уже безвредных коленях
Jan. 15th, 2026 05:58 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
arbekaЛетом 1922 года Опродкомгуб отправил Ильфа на Хаджибейский лиман, в дом отдыха. Так случилось, что оказался там Илья Арнольдович чуть ли не единственным мужчиной. А женщин было много, да еще и полненьких – сотрудники Опродкомгуба отнюдь не голодали. О своих похождениях в санатории Ильф написал одесским знакомым, двум девушкам – Тае Лишиной и ее подруге Лиле:
“Нежные и удивительные!
Enter your cut contents here.
Желание беременной женщины, чувство странное и неукротимое, овладело мною, моими внутренностями и помыслами. Это желание лизнуть кого-нибудь из тех, что ходят здесь обугленными и просоленными. <…>
Что же касается до семейного палладиума чистоты и невинности, то он утерян. <…> Всё дело в толстых женщинах, плохо и поспешно воспитанных на ускоренном Губувузе <…>. Истинному герою необходимо восхваление своих подвигов народом. Он требует от него криков и кликов, и народ послушно дает их. От меня тоже требовали кликов, я по ночам ревностно кричал, и вот священный признак моей мужественности превратился в орудие домашнего и частого обихода. От этого гибли Империи, и я тоже погиб, как погибали Государства и Нации, – от чрезмерного напряжения сил и крайнего изнурения.
Вот почему мне остались только поцелуи, наблюдения за летящими звездами <…> и три сестры, джигитующие на моих, увы, уже безвредных коленях”.[444]
А между тем в 1922-м уже начался роман Ильфа с молодой художницей Марусей Тарасенко, тоненькой, изящной семнадцатилетней девушкой с огромными глазами. Ильф был тогда “высок, худ, на лице его остро выступали скулы”[445], – вспоминал Арон Эрлих.
“Нежные и удивительные!
Enter your cut contents here.
Желание беременной женщины, чувство странное и неукротимое, овладело мною, моими внутренностями и помыслами. Это желание лизнуть кого-нибудь из тех, что ходят здесь обугленными и просоленными. <…>
Что же касается до семейного палладиума чистоты и невинности, то он утерян. <…> Всё дело в толстых женщинах, плохо и поспешно воспитанных на ускоренном Губувузе <…>. Истинному герою необходимо восхваление своих подвигов народом. Он требует от него криков и кликов, и народ послушно дает их. От меня тоже требовали кликов, я по ночам ревностно кричал, и вот священный признак моей мужественности превратился в орудие домашнего и частого обихода. От этого гибли Империи, и я тоже погиб, как погибали Государства и Нации, – от чрезмерного напряжения сил и крайнего изнурения.
Вот почему мне остались только поцелуи, наблюдения за летящими звездами <…> и три сестры, джигитующие на моих, увы, уже безвредных коленях”.[444]
А между тем в 1922-м уже начался роман Ильфа с молодой художницей Марусей Тарасенко, тоненькой, изящной семнадцатилетней девушкой с огромными глазами. Ильф был тогда “высок, худ, на лице его остро выступали скулы”[445], – вспоминал Арон Эрлих.
no subject
Date: 2026-01-16 03:38 am (UTC)Некто Жандаров был арестован. Семья распродала всю мебель. А на свидании он рассказал жене, что в одном из проданных кресел были спрятаны деньги – 2000 рублей.
“В Москву немедленно была командирована семнадцатилетняя дочка с наказом разыскать мебель и добыть клад.
Однако найти проданные кресла было нелегко: первый покупщик успел их перепродать, второй покупщик – тоже, и проследить до конца целый ряд перепродаж было невозможно”.[543]
Но девушке в поисках помог инспектор Можаровский. Кресло было найдено. В обивке оказалась зашита толстая пачка керенок – банкнот, которые в 1917-м выпускало Временное правительство. К 1927 году они несколько лет как вышли из обращения, а обесценились – еще в годы Гражданской войны.
Когда заведующий четвертой полосой Овчинников читал вслух заметку А. Троля, кто-то из сотрудников воскликнул: “Какой сюжет для романа!”[544] Мог ли этим сотрудником быть Катаев? Доказательств нет, но, как замечает Антон Маринин, идея носилась в воздухе редакции газеты “Гудок”.[545]
no subject
Date: 2026-01-16 03:40 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-16 03:45 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-16 03:48 am (UTC)Но Ильфу будто не хватает дыхания, когда он пишет большой текст. В рассказах вроде “Повелителя евреев” его перо теряет остроту.
В целом текст довольно точный по фактуре, но в нём есть несколько мест, где факт постепенно переходит в литературную оценку и начинает выглядеть как «объективная истина», хотя это уже интерпретация.
Про раздельные ранние тексты Ильфа и Петрова
Это верно. До совместной работы они много писали поодиночке: фельетоны, юмористические рассказы, газетные заметки.
Петров действительно печатался активнее и больше, чем Ильф, и большая часть этих текстов сегодня почти не читается. Они:
либо остались в периодике 1920-х,
либо включались в поздние собрания сочинений уже «под брендом» дуэта.
Про рассказ Петрова «Дядя Силантий Арнольдович» как удачный пример — это оценка, но не экзотическая. Его действительно иногда выделяют как живой и литературно более самостоятельный текст.
Тезис:
большинство ранних рассказов и фельетонов Петрова забылись
— в целом справедлив.
Про «миф о главенстве Ильфа»
Такой миф действительно сложился после смерти Ильфа в 1937 году.
