."
http://www.peoples.ru/family/children/aliger/

Comments

Другой дядя

[belkafoto.livejournal.com]

"Дядя (брат отца) — инженер-технолог Мирон Павлович (Меер Пинхусович) Зейлигер (1874—?), кандидат математических наук, член Правления машиностроительного завода «Феникс», с 1924 года — во Франции, профессор и заведующий кафедрой в Русском высшем техническом институте (РВТИ); описал «цикл Зейлигера» (формула Зейлигера для термического КПД цикла Тринклера—Сабатье, 1910); его жена, Полина Давыдовна Зейлигер, врач.[9][10][11] Другой дядя — доктор медицины Герш Пинхусович Зейлигер (1858—?); его сын — Николай Григорьевич Зейлигер (1904—1937), социал-демократ, многократно подвергался арестам, расстрелян."

[izograf7.livejournal.com]

Очень грустно
Хотела написать, вот не надо из дома уезжать и вспомнила, что Вы-то и не дома
Там ещё и гены мамины-папины путанные

Очень грустно

[belkafoto.livejournal.com]

Для истории в целом это вполне характерно.
Человек смертен...

Re: Очень грустно

[izograf7.livejournal.com]

И смертен внезапно

внезапность относительна

[belkafoto.livejournal.com]

"В 1939 году М. А. Булгаков работал над либретто «Рашель», а также над пьесой об И. Сталине («Батум»). Пьеса уже готовилась к постановке, а Булгаков с женой и коллегами выехал в Грузию для работы над спектаклем, когда пришла телеграмма об отмене спектакля: Сталин счёл неуместной постановку пьесы о себе.

С этого момента (по воспоминаниям Е. С. Булгаковой, В. Виленкина и др.) здоровье М. Булгакова стало резко ухудшаться, он стал терять зрение. Врачи диагностировали у Булгакова гипертонический нефросклерозruen — наследственную болезнь почек. Булгаков начал употреблять морфий, прописанный ему в 1924 году, с целью снятия болевых симптомов. В этот же период писатель начал диктовать жене последний вариант романа «Мастер и Маргарита». Следы морфия были обнаружены на страницах рукописи спустя три четверти века после смерти писателя[18].

До войны в двух советских театрах шли спектакли по пьесе М. А. Булгакова «Дон Кихот».[источник не указан 449 дней]
Смерть и похороны


С февраля 1940 года друзья и родные постоянно дежурили у постели М. Булгакова. 10 марта 1940 года Михаил Афанасьевич Булгаков скончался.

Re: внезапность относительна

[izograf7.livejournal.com]

Но мы получили Мастера и Маргариту

Пусть упадёт в Лету!

[belkafoto.livejournal.com]

" О своей увлечённости сюжетом Булгаков рассказывал в письме Викентию Вересаеву: «Уже в Ленинграде и теперь здесь, задыхаясь в моих комнатёнках, я стал марать страницу за страницей наново тот свой уничтоженный три года назад роман. Зачем? Не знаю. Я тешу себя сам! Пусть упадёт в Лету!»[12] Окончательное название — «Мастер и Маргарита» — закрепилось, судя по дневникам Елены Сергеевны Булгаковой, в 1937 году.

дом с садом в престижном райÐ�

[belkafoto.livejournal.com]

"Родился в 1929 году в небольшом баварском городке Кауфбойрен в семье почтового служащего. Детство провёл в Нюрнберге.

Как многие дети чиновников Третьего рейха, вступил в гитлерюгенд. С 1949 года в университетах Эрлангена, Фрейбурга, Гамбурга и Парижа он изучал литературу, языки и философию. В 1955 году получил докторскую степень за диссертацию о поэзии Клеменса Брентано. До 1957 года работал редактором на радио в Штутгарте. Он участвовал в нескольких встречах литературной «группы 47». В 60-е годы принимал участие в студенческом движении, поддерживая популярную среди левых идею о невиновности немецкого народа в военных преступлениях. В период с 1965 по 1975 был редактором журнала Kursbuch. С 1985 года он был редактором книжной серии престижных Die Andere Bibliothek, опубликованных во Франкфурте, и в настоящее время содержащий в себе до 250 названий. Энценсбергер является учредителем ежемесячника TransAtlantik.

Его собственные произведения переведены на более чем 40 языков.

Был женат (1968-69 гг.) на Марии Алигер (1943—1991), дочери писателя Александра Фадеева и поэтессы Маргариты Алигер.

разрешили пожениться

[belkafoto.livejournal.com]

"В 1967 году автор нескольких поэтических сборников и обладатель литературных премий Ханс Магнус Энценсбергер с супругой прибыл в Советский Союз на симпозиум, который проходил в одной из закавказских республик. Гостей принимали с размахом. И надо было случиться, чтобы из Москвы туда же прилетела с мужем-переводчиком сотрудница "Нового мира", младшая дочь известной поэтессы – Маша Алигер, рыжик синеглазый (глаза-то отцовские, фадеевские!). Поэт и Маша влюбились друг в друга с первого взгляда. Последовали разводы, но вряд ли влюблённые соединились бы, если бы не чрезвычайные обстоятельства.

