Ровесница Пушкина

[arbeka]

Ей исполнился двадцать один год
Глава 1
Мир провинции

В 1820 году Наталья Ивановна Чернавина вышла замуж за Андрея Ивановича Чихачёва. Ей исполнился двадцать один год, он был на год старше.

Скорее всего, они знали друг друга большую часть жизни, поскольку выросли в одном кругу дворянских семейств, проживавших в имениях Владимирской губернии. В возрасте двадцати двух лет Андрей Чихачёв уже вышел в отставку с военной службы в Санкт-Петербурге и унаследовал фамильные имения, сердцем которых была усадьба Дорожаево, где и поселилась его семья. Андрей был сиротой и воспитан родственниками после безвременной смерти родителей. Ко времени женитьбы он принял на себя полновластное управление семейными имениями – прежде ими управлял его старший брат Иван, объявленный «беспутником и мотом». Приобретение прав на собственность потребовало сложной юридической борьбы, но в конце концов Андрей получил контроль над родовыми имениями, взяв огромную ссуду, чтобы выкупить долю брата; это вынудило его заложить 90 % принадлежавших ему отныне крепостных «душ»[26].

Жизнь семьи Натальи была более стабильной – у ее отца, морского офицера, было четверо детей, и она была единственной дочерью. Наталья выросла в имении под названием Берёзовик и, вступая в брак, получила хорошее приданое, в том числе и небольшую деревню Бордуки рядом с Берёзовиком. Каждый год они с Андреем проводили там некоторое время, живя по соседству с родственниками со стороны Чернавиных. К моменту заключения брака младший брат Натальи, Яков, предположительно, еще не служил и, видимо, уже дружил с Андреем (возможно, он поддержал его в сватовстве к сестре). В любом случае уже к 1830 году Андрей называет Якова не только шурином, но и близким другом. Выйдя в 1833 году в отставку после службы во флоте, Яков вернулся домой во Владимирскую губернию и поселился в Берёзовике. Он до самой смерти регулярно навещал Чихачёвых и писал им письма[27].

Comments

нет ни одного упоминания восстания декабристов

[belkafoto.livejournal.com]

Что же касается Чихачёвых, то они испытывали лишь непоколебимое восхищение самодержавием и всей императорской семьей и рассматривали события общественной жизни 1830‐х, 1840‐х и 1850‐х годов совершенно в ином свете, нежели интеллектуалы Петербурга или Москвы (или Парижа, или Лондона, или Варшавы). В их записях середины или конца 1820‐х годов нет ни одного упоминания восстания декабристов, но, учитывая почтительность, которую они проявляли при любых упоминаниях императорской семьи, известия о восстании должны были бы вызвать у них ужас и замешательство. Молодые аристократы, вовлеченные в восстание, были для такой скромной семьи, как Чихачёвы, фигурами весьма абстрактными. В сравнении с провинциальным образом жизни наших героев жизнь наследников самых богатых российских семейств представлялась космополитичной, что в глазах Андрея было равнозначно невоздержанности и разложению.

[belkafoto.livejournal.com]

Во времена, когда горстка таких русских интеллектуалов, как Александр Герцен, эмигрировала, возмущаясь невозможностью обнародовать свои идеи на родине, провинциальные читатели впервые получили доступ к новостям, художественной литературе, справочникам и модным тенденциям. То, что весь этот материал подвергался жесткой цензуре, вероятно, мало волновало людей, родители которых до той поры никогда не имели такого количества источников информации и чьи ценности и представления о мире по большей части и так были в согласии с николаевской теорией официальной народности.

Таким образом, Чихачёвы, их родные, знакомые и слуги были оторваны от центральных политических событий той эпохи, до сих пор составляющих основу российского историографического нарратива. Но в последние десятилетия специалисты стремятся осветить совершенно новые аспекты жизни российского общества, рассматривая новые или слабо изученные стороны. Детальное изучение дневников и переписки Чихачёвых предоставляют нам уникальную возможность заглянуть в мир провинциального поместного дворянства накануне отмены крепостного права.

[belkafoto.livejournal.com]

В дворянской родословной книге Чихачёвы числятся среди тех нетитулованных благородных семейств, которые могут проследить свой род до XVI века[81]. Изданный накануне революции «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона сообщает, что предком Чихачёвых был некий Даниил Чихачёв (или Чихачов), живший в конце XV – начале XVI века; он владел землями в Псковской и Воронежской губерниях и упомянут в шестой части «Дворянской родословной книги», а значит, принадлежал к древнему и благородному московскому дворянству. Упомянутый Даниил Чихачёв положил начало трем ветвям семейства: одна осталась в Пскове и Воронеже, вторая в начале XVI века оказалась во Владимирской губернии, а третья в конце концов проявилась в Ярославской и Вологодской губерниях. Есть свидетельства о том, что один из потомков Даниила был воеводой при Иване Грозном (по-видимому, у Андрея не было предков более высокого звания)[82].

На фамильном древе, нарисованном Андреем на одной из страниц книги «почтовых сношений», прослежена генеалогия семи поколений – до Ивана Чихачёва, жившего в конце XVI века. То, что пять предшествующих Андрею поколений (вплоть до Матвея Чихачёва, жившего в конце XVII века и владевшего землей в Пусторжевском уезде) отражены на этом рисунке верно, подтверждается данными метрических книг и военными документами. Матвей, вероятно, был сыном Степана Ивановича Чихачёва, «убитого литовцами под Друцею» в 1633 году и похороненного в Печерском монастыре под Псковом. По сведениям Фролова, Матвей унаследовал свое имение от бездетного дядюшки Луки – брата Степана Ивановича[83]. Сын Матвея Степан, следующий в роду, в официальных документах уже фигурирует как помещик Суздальского уезда Владимирской губернии – одного из тех уездов, где впоследствии унаследует собственность Андрей. У этого Степана Матвеевича было три брата; двое также владели землей в Суздальском уезде, а третий был офицером среднего ранга. Один из сыновей Степана Матвеевича, Андрей Степанович, родившийся в правление Петра Великого, а умерший вскоре после восшествия на престол Екатерины Великой, был первым Чихачёвым, о котором известно, что он жил в усадьбе Дорожаево; это был прадедушка Андрея[84]. Когда Андрей писал, что его новый каменный дом предназначен «для потомства», он подчеркивал, что ценность Дорожаево отчасти состоит в его истории: имение было пожаловано царем, передавалось от отца к сыну, и каждое поколение питало надежды содействовать его улучшению[85]. Чихачёвым, получившим Дорожаево от царя, мог быть тот же самый Андрей Степанович. Об этом человеке больше почти ничего не известно, но о его сыне, деде Андрея Михаиле Андреевиче, сохранились более подробные сведения.