Он подпитывался сразу несколькими факторами:
трагической ранней смертью,
публикацией «Записных книжек»,
культом «утраченного гения»,
тем, что Петров пережил Ильфа всего на пять лет и не успел создать сопоставимый корпус крупных произведений.
Но это именно миф, а не установленный факт. Современное литературоведение скорее считает их союз симметричным:
Ильф — язык, образность, метафорика, наблюдательность.
Петров — композиция, сюжет, ритм, сатирическая конструкция.
Про «Записные книжки»
Тут почти всё точно:
Ильф действительно постоянно делал записи.
Петров действительно добился их публикации в 1939 году.
«Записные книжки» стали самостоятельным литературным жанром.
По популярности они действительно уступают в основном:
дилогии об Остапе Бендере
«Одноэтажной Америке»
Это очень устойчивая и подтверждаемая практика переизданий.
Про Ильфа как мастера литературного пейзажа
Абсолютно точное наблюдение. Его умение писать «воздух», утро, город, движение жизни — одно из самых сильных его качеств.
Фельетон «Москва от зари до зари» часто приводят как пример именно этой стороны его таланта. Приведённая вами цитата стилистически совершенно характерна.
Это чистый Ильф:
спокойная кинематографичность, бытовая поэзия, мягкая ирония, наблюдение без нажима.
Про «не хватает дыхания на большой текст»
Вот это уже не факт, а спорная литературная гипотеза.
Её выдвигали:
некоторые критики,
некоторые мемуаристы,
и сам Петров иногда косвенно намекал, что «длинное дыхание» в союзе держал он.
Но это не доказуемо. Мы не знаем, как выглядел бы большой роман, написанный Ильфом в одиночку. Его болезнь и смерть не дали такой возможности.
Тезис:
В рассказах вроде «Повелителя евреев» перо теряет остроту
Это вкусовая оценка. Есть читатели и исследователи, которые считают этот текст, наоборот, интересным экспериментом, пусть и неровным.
Общий итог
Если переводить ваш текст на шкалу «документальность → интерпретация»:
Точно:
Ранние раздельные тексты были.
Большинство петровских фельетонов забыты.
«Записные книжки» стали классикой.
Их издание организовал Петров.
Ильф был выдающимся мастером детали и пейзажа.
Вероятно:
После смерти Ильфа возник перекос в его «главенстве».
Его индивидуальный стиль легко узнаётся.
Спорно:
Что Ильфу не хватало дыхания для крупных форм.
Что в одиночных рассказах он слабел как сатирик.
Так что текст в целом корректный, эрудированный и литературно точный, но его последняя часть — это уже не проверка фактов, а вступление в критику.
И это не минус. Это как раз то место, где начинается живая филология: не протокол, а спор, где каждый читатель становится соавтором. 📚
no subject
Date: 2026-01-16 05:54 pm (UTC)– Вот что, братцы. Отныне вы оба – единственный автор будущего романа. Я устраняюсь. <…>
– Позвольте, Дюма-пэр, мы очень надеялись, что вы пройдетесь по нашей жалкой прозе рукой мастера, – сказал мой друг (Илья Ильф. – С. Б.) <…>.
– Я больше не считаю себя вашим мэтром. Ученики побили учителя, как русские шведов под Полтавой. Заканчивайте роман сами, и да благословит вас бог”.[564]
Поступок честный и красивый. И это тот самый Катаев, чью фамилию Борис Чичибабин будет рифмовать с “Негодяев”. “Репутация писателя талантливого, но демонстративно аморального и беспринципного преследовала К[атаева] с первых шагов в литературе”[565], – пишет критик и литературовед, главный редактор журнала “Знамя” Сергей Чупринин. А Катаев мог бы сказать о себе словами героя Бомарше: “Я лучше, чем моя репутация”.
И всё же он поставил соавторам два условия. Первое: на деньги от первого же гонорара купить ему золотой портсигар, в то время – одно из свидетельств высокого статуса мужчины, как сейчас – дорогие часы.
Это условие Ильф и Петров, не привыкшие к большим деньгам, исполнили не сразу. А когда купили-таки, портсигар оказался небольшим, женским. “Жмоты”, – заметил Катаев полвека спустя.
no subject
Date: 2026-01-16 05:58 pm (UTC)Первая рецензия вышла в родном “Гудке” 14 августа 1928 года. В сентябре рецензии появились в газете “Вечерняя Москва” и журнале “Книга и профсоюзы”. Затем наступило молчание. Молчали “Красная новь” и “Новый мир”. Проспали роман критики “На литературном посту”. Только 17 июня 1929 года “Литературная газета” напечатала маленькую (3000 знаков) заметку библиофила и эрудита Анатолия Тарасенкова “Книга, о которой не пишут”.[569]
Вспомним: о “Растратчиках” писали очень много. Когда в 1927 году журнал “Красная новь” в 7-м и 8-м номерах напечатал “Зависть”, за Олешей закрепится репутация гения. Олеша стал любимцем литературных снобов. Его имя на долгие годы станет чем-то вроде пароля, по которому определяли своих (людей с “хорошим” вкусом).