В 1968 году после событий в Чехословакии демократически настроенная интеллигенция Запада отшатнулась от СССР, никто не откликнулся на приглашение приехать в Москву на очередное торжество. А леворадикал Энценсбергер приехал под обещание отпустить с ним Машу. В связи с приездом западногерманского поэта был даже издан сборник его стихов, которые много лет назад перевёл Лев Гинзбург (правда, весь тираж пустили под нож, так что в магазины и тем более в библиотеки книга не поступила). Но Хансу Магнусу и Маше и в самом деле разрешили пожениться, отпустили. Правда, семейное счастье их было недолгим. Побывав с мужем в США, Австралии и на Кубе, подустав от беспокойного образа жизни, Маша осела в Лондоне, куда поначалу наезжал Ханс Магнус, но затем они расстались. Не всякому по плечу испытание русской избранницей. У французов это получалось лучше."

http://magazines.russ.ru/slovo/2010/65/io14.html

арестованного и депортировÐ

[belkafoto.livejournal.com]

"Грета Ионкис родилась в семье немецкого инженера Вилли Риве, арестованного и депортированного в феврале 1938 года в Германию (в 1945—1950-м годах содержался в СССР как немецкий военнопленный времён Второй мировой войны), и уроженки города Туапсе Сары Львовны Иоффе, чертёжницы по профессии[1].

Раннее детство провела в Новороссийске. В годы Великой Отечественной войны — с семьёй матери (дедушка — Лев Моисеевич Иоффе, слесарь, и бабушка — Ревекка Исааковна Иоффе, портниха) в эвакуации в Красноводске. Отчим, Эвривиад Ионкис, почётный работник морфлота СССР.

С 1944 года жила в Одессе, с 1952 года — в Корсакове на Сахалине.

Окончила Московский государственный педагогический институт имени Ленина (1959) и аспирантуру при кафедре зарубежной литературы института (1961—1964), кандидатская диссертация «Ричард Олдингтон — романист» (1964). Преподавала в средней школе в Комсомольске-на-Амуре.

В 1969—1994 годах — заведующая кафедрой русской и зарубежной литературы Кишинёвского государственного педагогического института им. Иона Крянгэ, профессор, доктор филологических наук (диссертация «Английская поэзия 1910—1930-х годов», 1981).

С 1994 года живёт в Германии (Кёльн)[2].

Смолоду меня бесконечно тре�

[belkafoto.livejournal.com]

“Смолоду меня бесконечно тревожило, что нет в моей биографии никаких эффектных подробностей и невероятных обстоятельств, — пишет Алигер в последнем томе ее трехтомного собрания сочинений, – и, что, пожалуй, всю-то ее я без труда могла бы уместить на одной странице, и мне всегда бывало трудно ее писать или рассказывать”.

пункт намбэ 5

[belkafoto.livejournal.com]

"В 1996 и 1997 годах “Лехаим” опубликовал статьи о двух еврейских девушках-партизанках. Одна из них, Маша Брускина (№ 49 и 52, 1996), была, как и Зоя, повешена в Минске в 1941 году. Ее называют белорусской Космодемьянской, но ее настоящее имя и поныне считается неизвестным. Другая партизанка, Маша Синельникова (№ 1, 1997), была расстреляна немцами вместе со своей подругой Надей Прониной в деревне Корчажкино Калужской области в январе 1942 года перед самым освобождением деревни Красной Армией.

Никакие посмертные почести девушкам-партизанкам до сих пор не оказаны. Как видно из статей, мало проявить героизм, надо было еще иметь “соответствующий” пятый пункт в тогдашнем советском паспорте (или, точнее, не иметь его)."

так серьезно и взволнованно

[belkafoto.livejournal.com]

"- Ах, вот и вы тут! - сразу зашумел он, здороваясь со мной. - Как это кстати! Вот я сейчас покажу вам, что вы за народ поэты. Сейчас вы увидите, на что способен ваш брат. Скажите, - это уже относилось к хозяину, - есть ли в этом доме Баратынский?

Баратынский в доме оказался, и Корней Иванович принялся листать поданный ему томик, сопровождая поиски нужного стихотворения темпераментными возгласами. Интересно, что он прочтет, думала я, наверное, что-то совсем неизвестное выкопает.

- Вот оно! - радостно завопил Чуковский. - Слушайте! Слушайте все! Слушайте внимательно!

И, к моему изумлению, он стал с чувством читать одно из самых известных стихотворений Баратынского - "Признание":

Притворной нежности не требуй от меня,
Я сердца моего не скрою хлад печальный.
Ты права, в нем уж нет прекрасного огня,
Моей любви первоначальной.
Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой, и прежние мечтанья:
Безжизненны мои воспоминанья,
Я клятвы дал, но дал их выше сил.
Я не пленен красавицей другою,
Мечты ревнивые от сердца удали;
Но годы долгие в разлуке протекли,
Но в бурях жизненных развлекся я душою.

Я давно знала и любила эти стихи, с удовольствием слушала их в отличном исполнении Корнея Ивановича, но, честно говоря, несколько недоумевала. Ну и что же? Что, собственно, нового можно сказать об этом стихотворении?