Михаил Андреевич родился в 1729 году и умер где-то в самом конце XVIII столетия, незадолго до рождения в 1798 году внука Андрея. Он был сержантом Невского пехотного полка и вышел в отставку в возрасте двадцати трех лет, владел землями в Суздальском и Владимирском уездах. Михаил был женат на Анне Афанасьевне, урожденной Аксаковой, дочери Афанасия Гавриловича Аксакова (благодаря чему оказался в отдаленном родстве с семейством знаменитых славянофилов). Первым ребенком Михаила Андреевича и Анны Афанасьевны была дочь Елизавета, а следующим (и единственным дожившим до взрослого возраста сыном) – отец Андрея Иван Михайлович, родившийся в 1768 году. Следом родилась вторая дочь, Екатерина.

[belkafoto.livejournal.com]

Позднее Андрей жаловался, что он плохо образован, но на самом деле образование, полученное им в частном московском пансионе, было по тем временам весьма впечатляющим для человека его времени и его социального статуса. Как сын офицера-преображенца Андрей должен был иметь неплохие шансы служить в том же полку, но во всех престижных полках русской армии даже в мирное время существовал сверхкомплект молодых дворян в звании юнкера, то есть кандидата на офицерское звание, которым нужно было выдержать конкуренцию друг с другом, заслужить одобрение офицеров полка и часто довольно долго (до нескольких лет) ждать открытия офицерской вакансии. В 1813 году, когда Андрей начинал службу, в гвардейских полках тем более не было недостатка в дворянах, желающих участвовать в подходившей к концу войны с Наполеоном, несмотря на колоссальные потери русской армии. Судя по всему, Андрей воспользовался преимуществами своего основательного образования. Так как от поступавших на службу дворян требовалась некоторая академическая подготовка, в 1808 году был учрежден так называемый Дворянский полк. Это престижное военно-учебное заведение предназначалось для молодых людей, у которых общеобразовательная подготовка уже была, так что им требовался лишь ускоренный курс непосредственно военных наук, после чего выпускникам быстро присваивался офицерский чин[90]. К тому времени, когда офицерское звание было присвоено Андрею, война с Наполеоном завершилась; во время «Ста дней» он был ненадолго приписан к понтонной роте и выступил с ней на запад, но дошел лишь до Польши[91]. Поэтому «военная служба» Андрея по большей части состояла в преподавании в том же учебном заведении, которое он сам окончил. В 1818 году он вышел в отставку в скромном звании подпоручика и вернулся в унаследованное им двумя годами ранее имение Дорожаево. Его готовность стать преподавателем и его нежелание оставаться в рядах послевоенной армии, где в тот момент господствовала «парадомания» и где офицеры большую часть времени были заняты строевой подготовкой и полировкой пуговиц на мундирах (что, в частности, привело к возмущению в Семеновском полку в 1820 году), свидетельствуют о том, что Андрей рано распознал свое призвание как участие в воспитании и образовании.

[belkafoto.livejournal.com]

Наталья Чернавина родилась 26 августа 1799 года и выросла в селе Берёзовик, родовом имении Чернавиных. Не сохранилось документальных сведений о ее образовании, но сопоставление почерка и синтаксиса позволяет предположить, что она получила какое-то формальное светское образование, по меньшей мере сопоставимое с тем, которым могла похвастаться ее мать, Александра Николаевна, урожденная Бутурлина. Отец Натальи, Иван Яковлевич, был капитаном второго ранга во флоте (что соответствовало званию подполковника армии) и кавалером ордена Святого Владимира четвертой степени. Таким образом, происхождение Натальи весьма сходно с происхождением ее супруга: оба рода были достаточно древними, но – к началу XIX века – также сравнительно скромными.

Обладавшие подтвержденными документами об их благородном происхождении, гербом и землями, дарованными их предкам царем, Чихачёвы считали, что принадлежат к привилегированному обществу. В то же время они признавали, что исключены из светского столичного общества богатейших аристократов империи. Чихачёвы мало участвовали в жизни своего сословия и событиях большого мира, лежавшего за границами их владений. Но по меньшей мере в тех особых обстоятельствах, когда надо было устроить детей в школу, позаботиться о заключении ими браков или выхлопотать сыну место в армии, Чихачёвы бывали вынуждены воспользоваться своими связями и просить покровительства других дворян. Однако, когда речь не шла о решении таких жизненно важных задач, они практически не поддерживали отношений с более знатными дворянами, проживавшими в столицах и состоявшими на службе. Хотя в силу своего юридического статуса Чихачёвы имели право владеть землей и крепостными, в повседневной жизни главным образом их дворянская идентичность проявлялась во включенности в систему социальных связей внутри скромного круга, в который входило в основном провинциальное поместное дворянство.

Это провинциальное общество существовало за счет многообразных дружеских отношений, родственных связей, услуг, кредита и торговли, в которые, что немаловажно, были вовлечены не только помещики, но и чиновники, купцы, мелкие промышленники, врачи, студенты, учителя, священники и те обедневшие дворяне, которые не владели ни землей, ни крепостными. Хотя не-дворяне при общении с помещиками вели себя почтительно и имели с ними дело по большей части ради решения практических вопросов, связанных с торговлей, религией или бюрократией, такие отношения также были частью социальной жизни замкнутого губернского мирка, и помещики имели общие с представителями других свободных сословий губернии интересы, потребности и тревоги.

[belkafoto.livejournal.com]

Все дворяне, вне зависимости от их класса в Табели о рангах, обладали одинаковым юридическим статусом, за исключением различий между потомственным и личным дворянством. Их общее число в середине XIX века превышало 900 тысяч человек, или «приблизительно на каждые восемнадцать человек в империи приходился один дворянин»[93]. Эта неоднородная категория подразделялась в соответствии с достатком, образом жизни и социальным и карьерным статусом на 1) высшую аристократию; 2) провинциальных дворян-землевладельцев; 3) чиновников и офицеров, не имевших значительной собственности, чей уровень достатка не соответствовал их привилегированному официальному статусу. Вторая группа, в которую входили Чихачёвы, в XIX веке росла, и в российской историографии ее зачастую более правильно описывают как поместное дворянство: этот термин отражает тот важный факт, что своим образом жизни и доходами они были обязаны своим земельным владениям – имениям, которые в XIX веке уже не требовали от владельцев обязательной службы государству. Слово «поместье» к тому времени использовалось почти исключительно как исторический термин, хотя их владельцев по-прежнему называли «помещик» или, собирательно, «поместное дворянство», а их крепостных – «помещичьи крестьяне»[94].