Ильфа и Петрова гениями не считали. Их дебютный роман просто охотно раскупали, не жалея 2 рублей 50 копеек (столько стоило первое издание в книжных магазинах). А критики никак не могли понять: на какую же полку поставить эту книгу? С Олешей всё ясно: “серьезная” или, как сказали бы сейчас, “высокая”, “большая” литература. А “Двенадцать стульев” – увлекательный плутовской роман, слишком несерьезный, чтобы поставить его в ряд даже с “Растратчиками”, не говоря о уж “Зависти”, о “Городах и годах” Константина Федина (1924 год), о шолоховском “Тихом Доне” (публикация его первой книги началась в том же 1928 году в журнале “Октябрь” и “Роман-газете”). “Двенадцать стульев” казались слишком “легким”, едва ли не бульварным чтением рядом с этими тяжеловесами. Но вопреки предубеждениям критиков слава Ильфа и Петрова будет расти с каждым новым переизданием. Роман переведут на иностранные языки и экранизируют (впервые в 1933 году – в Польше). А предисловие к американскому изданию Ильфа и Петрова напишет сам Анатолий Луначарский:
“«Двенадцать стульев» имеют европейский успех. Роман этот переведен почти на все европейские языки. В некоторых случаях, например, в той же Германии, он произвел впечатление настоящего события на рынке смеха.
Что и говорить, роман действительно заставляет хохотать
no subject
Date: 2026-01-16 05:59 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-16 06:06 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-16 06:07 pm (UTC)“Остап почистил рукавом пиджака свои малиновые башмаки <…>, поставил малиновую обувь на ночной столик и стал поглаживать глянцевитую кожу, с нежной страстью приговаривая:
– Мои маленькие друзья”.
no subject
Date: 2026-01-16 06:14 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-16 06:16 pm (UTC)В октябре 1919 года Нарбут попал в плен к белым, его допрашивали в контрразведке. “Я приветствую вас, освободители от большевистского ига”, – сказал тогда Нарбут следователю Сукачеву. Поэт поведал ему, что служил большевикам лишь потому, что его “средства иссякли”, а жить как-то надо было. Но служил он большевикам плохо, саботировал, следил с надеждой за успехами Добровольческой армии и с радостью ждал тех, “кто освободил, кто освобождает Россию”.[608] Вскоре после первого и единственного допроса Нарбут заболел сыпным тифом, к следователю его больше не вызывали, но и не выпускали из ростовской тюрьмы.
8 января 1920-го в Ростов-на-Дону вошла красная конница комкора Бориса Думенко. Тогда Нарбут вспомнил, что он большевик. Именно это имел в виду Катаев, когда писал о колченогом (Нарбуте) в книге “Алмазный мой венец”: “Он был мелкопоместный демон, отверженный богом революции. Но его душа тяготела к этому богу. Он хотел и не мог искупить какой-то свой тайный грех, за который его уже один раз покарали отсечением руки, но он чувствовал, что рано или поздно за этой карой последует другая, еще более страшная, последняя”.[609]
На несчастье Нарбута, протокол его допроса сохранился. И вот во время очередной чистки кто-то из противников Нарбута передал его в ЦКК[610], которой тогда руководил могущественный Серго Орджоникидзе. Нарбута не только выгнали из аппарата ЦК, но исключили из партии, сняли со всех постов. Полгода Нарбут оставался безработным, и только в мае 1929-го его назначили на унизительно низкий пост “помощника редактора по рабочей технической библиотеке” в Государственном техническом издательстве.[611]
В начале тридцатых Нарбут снова поднимается по карьерной лестнице, но прежних высот никогда более не достигнет. В 1936-м Нарбута обвинят в пропаганде “украинского буржуазного национализма”, в 1937-м осудят и отправят на Колыму, в 1938-м – расстреляют.
no subject
Date: 2026-01-17 07:08 am (UTC)Вместо этой “самоновейшей блевотной пивной” Кольцов призывает возродить старую русскую чайную, открыть и “кофейную”, “молочную”, “нарзанную”, “лимонадную”, можно бы и “винный погребок”.[624]
Во второй половине 1930-х в Москве начнут появляться заведения, о которых говорил Кольцов. Кафе-мороженое и коктейль-холл на улице Горького, кафе “Красный мак” на углу Столешникова и Петровки. А вот чайные так и не открылись.
no subject
Date: 2026-01-17 08:15 am (UTC)Почему остался Ильф? Во все заграничные поездки они с Петровым будут ездить вместе вплоть до смерти Ильи Арнольдовича.
Из СССР уже тогда за рубеж просто так не выпускали. Загранпоездка была или работой – или привилегией, наградой. Артисты МХАТа ездили в Европу на гастроли, успешным писателям и драматургам позволялось вести переговоры с издателями, работать с переводчиками, увидеть постановку собственной пьесы. И всё равно разрешали – далеко не всем. Благонадежный Валентин Катаев ездил в Берлин и Париж, а Михаила Булгакова за границу так и не выпустят.
А вот как быть с Катаевым-младшим? Зачем он поехал? “Двенадцать стульев” еще не выпустили отдельной книгой, не перевели ни на один иностранный язык. Может быть, Петров был корреспондентом “Гудка”? Ничего подобного. О своих итальянских впечатлениях Петров писал не в “Гудке”, а в журнале “30 дней”. Но у литературных журналов в штате обычно не бывает корреспондентов, тем более международных, и сведений, будто за границу Петрова отправила редакция “30 дней”, нет. Летом 1928-го Петров – еще не знаменитый писатель, и родственников за границей у него нет. А вот у Ильи Ильфа – были: в Париже жил его старший брат Сандро Фазини. С ним Ильф и Петров увидятся в 1933-м, когда поедут в Европу вместе.
Пока же поехал Петров один. Или не один? Он не знал итальянского. Значит, его сопровождал переводчик. Скорее всего, им был Сергей Токаревич, который даже оставит об Ильфе и Петрове воспоминания, хотя об этой поездке и не напишет. Кроме того, в очерке “Чертоза” Петров упоминает своего гида-итальянца, знающего русский язык.