Дочитав стихи, Корней Иванович сделал паузу, торжествующе оглядел нас и воскликнул:

- Ну? Как вам это нравится? - Ответа он, разумеется, не ждал. - Каков лицемер, а? Ведь это бог знает что! Этакого нарочно не придумаешь! Вы понимаете, что произошло? Этот негодяй находился в связи с женщиной, наморочил ей голову, наобещал ей с три короба, а теперь, собравшись жениться на другой, он еще пишет стихи, чтобы ее уговорить, а себя обезопасить. Нет, вы только послушайте:

Уж ты жила неверной тенью в ней;
Уже к тебе взывал я редко, принужденно,
И пламень мой, слабея постепенно,
Собою сам погас в душе моей.
Верь, жалок я один. Душа любви желает,
Но я любить не буду вновь;
Вновь не забудусь я: вполне упоевает
Нас только первая любовь.

- И вот, заверив ее, что хотя он ее уже и не любит, - продолжал Чуковский, - но он при этом и сам жалок, одинок и только первая любовь и была в его жизни, он принимается ее подготавливать к тому, что неизбежно последует дальше:

Грущу я; но и грусть минует, знаменуя
Судьбины полную победу надо мной;
- Он уже давно не грустит, смею вас уверить. Слушайте дальше:

Кто знает? мнением сольюся я с толпой;
Подругу, без любви - кто знает? - изберу я.

- Ах, лукавец! Ах, притворщик! "Кто знает?", видите ли! "Без любви", видите ли! Он-то уж отлично знает и давно уже избрал ее, и отнюдь не без любви, старая лиса!

На брак обдуманный я руку ей подам
И в храме стану рядом с нею,
- Уверяю вас, что уже назначен день свадьбы!

И весть к тебе придет,

- Вот чего он больше всего боится, вот ради чего торопится сочинить стихи:

но не завидуй нам:
Обмена тайных дум не будет между нами,
Душевным прихотям мы воли не дадим,
Мы не сердца под брачными венцами -
Мы жребии свои соединим.

- Вот видите, как! Завидовать, стало быть, решительно нечему.

Прощай! Мы долго шли дорогою одною;
Путь новый я избрал, путь новый избери;
Печаль бесплодную рассудком усмири
И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.

- Вот это его и тревожит - как бы она в сердцах не стала осложнять ему жизнь. Вот он и хлопочет, чтобы этого не допустить:

Не властны мы в самих себе,
И в молодые наши леты
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

- Нет, каково! Каков гусь, вы только подумайте!

Чуковский еще долго поносил Баратынского, а у меня от изумления и восхищения перехватило дыхание. Я столько раз, так серьезно и взволнованно читала эти стихи, и мне никогда ни на миг не приходило в голову, что их можно прочесть иначе. И вдруг прямой, безжалостный взгляд обнаружил в них нечто такое, что мне бы отродясь в голову не пришло. Да я бы просто не допустила себя до подобного анализа, не посмела бы так читать классику. На такое нужно осмелиться, нужно иметь право. Чуковский осмеливается, чувствуя за собой такое право. Только так и должен существовать истинный литературовед, критик ее, то есть судья."

вел себя крайне нервозно

[belkafoto.livejournal.com]

"Летом 1956 года Чуковский передал редколлегии альманаха рукопись своего "Чехова"... Помню, как я увлеченно читала эту талантливую вещь и, дочитав, не имея возможности сразу связаться с Корнеем Ивановичем - у него на даче еще не было телефона, - попросту побежала к нему. Был ранний вечер, уже смеркалось, я знала, что Корней Иванович рано ложится и не любит поздних гостей, но я знала также, что он будет рад поскорей узнать, как мне понравился "Чехов". В его неизменном нетерпении побыстрее узнать, как воспринял человек его труд, тоже было нечто молодое, истинно писательское.

Мы решили открывать "Чеховым" третью книжку нашего альманаха - вторая была уже сдана в производство. Корней Иванович охотно согласился.

А дальше события стали развертываться так. Осенью 1956 года состоялось решение о создании журнала "Москва". В редколлегию нового журнала был включен и К. И. Чуковский. Первого апреля 1957 года Корнею Ивановичу исполнялось семьдесят пять лет, и ему хотелось, чтобы к этой дате непременно вышел "Чехов" - его новая последняя работа. Он вел себя крайне нервозно, писал главному редактору альманаха Казакевичу взволнованные письма, и наконец нам стало известно, что он передал рукопись "Чехова" в журнал "Москва".

По поручению редколлегии я написала Корнею Ивановичу довольно решительное письмо. И вот ответ, который принесли мне от него через два дня.

"7 января 57.

Дорогая Маргарита Осиповна. Я страшно жалею, что необдуманно, по какому-то внезапному порыву передал свою статейку в другое издание. Все произошло оттого, что в производственном отделе мне сказали, будто материал "3-го Альманаха" еще не поступал в типографию...

Едва я вышел из Гослита, я опомнился и стал просить редакцию "Москвы" вернуть мне мою статейку. Редакция "Москвы" оскорбилась и заявила, что статьи не отдаст, что у меня уже нет никакого права на нее и т. д. ...

Мне очень больно, что со статьей о Чехове я поступил не по-чеховски. Знаю, сколько сердца (и труда) Вы отдали этой злополучной статье, и могу оправдаться только той болью, которую испытываю теперь.

Ваш Чуковский".

Надо ли говорить, сколь горько и обидно все это было для нас. Корней Иванович сам признал, что поступил "не по-чеховски", и поэтому мне уж не хочется называть поступок Чуковского коварством, вероломством или хотя бы суетностью, даже при том условии, что я вовсе не хочу писать Корнея Ивановича эдаким добрым дедушкой."