Во Владимирской губернии в 1852 году проживало 5104 дворянина, что составляло лишь 0,004 % всего населения губернии, численность которого превышала миллион человек. Эта группа почти поровну делилась на потомственных и личных дворян, но в это число входили и дети личных дворян (которые сами дворянами не считались). Из 2610 потомственных дворян губернии лишь 320 имели право голоса на дворянских выборах (это право зависело от послужного списка и находившейся во владении дворянина собственности). Согласно справочнику XIX века, откуда заимствованы эти сведения, больше половины наследственных дворян Владимирской губернии владели имениями, «только в здешней губернии находящимися», и имели там «свои усадьбы». Большинство этих землевладельцев выходило в отставку со службы, «поселялось в своих поместьях и занималось сельским хозяйством»[95].

Помимо родственников и соседей, проживавших в непосредственной близости от Дорожаево, Чихачёвы благодаря переписке поддерживали связи с большим количеством дальних родственников и старых друзей, живших на значительном расстоянии. Наряду с укреплением семейных и дружеских связей, такие сношения помогали рассчитывать на большее количество покровителей, что оказывалось необходимым, когда речь шла об упрочении социального и финансового положения (благодаря службе и браку), получении помощи при несчастных случаях и успешном осуществлении любых сложных бюрократических действий (таких, как гражданские иски, передача собственности и, для некоторых дворян, получение правительственного подряда). Андрей сохранял свое место в этой жизненно важной системе социальных связей путем регулярной переписки, он оказывал благодеяния сам и просил о них других. Первым известным случаем, когда Андрей просил о покровительстве более влиятельных дворян, был момент, когда потребовалось обеспечить Алексею место в престижном Московском дворянском институте (Алексей писал: «Папинька писал по вечеру много писем обо мне в Москву»)[96]. В этой области эпистолярные таланты Андрея были для семейства бесценны (когда грубоватый сосед Якова, Кащеев, в 1837 году лично отправился в Санкт-Петербург, чтобы «выхлопотать своему сынку офицерский чин», Яков пренебрежительно отметил: «Вряд ли ему это удастся»)[97].

После того как Алексей получил школьное образование, Андрей начал вторую эпистолярную кампанию, чтобы обеспечить сыну офицерскую должность. Первым шагом стала попытка получить для Алексея некую официальную должность, и за это преимущество Андрей был готов на благотворительные пожертвования. В декабре 1845 года он задействовал свои связи в городской думе Коврова, чтобы двадцатилетний Алексей получил должность «почетного смотрителя Шуйских уездных училищ» при канцелярии Ковровского уездного суда. В обмен Андрей обязался «вносить каждогодно в пользу Шуйского уездного училища по 200 рублей серебром» (сумму, которая была в два раза больше ежегодного жалованья обычного уездного чиновника)[98].

[klausnick.livejournal.com]

ровесница

ровесница

[belkafoto.livejournal.com]

Спасибо! Поленился глянуть словарик.

Re: ровесница

[klausnick.livejournal.com]

Я заменяю все словари.

Я заменяю все словари.

[belkafoto.livejournal.com]

"Два солдата из стройбата
заменяют экскаватор.
Два солдата ПВО
заменяют хоть кого".

благодаря домашнему телеграфу

[belkafoto.livejournal.com]

Обмен поручениями и просьбы о покупках к друзьям и слугам были существенной частью повседневной жизни в этой сельской местности. За помощью в ведении повседневных дел Наталья обращалась к мужу, доверенному слуге (мужчине или женщине) или другу, которому случалось ехать в нужном направлении (или даже, по крайней мере в одном случае, к местному станционному смотрителю)[151]. Эта система обменов была эффективной и укрепляла социальные связи. Благодаря расширению связей каждой семьи соседи наслаждались поразительной доступностью разнообразных материальных благ. Они, очевидно, также были довольны множеством коротких добрососедских визитов, предполагавшихся при таком образе жизни. Когда Чихачёвы бывали в Бордуках, система обменов становилась еще эффективнее благодаря домашнему телеграфу, который был проведен между их домом и домом Якова в Берёзовике (система была установлена на балконах, выходивших на небольшую речку и обращенных друг к другу. Сигналы подавались с помощью флагов, как на корабле, и прочитывались противоположной стороной с помощью телескопа; впоследствии была разработана ночная версия подачи сигналов – с помощью свечей)[152]. Также Чихачёвы полагались на ближайшее социальное окружение, когда нужно было одолжить небольшую сумму, повлиять на кого-нибудь, попросить совета или любой помощи во времена финансовых трудностей или болезни. Советами обменивались: в 1850 году Андрей получил письма от двух «племянников», братьев Михаила и Николая Федоровича Степановых из деревни Доброхотово близ Кинешмы, которые надеялись привлечь поверенного Андрея, Зарубина, к участию в грозившем им судебном процессе[153].

117 рублей шести разным людям

[belkafoto.livejournal.com]