А возможно, с ним поехал не только переводчик.
Итальянские очерки Петрова в 11-м и 12-м номерах журнала “30 дней” будет иллюстрировать художник Юрий Пименов, будущий автор “Новой Москвы”, одной из лучших картин 1930-х годов. Он недавно (в 1925-м) окончил ВХУТЕМАС, но уже успел прославиться удачной и актуальной картиной “Даешь тяжелую индустрию!” (1927). По времени поездки Петрова и Пименова примерно совпадают. Оба едут в Италию через Германию и возвращаются тоже через Германию. Может быть, хотя бы часть пути художник и писатель проделали вместе.
no subject
Date: 2026-01-18 08:32 am (UTC)В Милане Петров жил не в отеле, а снимал квартиру в мансарде новенького шестиэтажного дома. Три стеклянные двери выходили “на белый от солнца, широкий и длинный бетонный балкон, нависший над узким и глубоким, как шахта, задним двором”. По утрам, “выпутавшись из жарких, душных простынь”, он выходил в одних трусах на балкон – загорать. Итальянское солнце “недостижимым для глаза раскаленным белком повисло” “в голубеньком линялом небе”.
“Я закрываю глаза и замираю в чудесном оцепенении. Откуда-то снизу несутся хлопотливые стеклянные звуки пьянолы. <…> Остановить пьянолы – всё равно что остановить в стране все башенные, стенные и карманные часы и прекратить разноголосое тиканье, которое люди замечают только тогда, когда оно прекращается. Иногда даже кажется, что звон пьянолы – составная часть солнечного луча”.[637]
В деньгах Петров явно не нуждался, а ведь такая поездка требовала достаточного финансирования. Кто же и зачем отправил Петрова в Италию? Не вижу других кандидатур, кроме Михаила Кольцова.
no subject
Date: 2026-01-18 08:35 am (UTC)Для полета выбрали новейший самолет Туполева АНТ-9 “Крылья Советов”. Самолет по техническим характеристикам был одним из лучших в мире, полет был демонстрацией технических достижений Советского Союза.
Советскую делегацию встречал министр авиации Итало Бальбо, в недавнем прошлом – один из лидеров фашистов-чернорубашечников (их аналогом были немецкие штурмовики). Советских гостей свозили на экскурсию в Неаполь, посмотреть на Везувий и позавтракать; обедали они уже в Риме. Через два или три дня их пригласили на виллу Бенито Муссолини. Делегацию встретил сам диктатор, дуче, – небольшого роста, но “широкоплечий, могучего телосложения”, в светлом чесучовом костюме. “Поздоровавшись и пожав всем нам руки, он встал в непринужденную позу, скрестив руки на груди”[639], – вспоминал летчик, а позднее генерал-полковник авиации Михаил Громов. Итало Бальбо утверждал на страницах газеты “Corriere della Sera”, будто часть советской делегации встретила Муссолини “римским приветом”. Верить ли этому? Муссолини умел производить впечатление на людей, а в советской делегации не было профессиональных дипломатов, если не считать Кольцова, да и тот служил в НКИД недолго. Не знакомые с дипломатическим протоколом, они вполне могли бы вслед за итальянцами повторить приветствие.
Хуже того, один из советских товарищей будто бы сказал: “Я имел случай видеть Ленина, Кемаля, Пилсудского и многих виднейших государственных деятелей последних лет, но никто из них не излучал столько силы и симпатии, сколько славный дуче”.[640] В советской делегации только один человек видел и Ленина, и Кемаля, и Пилсудского – Михаил Кольцов.
Кольцов всё же перегнул палку. По возвращении его поведением и поведением других участников славного перелета занимался секретарь партийной коллегии ЦКК Емельян Ярославский. Пресс-секретарь наркомата иностранных дел Борис Волин оправдывался перед Ярославским: “«наши», видимо, сильно сболтнули”. Кольцову вынесли строгий выговор с предупреждением, который сняли два года спустя.
Как пишет историк Леонид Максименков, полет “Крыльев Советов” стал “дипломатическим пробным шаром в новой реалистической политике Кремля”.[641] В первой половине тридцатых экономические связи с Италией заметно укрепятся. Советский Союз начнет получать то, в чем больше всего нуждался, – новые технологии. В 1932-м “Аэрофлот” закупит несколько итальянских гидросамолетов “Savoia-Marchetti S.55”, а “фашистский генералишка” Умберто Нобиле с группой итальянских инженеров займется в Долгопрудном проектированием и строительством советских дирижаблей. Знаменитый “ОСОАВИАХИМ”, который в 1937-м установит мировой неофициальный рекорд длительности беспосадочного перелета, будет напоминать улучшенную версию дирижабля “Италия”.
Советские легкие крейсера “Червона Украина”, “Красный Кавказ” и “Красный Крым” получат 100-миллиметровые зенитные орудия Минизини. Итальянские судостроители будут обслуживать советский военно-морской флот. В 1935-м Советский Союз закажет итальянской фирме “Odero Terni Orlando” проект военного корабля, будущего “голубого крейсера” “Ташкент”. В судьбе Евгения Петрова этот корабль сыграет важную, быть может, роковую роль.
no subject
Date: 2026-01-18 08:43 am (UTC)Кольцов начал каяться, признавать свои ошибки и, как сказали бы позднее, “разоружаться перед партией”. Михаила Ефимовича взял под защиту его покровитель, нарком обороны Ворошилов. Кольцова в “Чудак” вернули. Однако опала не кончилась. “Чудак” ликвидировали в начале 1930 года и слили с журналом “Крокодил”. Кольцов хотел стать главным редактором объединенного журнала, но этой должности тогда не получил. Он спрашивал и упрашивал Ворошилова 30 января 1930 года: “Что же случилось? В чем я провинился опять? Не знаю и потому подавлен, считаю, что здесь несправедливость. Покажите, Климент Ефремович, эту записку тов. Сталину! Я верю, что его тронет этот маленький, но не пустой вопрос”. На документе сохранилась резолюция Ворошилова: “Сделано”.[661] Однако Сталин принял другое решение. Главным редактором “Крокодила” Кольцов станет только в 1934 году.