было изъято «более 14 000 слов»

[belkafoto.livejournal.com]

"За пять месяцев до смерти Михаил Афанасьевич составил завещание, согласно которому забота о рукописях поручалась наследнице — Елене Сергеевне Булгаковой. На доработку «Мастера и Маргариты» вдова писателя потратила более двадцати лет. По словам литературоведа Георгия Лесскиса, текст, подготовленный ею, содержит, несмотря на тщательное редактирование, определённые расхождения — это касается цвета берета Воланда, имени швейцара в ресторане «Грибоедов» и некоторых других деталей, «которые чаще всего читателями не замечаются»[19].

Елена Сергеевна делала несколько попыток напечатать роман. В 1940 году она подготовила сборник избранных произведений, в предисловии к которому литературовед Павел Попов рассказал о «Мастере и Маргарите» как о романе, в котором «реальное и фантастическое переплетаются в самых неожиданных формах»[20][21]. Однотомник так и не вышел в свет; статья Попова впервые была опубликована в 1991 году в книге «Я хотел служить народу…», изданной к 100-летию со дня рождения Булгакова[20]. Как рассказывал Владимир Лакшин, в 1946 году одно из писем вдовы писателя удалось «через знакомую портниху» вручить сотруднику аппарата Сталина Александру Поскрёбышеву. Ответ из управленческих органов казался обнадёживающим: Булгаковой порекомендовали обратиться к директору Гослитиздата, который «будет в курсе». Однако следом появилось постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», затронувшее судьбы Михаила Зощенко, Анны Ахматовой и других литераторов; это событие заставило издателей быть осторожными и реагировать на вопрос о публикации «Мастера и Маргариты» словами «Не время…»[18].

Ситуация начала меняться в эпоху «оттепели». В 1962 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла книга Булгакова «Жизнь господина де Мольера»[22]; в справке, сопровождавшей роман, Вениамин Каверин упомянул о «Мастере и Маргарите» как о произведении, в котором «невероятные события происходят в каждой главе»[23]. Как сообщал литературовед Абрам Вулис, написавший послесловие к журнальной версии произведения, примерно тогда же он познакомился с текстом неопубликованного романа, поразившего его «каждой главой, каждой строкой»[24].

Впервые роман был напечатан в сокращённом виде в журнале «Москва» (№ 11, 1966 и № 1, 1967). По данным исследователей, из текста было изъято «более 14 000 слов». Цензурные ножницы коснулись рассуждений Воланда о москвичах на сцене театра Варьете; ревнивого восторга служанки Наташи по отношению к своей хозяйке; полёта Наташи на соседе Николае Ивановиче, превращённом с помощью крема Азазелло в борова; признаний Мастера и Маргариты в своей неприкаянности[25]. Кроме того, в журнальный вариант не попали детали, рассказывающие об обнажённости героинь на балу у Воланда[26].

его жены (и двоюродной сестрÑ�

[belkafoto.livejournal.com]

"Эммануил Казакевич родился 11 (24) февраля 1913 года в Кременчуге (ныне Полтавская область, Украина) в семье еврейского публициста и литературного критика Генеха Казакевича (1883—1935) и его жены (и двоюродной сестры), педагога Евгении Борисовны (урождённой Казакевич, 1888—1935).

1935

[belkafoto.livejournal.com]

"Был основателем и главным редактором первых советских еврейских периодических изданий — газет «Комунистише фон» (Коммунистическое знамя, Киев, 1919) и «Комунистише вэг» (Коммунистический путь, 1921), литературного журнала «Ди ройтэ вэлт» (Красный мир, Харьков, 1924), ежедневной газеты «Дэр Штэрн» (Звезда, Харьков, 1925) и других. Был редактором еврейского отдела Российского телеграфного агентства (РОСТа) в Москве. В Харькове работал также директором Всеукраинского еврейского государственного театра (УкрГОСЕТ), для которого написал пьесу «Ин дер голденер медине» (В золотой стране), редактором еврейской литературы в Укрнацмениздате.

В 1920-х годах Г. Казакевич был одним из виднейших советских еврейских литературных критиков, ответственным редактором ряда педагогических и литературных сборников, учебников, справочников, занимался переводами на идиш, обработал и издал театральные пьесы классического еврейского репертуара. Под его редакцией и в его переводах с русского языка на идиш был опубликован ряд книг как художественной литературы и публицистики, так и научной и исторической литературы.[3]

В 1930 году переехал в Биробиджан в новосозданный Биробиджанский еврейский национальный район, где стал первым главным редактором областной газеты «Биробиджанер штерн» (Биробиджанская звезда, 7 июля 1935 года). Создал несколько районных двуязычных еврейско-русских газет.

оказался двурушником

[belkafoto.livejournal.com]

"Когда в приснопамятном 1937-м Эммануил отправился в Москву навестить сестру, именно в столице его нашло известие из Биробиджана о развернувшейся там вакханалии местного террора. То же самое творилось тогда повсеместно: всюду шло выискивание и разоблачение «врагов народа» — не только еще живых, но и уже мертвых. Так, в антипартийном прошлом был посмертно обвинен и Г.Л.Казакевич, и с биробиджанской улицы, совсем недавно получившей его имя, принялись спешно сбивать таблички с названием. Вскоре в ЕАО распространился слух, что известный в недавнем прошлом комсомольский поэт Эммануил Казакевич оказался двурушником и арестован при переходе маньчжурской границы как японский шпион… Это липовое сообщение облегчило его герою окончательное расставание с Биробиджаном, а с другой стороны, возможно, именно оно объясняет, почему означенного «шпиона» компетентные органы больше нигде не искали.