Чихачёвы брали в долг у таких друзей, как Иконниковы, в особенности в последние годы, а также одалживали деньги друзьям и родным[154]. В 1833 году Наталья перечислила в бухгалтерской книге своих должников. Всего она одолжила 117 рублей шести разным людям, а суммы составляли от 8 до 50 рублей. Лишь один из них носил имя, известное в окружении Чихачёвых, – Дмитрий Васильевич Чернёв, одолживший 50 рублей. Это показывает, что Наталья ссужала деньги людям, с которыми необязательно была хорошо знакома, а также людям иного социального положения, среди которых, весьма вероятно, были крестьяне (одно имя в списке, Гус(ь?), кажется как раз крестьянским, а другие слишком сильно сокращены, чтобы можно было делать обоснованные догадки относительно происхождения их носителей)[155]. Недавнее исследование долговой культуры Российской империи подтверждает, что взаймы друг у друга с легкостью брали люди, необязательно близкие по статусу или состоявшие в добрых отношениях[156]. Другие долги были семейным делом: помимо долгов, унаследованных Чихачёвыми от брата-«мота» Андрея, после смерти матери Натальи они приняли на себя ее долг Опекунскому совету. Этот долг был в конце концов выплачен до июля 1850 года, а переплата в 41 рубль 8 копеек серебром была возвращена Наталье в августе.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1860 году Алексей сообщил родителям, что его друг, Никулин, передал ему 100 рублей серебром для Людмилы Васильевны Култашевой, но ему пришлось провести во Владимире полторы недели «с лошадьми» (что означало существенные расходы на их содержание), был вынужден потратить переданные на его попечение наличные и просить родителей самим передать сумму Култашевой, взяв ее из его «жалования» и послав ему расписку[157]. К 1860‐м годам Андрей и Наталья, которые уже разменяли шестой десяток, стали уважаемыми пожилыми членами местного сообщества, и многие полученные ими в эти годы письма содержали просьбы об одолжениях или советах, в зависимости от их опыта и знаний: например, в письме от Култашевой (вероятно, той же самой Людмилы Васильевны, чьи деньги потратил Алексей), которая поведала Наталье о сложной проблеме, касавшейся кормилицы. Людмила Васильевна отвечала на расспросы Натальи, интересовавшейся, «довольны ли [они своей] кормилицей»: возможно, Наталья искала новую кормилицу для своего младшего внука. Людмила Васильевна сообщала: «Прежняя кормилица отказалась, да и Бог с ней, говорят она дурного поведения, – у ней в Шуе есть любовник, который ей и не велит идти в кормилицы, – это рассказала одна гвоздевская женщина нашему кучеру…» Но эта не понравившаяся Култашеву женщина уже была заменена новой: «…а эта баба кажется хорошая и смирная, не знаю, что дальше будет»[158]. Она надеялась, что Наталья сможет дать ей совет.

[belkafoto.livejournal.com]

Дружеская взаимная зависимость Чихачёвых и Чернавина показывает, как жители провинции устраивали свои дела в отсутствие институций и посредников, существовавших в городах. В апреле 1836 года Яков писал Чихачёвым (специально обращаясь и к Андрею, и к Наталье), прося одолжить 50 рублей для уплаты пильщикам, поскольку «они работу кончили и хотят итти!». По всей видимости, у Якова было достаточно наличных («по вашей милости», то есть, возможно, благодаря предыдущей ссуде или выплате), «да бедняжки попались под арест!» в его комоде, ключ от которого он не мог найти. Наталья ответила, что «с удовольствием» посылает примечательную смесь монет: восемь «целковых», три полтинника, один талер и один «пятизлотой» (по-видимому, польский). Яков поблагодарил и уведомил сестру, что заплатил пильщикам, но так и не сумел найти ключ. Затем (отчасти, вероятно, в знак благодарности) он пригласил Чихачёвых к обеду и отправил за ними коляску[159].

Хотя такая взаимозависимость имела множество преимуществ, она могла также привести к конфликту. В начале 1830‐х годов сосед оспорил права астраханского помещика Владимира Копытовского (с которым Андрей переписывался) на некоторые его земли, и назначенные тогда опекуны этого имения «самовольно рубили лес», что потом, в 1850 году, создало Копытовскому неприятности с лесничими[160].

из комнаты с кухней, за 550 рублей в год

[belkafoto.livejournal.com]

Иногда бытовые раздоры перерастали в трагедию. Особенно печальный пример обремененной долгом дворянки представляет собой случай Александры Носовой, давшей Андрею и Наталье деньги взаймы. В марте 1850 года она написала Андрею, умоляя его выплатить проценты или даже отдать весь долг до срока. Она надеялась вызвать у Андрея сочувствие к себе, и список ее бедствий и в самом деле впечатляет. Она писала: «Это… было время моего горестного существования, я пережила в полгода более 10 лет несчастия – все, что ум человеческий может представить ужасного, то случилось со мной». Ее несчастья начались «головной» лихорадкой, которой она болела месяц, и «желчными воспалениями, от которых [она] чуть не умерла». Пока она болела, ее девушка-служанка взяла расчет, оставив ее одну в огромном доме, где было «холодно как в Сибири». Ее руки и лицо «покрылись чешуей». По совету своего врача Носова сняла другой дом, за который заплатила 300 рублей за полгода и где она отравилась угарным газом и снова начала замерзать, так что через 20 дней пришлось снова переезжать, несмотря на потерю заплаченных денег. В своем новом доме она согласилась приютить «по глупому характеру услужливости… девицу Никитину из Воронежа», которая была должна ей деньги. Служанка Никитиной украла у Носовой «все… вещи», включая драгоценности. Носова «правосудия нигде и никакого не нашла». Посещая с жалобой «всех властей», она «слышала все грубости, видела все унижения», а также страдала от голода и усталости, так что у нее «мурашки бегали по голове от изнеможения». После этого она поселилась в холодных комнатах, где была вынуждена спать в «трех шерстяных чулках, в сапогах и теплом салопе на голове» и где ее опять обокрали – на 550 рублей. Сменив несколько дорогих гостиниц, Носова в конце концов сняла квартиру, состоявшую из комнаты с кухней, за 550 рублей в год.

[belkafoto.livejournal.com]

Этот поразительный список бедствий, как Носова уверяла Андрея, был «только кратким описанием» ее жизни. Неудивительно, что она из заимодавицы превратилась в должницу и в сумме должна была более тысячи рублей, включая по 50 рублей доктору, священнику и «Захарьиным», которым платила по 35 % в месяц, а также 200 рублей некоему Мещерскому, владельцу магазина на Ильинке (она сделала еще одну «глупость» и приняла на свое имя долг одной знакомой, выходившей замуж). Свое столовое серебро (за 500 рублей) и шали (100 рублей) она заложила в «Совете», то есть в Ссудной казне Московского Воспитательного дома. Такое количество серебряной посуды, между прочим, указывает на то, что до начала всех бед Носова была достаточно состоятельной дворянкой.