А в 1929–1930-м влияние Кольцова, его аппаратный вес уменьшились. Это должно было сказаться и на судьбе его креатур. И в самом деле, после заграничной поездки для Петрова наступила пауза. В следующий раз он поедет за границу только в 1933-м, вместе с Ильей Ильфом.
Может быть, это и к лучшему: Ильф и Петров могли сосредоточиться на творчестве.
Писать было трудно, денег было мало.
Date: 2026-01-18 08:45 am (UTC)“Писать было трудно, денег было мало. Мы вспоминали о том, как легко писались «12 стульев», и завидовали собственной молодости. Когда садились писать, в голове не было сюжета. Его выдумывали медленно и упорно”[667], – вспоминал Евгений Петров
no subject
Date: 2026-01-18 08:58 am (UTC)Итак, в Москве строят новый кооперативный дом: “Вокруг дома, как шакалы, ходят члены-пайщики кооператива. Они прячутся друг за друга и интригуют. Множество жизней и карьер, которые зависят от нового дома”. Во второй главе появляется Остап Бендер, который ищет дочь американского солдата и даже переписывается “по этому поводу с бюро ветеранов САСШ”. В третьей должно быть рассказано, что же “побудило тихого героя (не Бендера. – С. Б.) кинуться в бурные воды жилкооперации”. В шестой Остап Бендер “начинает ухаживать за дочерью. Но он видит, что если герой получит комнату, то не видать ему дочери, как своих ушей. Поэтому он втирается в кооперацию и начинает мешать”. В восьмой главе упомянуты “силы, поднятые Остапом против постройки”. В десятой “Остап увлекает девушку. Герой в отчаянии. Комната есть, но девушки нет”.[668]
К сюжету о треугольнике “дочь американского солдата – Остап Бендер – некий «тихий» герой”[669] было написано множество набросков, реплик, сцен, деталей. Некоторые хорошо известны читателю: художник, который сделал портрет из овса, или брюки “Столетие Одессы”. Но большинство остались известны только исследователям да немногочисленным читателям авторской редакции “Золотого теленка”. В этой книге дочь Ильи Ильфа Александра Ильинична Ильф опубликовала часть черновых набросков романа. Остап Бендер смотрится в них, как океанский крейсер на мелководном озере.
содержать своих жен
Date: 2026-01-18 09:01 am (UTC)Во-первых, Ильф и Петров много писали для “Чудака” и “Огонька”, ведь им надо было содержать своих молодых, красивых и любимых жен: Петров женился как раз в 1929 году, Ильф – пятью годами раньше.
Во-вторых, Ильф увлекся фотографией. Как писал позднее Петров, он просто “потерял” на год своего соавтора. Ильф много часов проводил с новым фотоаппаратом в руках, а потом тратил драгоценное время, проявляя пленки. Он фотографировал молодую жену и старую, уходящую Москву. Когда в декабре 1931-го будут взрывать храм Христа Спасителя, Ильф сделает целую серию снимков. Снимал и новую Москву, новые здания, которые только-только начинали строить на рубеже двадцатых и тридцатых годов.
Наконец, была и третья причина приостановить работу над романом. “Двенадцать стульев” – о советской России эпохи нэпа. Эта эпоха закончилась в 1929 году. Одни социальные типы, герои фельетонов и юмористических рассказов 1920-х, уходили в прошлое. Появлялись другие. Чтобы их оценить, понять, высмеять, требовалось время.
no subject
Date: 2026-01-18 09:03 am (UTC)Из воспоминаний сотрудницы Эрмитажа Татьяны Чернавиной:
“Первый шаг из роскошного вестибюля, облицованного золотистым камнем, с массивными серыми колоннами, – нет «Дианы» Гудона, которая была как привет и приглашение в музей. В итальянских залах так много пустых мест, что они стали почти неузнаваемы: нет «Распятия» Чима да Конельяно, «Поклонения волхвов» Боттичелли, «Мадонны Альба» Рафаэля, «Венеры с зеркалом» Тициана – всех основных вещей, которые служили как бы вехами при изучении итальянцев. От когда-то первоклассного собрания Рембрандта не осталось и половины <…>.
Музей стал похож на магазин, из которого «хозяева» рады продать что угодно”[676].
no subject
Date: 2026-01-19 01:49 am (UTC)В 1929-м ввели карточки на хлеб, которых царская Россия не знала даже в разгар Первой мировой войны. В 1930-м введут карточки и на мясо. Государство стремилось заменить торговлю распределением. В 1930-м Наркомат внешней и внутренней торговли разделили на Наркомат внешней торговли и Наркомат снабжения, который возглавил Анастас Микоян. Но и административный гений товарища Микояна не в силах был справиться там, где до него и без него прекрасно справлялись нэпманы.