То вместе с женой и двумя дочерями скрываясь у родных в белорусской деревне, то кочуя по Подмосковью, Казакевич дотянул до ликвидации сделавшего к концу 1938-го порученное ему дело Ежова и лишь тогда рискнул перебраться собственно в Москву. Ради заработка он начал готовить переводы на идиш для центрального еврейского издательства «Дер эмес»[10] и при этом продолжал заниматься еврейской поэзией.

может в настоящее время проз

[belkafoto.livejournal.com]

"20.8.61

Был у меня сегодня виленский еврейский поэт Ошерович [13]. Читал мне свои поэмы, одна — о Спартаке, другая — об исходе из Египта, третья — о Хиросиме. Написано с умением, местами талантливо и умно. Единственная беда: никому не нужно. Писать на живом, полном жизни языке, на котором говорят и производят материальные ценности люди — рабочие и крестьяне, — писать на таком языке можно лучше или хуже; писать же на умирающем или уже умершем языке после той трагедии, которую народ и язык пережили, можно только гениально, иначе это никому не нужно. Но! Диалектика! Писать гениально можно только на полном жизни, живом, развивающемся языке. Когда литература становится личным делом 50-ти или 500 человек, она теряет основную свою функцию — перестает быть средством общения и средством совершенствования общества. Потеряв это качество, она перестает быть литературой. В большом огромном хозяйстве — Спартак тоже вещь. В крошечном мирке, где все дела, кроме стихописания, делаются на других языках, — Спартак nonsense. И все-таки, хотя тебе смешно и грустно, но при этом ты немножко гордишься человеком. «Что тебе Спартак?» — думал я с таким же удивлением, как некогда Гамлет думал: «Что ему Гекуба? Что она — ему?»


Зная этот текст, с некоторым недоумением встречаешь все новые и новые повторения безосновательной и, пожалуй, даже нелепой легенды, кочующей по массовым изданиям, — об Эммануиле Казакевиче, якобы вернувшемся под конец жизни к идишу… [14]


Следует сказать, что дневниковую запись разговора с Ошеровичем хотела напечатать, готовя посмертные публикации мужа, Галина Осиповна Казакевич. Но что-то ее в этой страничке смущало. Почувствовав, что нуждается в дельном совете, она обратилась к человеку, которому Казакевич еще в 1948-м году признался: «Не много осталось на свете судей, чье мнение для меня так важно, как Ваше»[15]. 12 мая 1966-го Галина Осиповна написала Илье Эренбургу: «Я обращаюсь к Вам за советом, как к единственной и высшей инстанции. Ваш совет, если Вы захотите мне его дать, будет для меня окончательным, и я поступлю так, как Вы скажете. Сомнение же у меня такое: следует ли в книгу “Дневниковые записи” Эммануила Генриховича включить такую запись…» А далее она привела процитированные мною слова об Ошеровиче[16].


Две недели спустя, 26 мая, Эренбург продиктовал своему секретарю Н.И.Столяровой ответ вдове Казакевича, которого любил и уважал: «Я понимаю Ваше колебание. Действительно, эта сжатая дневниковая заметка Эммануила Генриховича может в настоящее время прозвучать болезненно для писателей, пишущих на идиш. А этого он, конечно, не мог пожелать»[17]. В итоге приведенная запись так и не была обнародована в течение четырех последовавших десятилетий — вплоть до того времени, когда ко мне, наследнику и публикатору архива Эренбурга, попало это письмо Г.О.Казакевич.

советский писатель

[belkafoto.livejournal.com]

"И полгода спустя, 1 июля, — жене: «От Лесючевского — ни звука. Он саботирует уже совершенно беззастенчиво, справедливо считая, подобно тьме подлецов, что шкура дороже чести. Полагаю, он ждет решения вопроса о “Ленине”. Разрешение печатать эту повесть будет играть важную роль»[22]. Доносчик и негодяй Лесючевский безраздельно командовал издательством «Советский писатель» — кто измерит то зло, которое он принес нашей литературе и ее подлинным писателям?

"Николай Васильевич Лесючевский (18 декабря 1907 (1 января 1908) года, Курск — 26 декабря 1978 года, Москва) — советский писатель, журналист и литературный критик. Заслуженный работник культуры РСФСР (1974)
В 1931 года окончил Ленинградский историко-лингвистический институт (первый выпуск). Печатался с 1930 года.

Председатель Василеостровского отделения РАПП. Член Союза писателей СССР с 1934 года. Член ВКП (б) с 1940 года.

Работал в журнале «Стройка», заместитель главного редактора. Позднее — редактор журнала «Звезда», был снят с должности с наложением партийного взыскания.

В годы Великой Отечественной войны фронтовой корреспондент, редактор дивизионной газеты.

Главный редактор издательства «Советский писатель» (1951—1957), в 1958-1964 гг. председатель правления, с 1964 г. директор издательства «Советский писатель». В период хрущевской оттепели была предпринята попытка сместить Лесючевского с должности, но он сумел сохранить свой пост.

Похоронен на Кунцевском кладбище в Москве[1] (10 уч.).