Носова боялась, что попадет в долговую яму, если Андрей не выплатит ей свой долг. Более того, она также потеряла положение в обществе: «Люди не оценят никогда меня теперь, [когда у меня] …белья нет… посуды нет, платьев нет и даже [нет] куска насущного хлеба». Носова заканчивала свою печальную историю, заявляя, что не только ест деревянной – а не серебряной – ложкой, но и что сама ложка нередко пуста[161]. Носова также обратилась к Наталье, выражая почтение и обещая написать; она писала, что даже докучала сыну Чихачёвых Алексею, случайно встретив того в Москве (ему тогда было двадцать пять лет, и он ничем не мог ей помочь). Андрей сочувствовал ей, но его поверенный сказал, что, даже если он выплатит весь долг, это не поможет Носовой, так как деньги сразу попадут к ее кредиторам и она все равно не сможет оплатить свои повседневные расходы. Несмотря на два письма на эту тему от Ефима Зарубина, поверенного Андрея, которые передавались через Аграфену Васильевну Култашеву, неясно, когда Андрей все же выплатил долг несчастной женщине[162].

потому, что недостаточно хорошо знал врача

[belkafoto.livejournal.com]

В «почтовых сношениях» Яков вспоминает, как впервые встретился с «лекарем Бистромом», приглашенным на службу графом Шереметевым. Лекарь приехал в имение Шереметевых в Иваново, но «предписание» от графа насчет его там еще не было получено. Бистрому оставалось только ездить по округе, знакомясь с местными помещиками (предположительно, чтобы завести практику), в том числе и с Яковом. К ужасу Чернавина, доктор провел у него весь день и наконец отвел Якова в сторону и попросил взаймы 25 рублей на извозчика. Яков отказал, но исключительно потому, что недостаточно хорошо знал врача, а не из‐за более низкого ранга последнего: отношения в деревне основывались на репутации и взаимных связях между людьми, проживавшими бок о бок в сравнительной изоляции от внешнего мира[167]. Впоследствии Яков писал в своем дневнике, что обедал с Бистромом и его женой, так что со временем они сблизились[168].

[belkafoto.livejournal.com]

Помимо отношений с купцами, горожанами и чиновниками, была еще одна категория людей, с которыми Чихачёвы общались постоянно, будучи довольно близки, и которые занимали место ниже дворян и выше крестьян, – местное духовенство и члены их семей. Военно-статистическое обозрение 1852 года сообщает о 16 727 лицах духовного звания во Владимирской губернии, среди которых «дворян очень мало»[176]. Наталья часто писала о визитах жен священников из Дорожаево, Зимёнок, Бордуков или Берёзовика, случавшихся как днем, так и вечером, когда вся семья была в сборе. И Андрей, и Наталья регулярно переписывались с отцом Силой из Коврова, хорошо известным в округе[177]. И Андрей часто упоминал, как во время путешествий советовался, дискутировал или просто проводил время с разными священниками. Не все священники – вероятно, даже не большинство из них – могли или хотели вступать с Андреем в философские дискуссии, но, без сомнения, они были частью социального ландшафта. В 1837 году Яков упоминал о священнике из Афанасово, остановившемся в Берёзовике по пути из Тейково: «Приехал уже закатив за галстук, перед самым обедом, и пообедав у меня тотчас же уехал»[178]. Можно допустить, что он не случайно прибыл прямо перед обедом. Несколько лет спустя Андрей писал о своей дружбе с отцом Алексеем, деревенским священником из Зимёнок (где Андрей устроил свою библиотеку): Андрей уволился из армии и жил в Дорожаево уже тридцать два года, а священник был назначен в Зимёнки сорок лет назад. Скорее всего, это значило, что в округе они считались своего рода старейшинами. Андрей также гордо отмечал, что он так часто читает церковные книги, что отец Алексей просил, чтобы во время служб читал он, а не назначенный на эту должность дьяк[179]. А в 1859 году Андрей опубликовал статью под названием «По предмету сближения дворянства с духовенством»[180].

людьми ответственными и благонамеренными

[belkafoto.livejournal.com]

В октябре 1834 года Яков рассказал историю о двух местных священниках: как-то отец Матвей приехал во Владимир в надежде стать очевидцем визита царя. Находясь там, он столкнулся с Василием (по-видимому, крепостным), который сказал ему, что и отец Иван собирается посетить город по той же причине. Матвей, знавший, что это была неделя, когда служить должен был он, «струсил… боясь, чтобы в отсутствие их обоих не понадобилось какой требы» и покинул Владимир, не дождавшись приезда царя. Как оказалось, отец Иван даже не думал куда-нибудь ехать. Жена Матвея была «в ужасной на него претензии, что дела не сделал, а денег порядочно истратил». Из этой истории следует, что не только в семьях помещиков расходы контролировали жены; она также представляет местных священников людьми ответственными и благонамеренными, что контрастирует с большей частью литературы XIX века, где деревенские священники выведены в качестве фигур комических (этот прием часто использовала и Джейн Остин, так что речь вряд ли идет о каких-то российских особенностях)[181].

[belkafoto.livejournal.com]

Дворяне, еще недавно входившие в общество состоятельных помещиков, могли очень быстро потерять свое высокое положение в результате хозяйственной или служебной неудачи. В 1850 году друг Андрея Владимир Копытовский из Астраханской губернии обсуждал перспективы и происхождение возможного жениха своей старшей дочери. Желая узнать о молодом человеке, «что за сокол ясный», Копытовский навел справки. Некоторые известия оказались хорошими: двадцатипятилетний «наш дворянин» учился в Санкт-Петербургском университете, имел чин коллежского секретаря (десятый из четырнадцати в Табели о рангах), служил старшим помощником правителя канцелярии астраханского военного губернатора и получал жалованье в 600 рублей серебром. Для Копытовского это означало, что у молодого человека «голова на плечах, а не арбуз». К несчастью для юноши, однако, у него «ничего больше [не было]». Копытовский выяснил, что его отец потерял состояние на спекуляциях, связанных с рыбной ловлей, и отказал юноше[185].