“На полках кооперативов было пустовато, а то и совсем пусто, и часто на требование дать товар – с полки ли, или с витрины – следовал лаконичный и мрачный ответ: «Бутафория»”[685], – вспоминал ленинградец Игорь Дьяконов, выдающийся советский востоковед.
no subject
Date: 2026-01-19 01:51 am (UTC)Но жизнь простых людей стала заметно хуже. Это было так очевидно, что и советская печать не могла скрыть наступившую нищету:
“– Где вы достали масло?
– В магазине случайных вещей”[688], – шутил Евгений Петров.
Именно к рубежу двадцатых-тридцатых относится вот эта басня Николая Эрдмана:
Вороне где-то Бог послал кусочек сыру.
Читатель скажет: Бога нет!
Читатель, милый, ты придира!
Да, Бога нет. Но нет и сыра!
Никола́й Робе́ртович Э́рдман
Date: 2026-01-20 07:30 am (UTC)Иная судьба ожидала вторую пьесу Эрдмана — «Самоубийца», написанную в 1928-м. В том же году её принял к постановке Вс. Мейерхольд, но не получил разрешения Главреперткома; в начале 1930-х разрешение как будто было получено: в декабре 1931 года пьесу Эрдмана начали репетировать во МХАТе, но спектакль так и не был выпущен; в мае 1932 года к репетициям «Самоубийцы» приступил Мейерхольд в ГосТиМе, но и его спектакль был запрещён на стадии генеральной репетиции[10]. В этот период изменилось отношение и к «Мандату»[10].
В 1982 году бывший актёр ГосТиМа Валентин Плучек поставил многострадальную пьесу Эрдмана в Московском театре Сатиры, но прожил спектакль недолго и вскоре был запрещён[10]; лишь в 1986 году Плучек смог возобновить «Самоубийцу».
В 1925 году Эрдман совершил поездку в Германию и Италию, где познакомился с М. Горьким.
Re: Никола́й Робе́ртович Э́рдман
Date: 2026-01-20 07:32 am (UTC)Реабилитирован в 1989 году.
Ещё в 1928 году Николай Эрдман познакомился с одной из ведущих актрис МХАТа Ангелиной Степановой, с которой на протяжении ряда лет был связан непростыми отношениями: Степанова в то время была замужем за режиссёром Николаем Горчаковым, сам Эрдман был женат[10] на Дине Воронцовой (1898—1942), балерине и эстрадной танцовщице.
Однако именно благодаря ходатайствам Степановой в 1934 году Эрдман был переведён в Томск[10], куда прибыл 8 марта. Вскоре Степанова вышла замуж за Александра Фадеева.
Re: Никола́й Робе́ртович Э́рдман
Date: 2026-01-20 07:35 am (UTC)После войны Эрдман писал сценарии к фильмам, работал в Театре на Таганке.
Многие годы Эрдман сотрудничал c Михаилом Вольпиным. В частности, этим дуэтом (Эрдман — проза, Вольпин — стихи) создан русский текст оперетты Штрауса «Летучая мышь» (включая знаменитую сцену «про собаку Эмму»), позже использованный при экранизации.
Семья
Первая жена — Надежда Александровна Воронцова (1898—1942), балерина, танцевала в мюзик-холле, в гастрольных коллективах, снималась в короткометражных кинофильмах.
Вторая жена — Наталья Васильевна Чидсон (1916—2008) балерина, служила в Большом театре СССР. В браке с Эрдманом она состояла с 1946 по 1953 год.
Третья жена — Инна Ивановна Кирпичникова, балерина музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко. Скончалась спустя год после смерти Эрдмана.
Двоюродный племянник — писатель Владимир Фёдорович Кормер[16].
Чидсон Наталья Васильевна
Date: 2026-01-20 07:38 am (UTC)Родилась в 1916 году.
Советская артистка балета.
Предки отца были выходцами из Англии. Отец умер, когда дочери было два года. Мать - актриса Юлия Карповна Сперанская. Она была ученицей и главной партнершей по сцене братьев Адельгейм.
В 1935 году Наталья окончила Балетную школу и была принята в труппу московского Большого театра, в котором выступала до 1959 года. Позже работала педагогом-репетитором.
Была женой драматурга Н.Р.Эрдмана, о котором написала книгу воспоминаний "Радость горьких лет".
С 1953 года - жена балетмейстера Л.Лавровского.
Ушла из жизни в 2008 году, похоронена на Новодевичьем кладбище в Москве.
Подробнее на Кино-Театр.РУ https://www.kino-teatr.ru/teatr/acter/sov/294873/bio/
no subject
Date: 2026-01-20 07:28 am (UTC)В городе Арбатове нет частных ресторанов, трактиров, закусочных – только кооперативная столовая с выразительным и точным названием “Бывший друг желудка”. Но и она закрыта на замок, покрытый “не то ржавчиной, не то гречневой кашей”. Бендер с Шурой Балагановым обедают в кооперативном саду “Искра”, где “пиво отпускается только членам профсоюза”. Настоящих деревьев в этом саду нет – деревья “нарисованы на высокой задней стене ресторанного сада”. Посетители, те самые члены профсоюза, пьют “одно только пиво”, ничем не закусывая. Как это напоминает “блевотную пивную”, что описана Михаилом Кольцовым!