Надо забыть, что у тебя семья

[belkafoto.livejournal.com]

" Я почти ничего не сделал — я, созданный для большого дела. Зная, что и кого винить в этом, я не могу не винить и самого себя. Надо отказаться от суетности. Надо забыть, что у тебя семья и надо ее кормить, что есть начальство и надо ему потрафлять. Надо помнить только об искусстве и о подлинных, а не мнимых интересах народа. М. б., тогда можно еще что-то успеть, хотя все равно не все, что было бы возможно.


«Дом на площади» был напечатан в альманахе «Литературная Москва». Казакевич входил в его редколлегию

Певец березы в жопу

[belkafoto.livejournal.com]

"приведу сонет Казакевича на драку двух главных антисемитов Союза писателей сталинской эпохи — липового прозаика Бубеннова (автора «Белой березы», за которую он стал сталинским лауреатом) и еще более липового драматурга Сурова (также сталинского лауреата, которому пьесы писали лишенные работы московские писатели еврейского происхождения):


Суровый Суров не любил евреев,

Он к ним враждой старинною пылал,

За что его не жаловал Фадеев

И А.Сурков не очень одобрял.


Когда же Суров, мрак души развеяв,

На них кидаться чуть поменьше стал,

М.Бубеннов, насилие содеяв,

Его старинной мебелью долбал.


Певец березы в жопу драматурга

С ужасной злобой, словно в Эренбурга,

Столовое вонзает серебро.


Но, следуя традициям привычным,

Лишь как конфликт хорошего с отличным

Решает это дело партбюро [26].

стала литературно-политичеÑ

[belkafoto.livejournal.com]

"Во время подготовки «Синей тетради» к печати Панфёров, очень хотевший доказать Твардовскому, что он-то сможет ее напечатать, умер. О дальнейшем узнаём из декабрьского письма Казакевича единственному человеку, который мог ему реально помочь, — первому лицу страны Н.С.Хрущеву:


Свыше двух лет назад я закончил повесть «Синяя тетрадь» (первоначально она называлась «Ленин в Разливе»). Свыше двух лет все ее хвалят, хотят печатать, но не печатают. Первый вариант был принят к печати журналом «Новый мир» (редактор А.Твардовский), но был запрещен. Другой журнал, «Октябрь» (редактор Ф.Панфёров), решил печатать повесть, потребовав от меня дополнительной работы. Федор Панфёров, при поддержке членов редколлегии, до последнего дня жизни боролся за ее напечатание. После многих месяцев работы и длительных обсуждений повесть, в улучшенном, исправленном виде, была разрешена Центральным Комитетом партии. Ее читали и одобрили товарищи Суслов, Мухитдинов, Поспелов [35]. Повесть набрана, сверстана, обещана читателям в первом номере за 1961 год и на днях… снова запрещена [36].


Далее писатель втолковывал не слишком образованному (скажем так) первому секретарю ЦК, что «Синяя тетрадь» соответствует духу ХХ съезда партии.


Казакевичу оставалось жить всего ничего, и вот он вынужден тратить последние силы на пробивание в СССР своей повести о «великом Ленине», на которого все публично молились. О решении Хрущева известно из того простого факта, что, вопреки всем интригам, «Синюю тетрадь» все-таки в «Октябре» напечатали, и для большинства читателей она стала литературно-политической сенсацией;

задумал и небольшую повесть

[belkafoto.livejournal.com]

"Еще в 1958-м Казакевич наряду с «Лениным в Разливе» задумал и небольшую повесть о Сталине с нейтральным названием «Озеро Рица». «Напечатанная рядом с “Лениным в Разливе”, она будет иметь громоподобный эффект, равный шекспировской драме по контрастам, величию и дыханию века», — читаем в его дневнике.

и немножко устыдился

[belkafoto.livejournal.com]

"С юмористическим удивлением, как о чем-то доисторически давнем, вспоминал он переезд через финскую землю – последний этап своего нашумевшего на весь мир дерзновенного возвращения в Россию. Они с женой были тогда озабочены проблемой: каким образом, если поезд придет в Петроград ночью, смогут они добраться на Широкую улицу, к Анне Ильиничне, – найдется ли извозчик поздно вечером на Финляндском вокзале, тем более в пасхальный день. Когда же он увидел на перроне почетный караул военных моряков и толпу встречающих, массу людей на Привокзальной площади, броневики у выхода из царского подъезда вокзала и военные прожекторы, осветившие красные флаги и надписи «Привет Ленину», он ощутил всем сердцем, как слабо чувствовал за рубежом размах революции и как много сделано в эмиграции, в повседневной, лишенной внешних эффектов, изнурительной работе, иногда казавшейся ничтожной по результатам, комариными укусами на огромном теле царского исполина. Как живое воплощение этой негромкой и будничной работы промелькнул в рядах встречающих питерский рабочий Чугурин[1], воспитанник партийной школы в Лонжюмо, близ Парижа. Лицо Чугурина было мокро от слез.

Поднявшись на броневик, Ленин увидел море кепок и картузов и немножко устыдился своего черного заграничного котелка, такого несуразного на броневике..."