факт, который от него «скрыли»

[belkafoto.livejournal.com]

Друг детства Андрея, Павел Тимирязев, в письме, написанном в 1850 году, рассказывая о своей жизни, подробно описал, с какой легкостью общественное положение дворянской семьи могло прийти в полный упадок. У Тимирязева всего было семеро детей: трое сыновей – офицеры, четвертый – кадет, две дочери учились в Москве «под надзором матери». Их отец утверждал, что на тот момент уже пять лет не видел детей – и, по-видимому, жену – и что его младшая дочь в возрасте двух лет была «взята на попечение деда и бабки [с материнской стороны]». Так что, добавляет Тимирязев, «по разным обстоятельствам не узнаем друг друга, [если] где встретимся». Тимирязев потерял свое имение «по несчастью». Он попытался купить деревню «за полцены», приняв на себя выплаты по закладной Опекунского совета. Он подписал бумаги, но оказалось, что имение уже находилось под опекой (скорее всего, из‐за неплатежа по долгу), что делало его продажу незаконной: факт, который от него «скрыли». После подписания договора о продаже он переехал в новую усадьбу со всем имуществом, когда оставалось еще четыре месяца до полного завершения сделки, выплатив продавцу 13 000 рублей (перед этим Тимирязев уже продал собственное родовое поместье некоему господину Новикову). Затем его «повели… по судам», и в конце концов усадьба была продана другому покупателю, а вся собственность Тимирязева «пропала». Потеряв все свое состояние, он тем не менее решил поправить дела, получив должность городничего, то есть начальника полиции в каком-нибудь уездном городе. Еще на военной службе он был ранен, но, уходя в отставку, по какой-то причине не подал прошения о пенсии, поэтому теперь надеялся, что в сложившихся обстоятельствах ему вместо пенсии дадут должность. Он заканчивал письмо надеждой на возрождение дружбы с Андреем, но колебался, не зная, будет ли тот рад его видеть[186].

[belkafoto.livejournal.com]

Конечно, власть таких помещиков-дворян, как Чихачёвы, над зависевшими от них людьми была огромной и предполагала внушительный набор дисциплинарных мер. Вместе с тем с точки зрения закона русские крепостные не были рабами: они платили налоги государству и были военнообязанными, в отличие, например, от рабов на американских плантациях. За исключением так называемых дворовых людей (несколько процентов от общего числа крепостных крестьян), живших в усадьбе помещика и не имевших своих земельных наделов, большая часть крепостных считалась прикрепленными к своей деревне, а не к господину лично. По закону крепостных можно было закладывать, продавать, дарить или передавать по наследству, но к тому времени, о котором мы говорим, лишь целыми семьями и вместе с землей (хотя эти ограничения при желании можно было обойти). Но, несмотря на некоторые юридические ограничения, такие дворяне-землевладельцы, как Чихачёвы, были обязаны своими доходами труду несвободных людей, и Андрей понимал моральную дилемму, на которой был основан его идеал сельской жизни. Он не романтизировал крестьян или их положение, как это делали некоторые славянофилы или аболиционисты. В отличие от представителей обеих этих групп Андрей жил бок о бок с большинством принадлежавших ему крепостных. Написанное им показывает, что он понимал сложность и сомнительность экономики и общественного устройства, основанных на эксплуатации, при этом продолжая жить за счет этой эксплуатации и признавая, что его возможности изменить существующий строй были ограниченны[187]. Прежде всего он признавал, что общественное устройство, безопасность и благополучие обеспечивались системой переговоров и компромиссов, которые хотя по сути своей и укрепляли власть помещика, вместе с тем на практике ее все же ограничивали, понуждая его поддерживать негласные, но достаточно твердо устоявшиеся иерархические отношения, выполнять определенные обязательства и ограничивать свои запросы.

[belkafoto.livejournal.com]

Чихачёвы жили исключительно плодами трудов своих крепостных и, как и другие душевладельцы, прекрасно осознавали свою личную заинтересованность в повышении производительности этого труда. В частности, Андрей не забывал, что унаследовал свои имения от длинной череды предков, и очень серьезно воспринимал свою обязанность передать их наследнику в столь же хорошем или даже лучшем состоянии, чем то, в котором они находились, когда он их получил[188]. Чихачёвы практиковали «просвещенный феодализм», в конце XVIII века вдохновлявший более состоятельных землевладельцев предпринимать грандиозные усовершенствования, упорядочивать правила и формализовать иерархию управления в имениях, хотя в более скромных обстоятельствах этот просветительский порыв, естественно, принимал несколько иную форму и становился более непосредственным[189]. Однако ярче всего в документах выражен глубокий патернализм, окрашивавший отношения Чихачёвых с их крестьянами и оправдывавший – по крайней мере, в глазах Андрея – тот факт, что он владеет людьми, одновременно побуждая его стремиться к улучшению положения всей деревни, которая представлялась ему сообществом более высокого порядка, объединяющим дворян, духовенство и крестьян[190].

Вознамерившись рассказать о своем образе жизни в деревне читателям «Земледельческой газеты», Андрей описывает Дорожаево как оазис отеческой (и отчасти материнской) благожелательности и добрососедских отношений. «В нашей стороне, – начинает он, – все кланяются: вы не встретите ни старика, ни мальчика, который, при встрече с вами, не снял бы шапки и не поклонился. Этот обычай я поддерживаю. Чем? Собственным поклоном; громким, чтобы другие слышали, приветом». Он описывает, как близок он со своими крестьянами и всеми, кто живет в деревне: «Я вхожу в толки не только с своими, но и с чужими мужиками». Как дает им советы («[Я] безпрестанно им говорю: „Когда затрудняешься как поступить, приходи ко мне, посоветуйся; на худо не наставлю“») и беспокоится, если кто-нибудь вдруг перестает приходить («Посылаю нарочного»). В случае болезни помощь оказывает хозяйка имения: «Прихворнулось ли кому: барыня давай лекарствице». Он пишет также о том, что Наталья благодетельствует детям: «Малолетки за угол у нас не прячутся; у редкого из них нет от барыни колечка, перстенька, сережек, пояска, платочка, красной рубашечки».

либо Наталья, по-видимому не ведя при этом тщательного

[belkafoto.livejournal.com]

Относительная близость хозяина и крепостных, а также разница между проживающими и не проживающими в своем имении помещиками – далеко не единственные важные факторы, влиявшие на отношения и социальную иерархию внутри частных усадеб. Эдгар Мелтон подчеркивает различия между двумя типами помещичьего хозяйства: имениями, где практиковалась барщина, и имениями, в которых крестьяне были отпущены на оброк[193]. Крестьяне, три дня в неделю работавшие на земле своего господина, неизбежно нуждались в гораздо более жестком надзоре и контроле, чем те, кому просто надлежало выплатить конкретную сумму деньгами или отдать определенное количество продуктов и которые зачастую могли свободно зарабатывать средства на такие платежи любым удобным способом. В исследовании Мелтона особое место отводится имениям из нечерноземных губерний, где сельское хозяйство было сравнительно непродуктивным, а потому крепостные выплачивали оброк, выполняя разнообразную неквалифицированную и полуквалифицированную работу на множестве мелких промышленных предприятий и в ремесленных мастерских региона. Чихачёвы жили в том же Центральном промышленном районе, о котором пишет Мелтон, и большинство их доходов составляли оброчные платежи. Однако, как упоминает в своей статье Андрей, они также требовали, чтобы крестьяне отрабатывали барщину, возделывая засаженные зерновыми культурами и льном поля, которые обеспечивали большую часть потребностей населения имений в пище и одежде. Неясно, относилось ли требование работы на барщине только к крестьянам из Дорожаево, тогда как другие, проживавшие в отдаленных или находившихся лишь в частичном владении Чихачёвых имениях, платили лишь оброк, или же существовал какой-то более сложный способ разделения обязанностей. Ясно лишь, что записи Чихачёвых об оброчных платежах обширны и скрупулезны, тогда как за отработками наблюдали либо крепостные старосты, либо Наталья, по-видимому не ведя при этом тщательного учета[194].