На входной двери магазина “Платье мужское, дамское и детское” висит табличка: “Штанов нет”. “Фу, как грубо! – сказал Остап, входя. – Сразу видно, что провинция. Написали бы, как пишут в Москве: «Брюк нет». Прилично и благородно. Граждане довольные расходятся по домам”.
no subject
Date: 2026-01-21 04:54 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-21 04:57 am (UTC)Кирпотин в то время – заведующий сектором художественной литературы Агитпропа ЦК ВКП(б) и одновременно ответственный редактор “Литературной газеты”. Большой начальник. Масло, конфеты и консервы, скорее всего, из его пайка, хотя тоже не бог весть какие деликатесы. А в обычном магазине и он ничего не смог купить. Может быть, дело было в глухой провинции? Так нет же, в Москве!
“Золотой теленок” – роман о похоронах нэпа. И, вопреки своему демонстративному большевизму, Ильф и Петров грустят на этих похоронах вместе с Остапом Бендером и даже с Александром ибн Ивановичем.
no subject
Date: 2026-01-21 05:05 am (UTC)12 марта 1931 года, когда журнал “30 дней” уже печатал “Золотого теленка”, Ильф и Петров отдали рукопись романа в издательство “Земля и фабрика”. Кстати, принял у них рукопись некий К. Шор, однофамилец мнимого прототипа Бендера.
Но к этому времени “Земля и фабрика” стала частью Государственного издательства художественной литературы (ГИХЛ, Гослитиздат). Поэтому 29 марта Ильф и Петров заключают договор с ГИХЛ. Однако месяц шел за месяцем, а издательство книгу печатать и не собиралось. Хуже того, публикация в журнале “30 дней” едва не прервется.
В советской стране с начала 1920-х существовало особое учреждение, занимавшееся цензурой, – Главное управление по делам литературы и издательств, в просторечии Главлит. В июне 1931-го Главлит возглавил большевик, участник революции, партийный деятель и советский дипломат Борис Волин. У Волина были основания не любить Ильфа и Петрова: в 1929-м они несколько иронично написали о его участии в травле Пильняка. Пильняка не защищали, но потешались над самим диспутом “Писатель и политграмота”. Диспут Ильф и Петров представили в виде урока, к которому писатели оказались готовы на три с минусом.[702] Правда, Волина Ильф и Петров назвали “отличником”, но написали так, что было неясно, хвалят они его или высмеивают.
Став начальником Главлита, Волин наложил запрет на публикацию “Золотого теленка” в “30 днях”. Но главный редактор журнала Василий Соловьев тоже был революционером, большевиком, участником Гражданской войны – и в решительности и бескомпромиссности Волину не уступал. Понимая, что столкнуться придется с сильным противником, Соловьев обратился за поддержкой к Луначарскому.
Анатолий Васильевич уже не был политическим тяжеловесом. Он начал терять влияние еще в конце двадцатых. В 1929-м Луначарского сняли с должности наркома просвещения. Его избрали академиком АН СССР, назначили директором Института русской литературы (Пушкинского Дома) и директором Института литературы и языка Коммунистической академии. Он пользовался уважением, авторитетом, но не обладал реальной властью. И всё же для Соловьева, который, вопреки запрету Главлита, продолжал печатать “Золотого теленка”, это была хоть какая-то защита. Не помогло – позже его снимут с должности.
no subject
Date: 2026-01-21 05:09 am (UTC)4 декабря 1929 года Владимир Маяковский позвонил поэту Илье Сельвинскому: “Читали сегодня «Правду»?”. Сельвинский ответил, что еще не читал. Маяковский предложил встретиться у памятника Пушкину. Протянул Сельвинскому газету, открытую на третьей полосе с редакционной статьей “За консолидацию коммунистических сил пролетарской литературы”. Статья критиковала “групповщину” и “кружковщину”, распекала журнал “Печать и революция” за “наскок” на РАПП и завершалась призывом “сплотить все коммунистические силы и сомкнутыми рядами, базируясь на основной пролетарской организации (ВОАПП), и через нее итти (так в тексте. – С. Б.) вперед к разрешению огромных задач, стоящих перед партией на литературном фронте”.[710]
“– Всё понятно? – спросил Маяковский очень взволнованно. – Обратите внимание на выражение «через нее».
– То есть?
– Это значит, что партия свою литературную политику намерена проводить через ВОАПП. Теперь придется мне закрыть мой Реф, а вам – ваш конструктивизм.
– Почему вы так думаете?
– Но это же ясно! До сих пор наши драки с Безыменским и компанией были спорами одной литгруппы с другой, но теперь это будет ударом по партийной политике. А я с партией сражаться не намерен”.[711]
У Маяковского были связи в ЦК, так что он мог руководствоваться не только газетной статьей. Сельвинский в РАПП не вступил, а Маяковский вышел из родного ЛЕФа, оставил журнал “Новый ЛЕФ” и подал заявление в РАПП. “Никаких разногласий по основной политической линии партии, проводимой в РАПП, у меня не было и нет”[712], – заявил он и прочитал на собрании Московской ассоциации пролетарских писателей свою новую поэму “Во весь голос”, свое поэтическое завещание.
no subject
Date: 2026-01-21 05:12 am (UTC)Итак, начинается песня о ветре,
О ветре, обутом в солдатские гетры,
О гетрах, идущих дорогой войны,
О войнах, которым стихи не нужны…
Влади́мир Алекса́ндрович Луговско́й
Date: 2026-01-21 05:18 am (UTC)Сердце поэта захоронено в Ялте
no subject
Date: 2026-01-21 05:15 am (UTC)Впервые гетры появились в России примерно в 1895 году. Первоначально их делали из кожи или из плотного материала, позже — из сукна. В 1990-х — 2000-х годах они снова вошли в моду как аксессуар женской уличной одежды.