быстро сориентировалась

[belkafoto.livejournal.com]

"Диетолог Ольга Раз родилась в Москве, эмигрировала на историческую родину, быстро сориентировалась и сделала карьеру, возглавив отделение питания Тел-Авивской больницы “Ихилов”. Именно там ей и пришла в голову идея хлебной диеты

самым своим медовым голосом

[belkafoto.livejournal.com]

"Наши отношения очень скоро стали абсолютно естественными, простыми и доверительными. Разумеется, я могу и ошибаться, и обольщаться на этот счет, но у меня за пятнадцать лет нашей дружбы ни разу не было никакого повода усомниться в ее искренности.

И все таки однажды он не выдержал. Я рассказала Корнею Ивановичу о горестном положении одной старой литераторши и о своих попытках ей помочь. Попытки эти упирались в необходимость разговора с одним из руководителей Союза писателей, отношения с которым у меня были довольно напряженными. Корней Иванович отлично знал об этом.

- Понимаете, как мне неприятно обращаться к этому человеку, - заключила я. - И тем не менее придется. Другого выхода нет.

- Да, да, да, понимаю, - сочувствовал Корней Иванович. - Знаете что, давайте пойдем к нему вместе, - от души предложил он. - Может быть, это немного облегчит вашу задачу. Мне так хочется хоть чем-нибудь помочь вам.

Я обрадовалась, - предложение Чуковского, несомненно, облегчало мне малоприятную встречу, первые минуты неизбежной неловкости. И мы отправились. Руководящий товарищ вышел нам навстречу с распростертыми объятиями, приветствуя нас несколько даже чересчур аффектированно и восторженно, и это сразу облегчило ситуацию, ибо мы тем самым сразу перевалили через ту самую неловкость первых минут, которой я так боялась, и можно было почти сразу перейти к сути дела и объяснить цель своего прихода. Хозяин дома уже отдал должное Чуковскому и произносил всякие слова о том, как он рад мне. Еще несколько мгновений - и я запросто смогу объяснить ему, почему решилась обеспокоить его. И вдруг Корней Иванович самым своим коварным, самым своим медовым голосом произнес следующую фразу:

- Вот видите! Я так и знал, что вы будете рады. А ведь Маргарита Осиповна нипочем не хотела к вам идти.

- Я так и думал... - откликнулся хозяин дома и сразу помрачнел и изменил тон.

И мне пришлось все-таки лепетать какие-то пустые и жалкие слова, без которых несколько секунд назад легко было обойтись. Мне очень хотелось потом спросить Корнея Ивановича, зачем он так поступил, но, чуть поостыв, я от этого вопроса удержалась. Не стоило, пожалуй, объясняться, тратить его и свои силы. Просто, очевидно, не смог удержаться - такой характер!

А мне ничего?

[belkafoto.livejournal.com]

"И самые разные люди с удовольствием играли с Чуковским в столь блистательно организованную им игру в библиотеку. А как только игра стала осложняться всякими формальностями и официальностями, она ему стала надоедать и вместе с нею и сама библиотека.

Я догадалась об этом после следующего эпизода. Заключая торжественный вечер своего восьмидесятилетия, Корней Иванович, очевидно очень утомленный поздравлениями и приветствиями, ничего, собственно, значительного не сказал и ограничился лишь тем, что призвал всех своих друзей и доброжелателей дарить книги в библиотеку. На следующий день я была приглашена к Чуковскому на дачу и, вдохновленная призывом, услышанным накануне, сняла с полки полное собрание сочинений Жюля Верна и повезла его в подарок, уверенная, что такой подарок обрадует виновника торжества. Каково же было мое огорчение, когда я увидела, что Корней Иванович глубоко разочарован моим подарком и даже не пытается скрыть свое разочарование.

- И это все? - спрашивал он. - А мне ничего? Совсем ничего?

Ну, подумала я, надоела ему библиотека. И посулила ему много разных подарков и долго потом выполняла свое обещание, чуть что не при каждой встрече даря ему какую-нибудь безделицу.

Я нервничаю и собираю обмылк

[belkafoto.livejournal.com]

"Подарки он тоже обожал по-ребячески, и дарить ему подарки было ужасно приятно. Я дарила ему коробки с хорошим мылом, всякие заморские одеколоны, и он всякий раз приходил в восторг и именовал такие подарки "мойдодырскими".

- Опять "мойдодырский" подарок! - восклицал он с присущей ему аффектацией. - Чудесно! Прекрасно! Спасибо вам! Спасибо! Вы правы, вы правы! Старость должна быть опрятной!

А если подарков долго не поступало, он иногда при встрече говорил мне серьезно, а то и с некоторым укором:

- Мыло уже кончается. Я нервничаю и собираю обмылки.

рафинированная петербургсÐ�

[belkafoto.livejournal.com]

"Прочитав в "Новом мире" мои очерки "Чилийское лето", он вручил мне номер со своими замечаниями, всеми до одного учтенными мною впоследствии, при отдельном издании книжки о путешествии в Чили. Высказав мне все свои замечания и соображения, он в заключение сказал:

- Как жаль, что я не знал о том, что вы отправляетесь в Чили. Я бы дал вам один любопытный адрес. Знакомо ли вам имя Марии Моравской?

Да, я помнила такое имя и милые стихи моего детства, подписанные этим именем. Но при чем тут Чили?