прочитали им сумму долгов наших, не нами сделанных

[belkafoto.livejournal.com]

Зная, что выживание крепостных в значительной степени зависит от него, Андрей нашел решение этой проблемы вскоре после того, как обосновался в Дорожаево, и оно вновь и вновь выручало его на протяжении жизни: следовало достигнуть взаимной договоренности, которая хотя бы в минимальной степени удовлетворяла нужды всех заинтересованных сторон, что, по его словам, он подробно объяснил крестьянам, вступив в управление имением. Почти тридцать лет спустя он вспоминает о тех событиях следующим образом. «Оглядевшись со всем, что застали, переселяясь в деревню», Андрей и Наталья «собрали весь наш народ обоего пола, дворовый и крестьянский, прочитали им сумму долгов наших, не нами сделанных». Затем они (Андрей использует форму множественного числа) объяснили, сколько им нужно на повседневные расходы и воспитание детей, «с соблюдением возможного приличия». В какой мере слушавшие их крепостные были согласны с тем, что все эти потребности и в самом деле являются насущными, в рассказе не отражено. В любом случае затем Андрей и Наталья прибавили непредвиденные расходы «чуть ли не ежегодно более или менее бывающие» и заключили, что только «усердие» крестьян и их собственная «расчетливость» могут их спасти. Они заверили слушателей, что не намерены увеличивать оброк или барщину, но должны быть уверены, что их доход будет постоянным: «Мы однако же не можем не наблюдать постоянно внимательно, так ли повсеместно пойдет круг хозяйственных занятий, как требуется, чтобы получить общий итог периодических ожидаемостей». Затем, приводя «возможно-ясные для простолюдинов» примеры, как снисходительно сообщает Андрей, они с Натальей «изобразили, применяясь к собственному их быту» метафору «неразрывной цепи» домоводства, отметив, что «плохое отправление одной обязанности повредит и другим, а два испорченных звена – и дело очень плохо»[204].

советует помещикам буквально сжечь деньги перед крест

[belkafoto.livejournal.com]

Эта история, описанная Андреем в «Земледельческой газете» в октябре 1848 года, любопытным образом созвучна с очерком Николая Гоголя из опубликованных годом ранее «Выбранных мест из переписки с друзьями», где писатель советовал помещикам «собрать прежде всего мужиков и объяснить им», что помещик руководит ими не ради выгоды от их труда, но потому, что это – Богом назначенная ему роль и Бог его накажет, если он поступит иначе[206]. Хотя Андрей нигде не упоминает о том, что читал это сочинение, весьма вероятно, что он был с ним знаком, и не менее вероятно, что у Гоголя он позаимствовал яркий и живописный образ помещика, собирающего всех своих крестьян, чтобы объяснить свою и их роли. Однако нет также оснований предполагать, что Андрей и Наталья в действительности не обращались с подобной речью к наиболее уважаемым из своих крестьян в Дорожаево. В любом случае есть важные различия между очерком Гоголя и картиной, описанной Андреем. Гоголь советует помещикам буквально сжечь деньги перед крестьянами, чтобы доказать, как мало они значат. Андрей, разумеется, ничего подобного не делал.

[belkafoto.livejournal.com]

Но это все риторика. В реальной жизни именно Андрей и Наталья решали, какая доля доходов от имения пойдет на удовлетворение их собственных потребностей, а какая – на нужды крестьян. Однажды в 1834 году Андрей и Яков сравнили качество пищи, предназначенной для крепостных и для моряков. «Я вам сказывал, что у нас во флоте матрос получает по воскресениям фунт мяса, а в прочие дни кроме середы и пятницы по 60 золотников [260 г]; и вы удивлялись какое прекрасное содержание получают матросы. Да, мои друзья, точно прекрасное: что получает пехотный солдат, тебе брат известно». К письму был приложен список, где значились ром или джин, уксус, горох, крупы, мясо, коровье масло, ржаные и «солодяные» сухари и соль. Яков заключает: «Не правда ли что довольно и предовольно – а?» Андрей отвечает: «Матрос того и стоит!» Затем он перечисляет, какие продукты получают его крестьяне (щи «с забелкой» и каша, мясо дважды в неделю, а по праздникам – кусок пирога), признавая, что этого не так уж много: «Очень люблю хорошее содержание людей, и крайне болезную что не имею еще на то возможности»[207].

[belkafoto.livejournal.com]

Чихачёвы и Чернавин разрешали своим крепостным выкупать свою свободу за суммы в размере от 100 до 200 рублей за человека. В 1844 году Чернавин описывает сложный процесс переговоров, в результате которых он согласился продать свободному крестьянину пустой дом лишь при условии, что покупатель возьмет в свой дом солдатку, которая осталась без жилья, поскольку муж ее был в армии. Вольноотпущенный крестьянин, Егор Дмитриев, раньше был дворовым крестьянином соседки Чернавина, мадам Меркуловой. Он хотел купить у Чернавина крестьянский дом с дополнительной комнатой и внутренним двором, расположенный в Афанасево, родовом имении Чернавина. Дом опустел после смерти некоего Никиты Ивановича – предположительно, одного из крестьян Чернавина. Чернавин согласился взять за него 25 рублей ассигнациями, которые надлежало выплатить в два приема («10 рублей к Масленице, а остальные – к Пасхе»). Как ни странно, Чернавин внес условие, согласно которому в случае продажи зданий кому-либо до получения денег Дмитриев все еще имел право жить в доме в течение года, не платя за него. В любом случае Дмитриеву следовало позволить Марфе, жене солдата Ефима, проживать в том же доме вместе с его семьей. Этот пример показывает, что обязанностью помещика было убедиться в том, что каждый крестьянин принадлежит к продуктивному домохозяйству[227].