no subject
Date: 2026-01-21 05:21 am (UTC)“Попробуйте перечитать его прозу, – советовал Ильф Петрову, – здесь всё отлично”.
no subject
Date: 2026-01-21 05:26 am (UTC)У Катаева поэт познакомился с Тамарой Коваленко, сестрой жены Валентина Петровича. В архиве Людмилы Коваленко, воспитанницы Катаева и Анны Коваленко, Сергей Шаргунов обнаружил письмо Тамары к матери: “Мой друг Володя (Маяковский) уехал за границу, выяснились очень забавные подробности, оказывается, этот малютка (в сажень ростом) был в меня влюблен, писал стишки и вопче. Читал их всем, кроме меня, боялся, он думал, что я буду смеяться”.[744]
А Катаев бывал у Маяковского и в Лубянском проезде, и у Бриков в многокомнатной квартире в Водопьяном переулке, которая вообще-то была выделена Маяковскому. Лиля Брик Катаева и Олешу не любила, даже боялась. “Встретили Олешу с Катаевым – едут в Одессу – небритые, вид подозрительный. Не хотела бы встретиться ночью!”[745] – записала она в дневнике 9 декабря 1929 года. А 31 июля 1929 года писала Маяковскому:
“Володик, очень прошу тебя не встречаться с Катаевым. У меня есть на это серьезные причины. <…> Еще раз прошу – не встречайся с Катаевым. 9-го еду на две недели в Одессу – Ося за мной заедет.
Целую <кошечка>”.[746]
no subject
Date: 2026-01-21 06:54 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-21 07:09 am (UTC)У Маяковского уже был неудачный опыт самоубийства. Он стрелялся еще до революции, но револьвер дал осечку. От повторной попытки его спасла умная Лиля Брик. Теперь Лиля была далеко – в Лондоне.
Маяковский достал “записную книжку в отличном переплете, в которую он записывал стихи, написал записку, вырвал лист, смял его” и передал через Роскина Полонской. “Она прочла, улыбнулась, но ничего не ответила. Владимир Владимирович написал другую, также вырвал листок” и передал снова.[752] “Я чувствовал, что ему совсем плохо”[753], – вспоминал Катаев. Было около трех часов ночи, когда гости начали расходиться.[754] Маяковский на прощание поцеловал Катаева “громадными губами оратора, плохо приспособленными для поцелуев” и сказал: “Не грусти. До свиданья, старик”.[755]
no subject
Date: 2026-01-21 07:14 am (UTC)Этот очерк разругал и Владимир Маяковский, не пожалел приятеля: “Какой-нибудь Катаев покупает за сорок копеек блокнот, идет на завод, путается там среди грохота машин, пишет всякие глупости в газете и считает, что он свой долг выполнил. А на другой день начинается, что и это – не так, и это – не так”[766], – говорил Маяковский на своем творческом вечере 25 марта 1930 года.
no subject
Date: 2026-01-21 07:18 am (UTC)Сам Сталин был цензором Демьяна Бедного, подобно тому как цензором Пушкина был Николай I. Еще раньше Бедный чуть ли не на дружеской ноге был с Лениным, Свердловым, Троцким. В двадцатые годы его книжки выходили стотысячными тиражами, а общий тираж перевалил за два миллиона. Он был постоянным автором “Известий” и “Правды”. В 1925 году городок Спасск в Пензенской губернии переименовали в Беднодемьяновск, хотя поэт не только не имел никакого отношения к этому городу, но и ни разу не удосужился там побывать.
Демьяну Бедному отводилась роль “крупного русского поэта”[773], и он даже позволял себе возражать некоторым большевистским начальникам. Так, посмотрев в театре пьесу Луначарского “Бархат и лохмотья”, в которой играла молоденькая жена Луначарского Наталья Розенель (Сац)[774], Демьян Бедный написал эпиграмму:
Ценя в искусстве рублики,
Нарком наш видит цель:
Дарить лохмотья публике,
А бархат – Розенель.
Луначарский ответил своей эпиграммой:
Демьян, ты мнишь себя уже
Почти советским Беранже.
Ты, правда, “б”,
ты, правда, “ж”.
Но всё же ты – не Беранже.[775]
no subject
Date: 2026-01-21 07:21 am (UTC)Однако Бедный не рассчитал, не угадал, что товарищ Сталин отнесется к этим стихам совсем иначе. 6 декабря 1930 года вышло постановление ЦК, обращенное даже не к самому поэту, а к советским газетам, его печатавшим: “ЦК обращает внимание редакций «Правды» и «Известий», что за последнее время в фельетонах т. Демьяна Бедного стали появляться фальшивые нотки, выразившиеся в огульном охаивании «России» и «русского» (статьи «Слезай с печки», «Без пощады»); в объявлении «лени» и «сидения на печке» чуть ли не национальной чертой русских («Слезай с печки»); <…> в непонимании того, что нынешнюю Россию представляет ее господствующий класс, рабочий класс и прежде всего русский рабочий класс, самый активный и самый революционный отряд мирового рабочего класса, причем попытка огульно применить к нему эпитеты «лентяй», «любитель сидения на печке» не может не отдавать грубой фальшью”.[785]
Бедный в отчаянии отправил Сталину письмо: “Пришел час моей катастрофы”. Сталин ответил холодно, однако поэта с довольствия не снял. Мол, товарищ оступился, но может продолжить свою работу, исправить ошибку.
На Магнитку Демьян Бедный, как всегда, отправился в отдельном вагоне. Вместе с ним поехал и Валентин Катаев.