- Так вот, представьте себе - она эмигрировала после революции, и след ее совершенно затерялся. Я, пожалуй, и о существовании ее забыл, хотя помнил, что она была талантлива и книга ее "Апельсиновые корки" мне в свое время очень понравилась. И вдруг несколько лет назад я получил от нее письмо из Чили. Судьба забросила ее туда, она вышла замуж за почтальона и с ним доживает свой век. Как было бы интересно вам ее повстречать. Представляете - рафинированная петербургская барышня, поэтесса, подруга поэтов, завсегдатай "Бродячей собаки", и вот какой финал - супруга чилийского почтальона!

в свои цветущие восемьдесят

[belkafoto.livejournal.com]

"Однажды, когда мы встретились для того, чтобы вместе погулять, Корней Иванович предложил мне сопутствовать ему на кладбище, на могилу жены его, Марии Борисовны. Мы отправились и по пути встретили ораву местных, переделкинских ребятишек. Чуковский был среди них весьма популярен - ребята бывали на его знаменитых "кострах", часто посещали библиотеку. Они, разумеется, окружили Чуковского, и он охотно поболтал и пошутил с ними. И вдруг один из них, совсем маленький, пяти-шестилетний, очень уверенно заявил:

- Корней Иванович, а мамка говорит - вы тоже помрете.

Я вся сжалась. Дурацкое заявление малыша было тем ужаснее, что направлялись-то мы на кладбище. Но Корней Иванович ничего не ответил, словно бы и не слышал, только сразу помрачнел и заметно огорчился и, крепче схватив меня под руку, заторопился:

- Пошли отсюда скорее!

Мы быстро зашагали дальше, и только отойдя достаточно далеко, он невесело сказал:

- Какие, однако, бывают противные дети. Вот болван-то! Вырастет этаким тупым любителем резать людям в глаза правду-матку и всю жизнь будет удивляться, отчего его все не любят.

Он не снизошел даже до того, что малыш был моложе его лет на семьдесят пять.

Мы никогда не говорили о смерти, разве что шутя, иронически. Стоит ли иначе говорить о неизбежности? Ирония всегда помогала ему жить и не покидала его до конца. Однажды, где-то в шестидесятых годах, пожаловавшись мне на недомогание, он, вдруг резко изменив жалобный тон, закончил свои жалобы следующим манером: "Что уж тут! Вероятно, все вполне естественно в восемьдесят три года. Так ли я себя чувствовал год назад, в свои цветущие восемьдесят два!" Столь игривый финал сразу менял тональность и помогал собеседнику, избавляя его от необходимости лепетать беспомощные и жалкие слова.

Двумя-тремя гигантскими пры

[belkafoto.livejournal.com]

"
Однажды ранним летним вечером, когда я уходила от него, он вышел проводить меня за калитку своей дачи. Мы распрощались. Едва я немного отошла, как Корней Иванович что-то сказал мне вслед. Я оглянулась. Он стоял, прямой, стройный, седой, в светло-сером костюме, освещенный закатом, и это выглядело удивительно живописно.

- Господи, Корней Иванович, какой вы красивый! - невольно воскликнула я.

Двумя-тремя гигантскими прыжками преодолев несколько метров, отделяющие нас, Чуковский схватил мою руку и начал целовать ее, приговаривая при этом: - Говорите, говорите, всегда говорите мне такие слова!

листовка была составлена её

[belkafoto.livejournal.com]

"В 1926 году Чуковская была арестована по обвинению в составлении антисоветской листовки. Как вспоминала сама Чуковская: «Мне вменялось в вину составление одной антисоветской листовки. Повод заподозрить себя я подала, хотя на самом деле никакого касательства к этой листовке не имела»[4] (фактически листовка была составлена её подругой, которая без ведома Лидии воспользовалась её пишущей машинкой). Чуковская была сослана в Саратов, где благодаря хлопотам отца провела только одиннадцать месяцев. Во время саратовской ссылки Чуковская, по собственным воспоминаниям, заняла принципиальную позицию в конфликте с властями: отказалась от публичного покаяния, держалась вместе с политическими ссыльными[5].

В 1929 году вышла замуж за историка литературы Ц. С. Вольпе. От этого брака в 1931 году родилась дочь — Елена Цезаревна (домашнее имя Люша). В 1934 году брак распался; Вольпе погиб в 1941 году на Ленинградском фронте. Елена Цезаревна стала фактически наследницей знаменитого деда — хранительницей его дома-музея в Переделкине, издателем 15-томного Собрания сочинений. По её сценарию в 1982 году, к 100-летию со дня рождения К. И. Чуковского, был снят фильм о нём «Огневой вы человек!» (режиссёр фильма — двоюродный брат Елены Цезаревны Дмитрий Николаевич Чуковский).
Дом у Пяти углов, где жили Л. Чуковская и М. Бронштейн
Мемориальная доска М. П. Бронштейну и Л. К. Чуковской на доме 11 по Загородному проспекту со стороны ул. Рубинштейна. Архитектор В. Б. Бухаев. Гранит. Установлена в марте 1997 года. Фотография 2014 года

Второй муж Чуковской физик-теоретик Матвей Петрович Бронштейн был арестован в августе 1937 года и расстрелян в феврале 1938 года (по объявленному семье приговору — «десять лет без права переписки»; К. И. Чуковский, посвятивший много времени выяснению судьбы зятя, узнал о его расстреле лишь в конце 1939 года). Самой Чуковской, выехавшей в то время с дочерью из Ленинграда на Украину, удалось избежать ареста (хотя соответствующие документы были оформлены)[6].