[belkafoto.livejournal.com]

В некоторых случаях крестьяне добивались заключения желанного ими брака. Взрослый Алексей писал родителям от имени двух крестьян, один из которых попросил дозволения жениться на определенной девушке, а другая искала жениха. «Не откажите им, пожалуйста», – просил Алексей. У мужчины, по-видимому, уже было разрешение Натальи взять невесту «с воли», и «по справедливости, ему нужно [было] помочь». Алексей указывал, что «цена выкупным девицам 60 рублей серебром», и просил родителей прислать ему эту сумму, чтобы он мог передать их крестьянину, вычтя то, что тот задолжал при выплате оброка. «Это было бы милостиво и справедливо»[234]. Отпускное (или выходное) письмо было официальным документом, позволявшим крепостному одного помещика вступить в брак с крепостным другого помещика или свободным человеком. Обычно его выдавали за плату, так как помещик терял одного из своих крепостных. Яков упоминает, что 1 мая 1836 года написал отпускные письма для двух девушек, и просит Андрея заверить документы[235]. В других случаях у пользующегося благосклонностью помещика крепостного могли не спросить его мнения о заключаемом браке, но зато дарили какую-то сумму наличными на начало семейной жизни. Николая, бывшего дворника Чихачёвых из Москвы (он содержал двор в порядке, а также выполнял обязанности привратника и сторожа: служба важная и в известной степени привилегированная), должны были женить на девушке, которую называли «внучкой Кондрата». Ему причиталось 1 рубль 84 копейки: больше, чем Наталья обычно подавала обедневшим дворянам[236].

В микроисторическом исследовании крепостничества на примере обширного имения Петровское (Тамбовская губерния, Борисоглебский уезд), принадлежавшего князьям Гагариным, историк Стивен Хох подробно описывает роль крепостных старост в обеспечении общественного контроля, что было особенно важно для тех помещиков, которые не проживали в своих имениях постоянно (поскольку наемным приказчикам не доверяли ни барин, ни крепостные). Эта ключевая роль выборных старост была не столь важной в имениях поменьше, таких как Дорожаево, но и там в деревне сохранялась формализованная иерархия, неизбежно способствовавшая поддержанию порядка (а иногда – возникновению конфликтов) в подобных имениях[237].

[belkafoto.livejournal.com]

На одной ступени социальной иерархии с семьей священника находились няня детей и крепостной управляющий: они зачастую обладали большим авторитетом и влиянием, могли выступать в роли посредников между дворянами и остальными крепостными, и с ними во многих отношениях обращались как с членами семьи. О «нянюшке» в дневниках Андрея и Натальи часто говорится как о ценном компаньоне («Со вчерашнего числа пошел другой год как у нас живет добрая наша нянюшка»)[239]; вечерами, особенно если не было гостей, она сидела вместе с другими членами семьи и проводила много часов за вязанием или шитьем рядом с Натальей. Когда в 1831 году Наталья уезжала в Москву, компанию Андрею составляла нянюшка («С нянюшкой сыграл пять раз в дураки»)[240]. Из финансовых записей также очевидно, что няне регулярно разрешали путешествовать – по-видимому, чтобы навестить членов ее семьи, проживающих в других деревнях, – и на эти путешествия выделялись деньги. Однажды Яков предупредил Андрея, что ему пришлось нанять извозчика, чтобы отправить няню обратно в Берёзовик, – он беспокоился, не слишком ли дорого обошелся извозчик, но оправдывался тем, что «она к Вам очень спешит, хотела сего дня ехать»[241].

[belkafoto.livejournal.com]

Письмо, посланное Андрею и Наталье «нянькой» Ульяной Васильевой (по-видимому, няней детей Алексея) в 1861 году, с очевидностью свидетельствует о том, что нянюшку можно в буквальном смысле слова считать посредником между дворянами и крепостными, и объясняет, что эта ситуация также могла быть чревата трениями. Алексей вверил деревню Берёзовик, которой теперь владел, заботам няни. Прежде чем уехать, объясняла нянюшка, Алексей «усердно» попросил своих дворовых служить ему «по совести» в его отсутствие, не ссориться и не обижать Ульяну, «человека посредствующего между ними и барином и наблюдающего пользу Хозяина – по доверенности его самого». К тому моменту, как няня написала письмо, просьбы Алексея уже почти позабылись: «…и мне несчастной, как человеку чужому среди чужих, не дают сказать одного слова в пользу барина». Ульяна с волнением спрашивала: «…не лучше ли бы было выбрать, кого Вам заблагорассудится, из среды их самих и приставить к ним на мое место, а меня уволить… как человека чужого им и ненавистного для всех». По меньшей мере в этом случае няня признавалась в том, что не способна быть посредницей, поскольку статус чужачки обесценивал все, что она говорила другим крепостным. Судя по этой истории, она занимала особое промежуточное положение и не принадлежала ни к дворянам, ни к крепостным.

Постскриптум к письму няни, написанный «покорными слугами деревни Берёзовик, Д. Василием и Анастасией Вылинскими» (скорее всего, старшими из дворовых), подразумевает, что описываемые нянюшкой проблемы не ограничивались этим конкретным примером, но были общим явлением («и прежде [ненависть] была точно та же»), когда крепостные низшего положения возмущались привилегиями тех, кто пользовался доверием бар. Они заявляли, что этот конфликт был особенно острым, когда дело касалось женской прислуги и нянюшек:

Ненависть дворовых людей, особенно женщин, к няньке наблюдающей интересы хозяина-помещика, и прежде была точно та же. В отсутствие Алексея Андреевича не вновь прибывает и развивается злоба их; а только смелее и резче высказывается и доказывается. Причины тому очевидны и значит, кто бы ни был на месте няньке – с доверием от помещика, все равно, – одинаковым бы пользовался расположением от дворовых что и теперь и прежде и всегда… В этом смысле я рассуждаю и с самой нянькой, когда она приходит ко мне – поведать свое горе и, по просьбе Алексея Андреевича, прошу ее не переставать быть верною по прежнему своему любимому барину, послужить – по крайней мере до его возвращения и отнюдь не взирать на прихотливый каприз женщин

[belkafoto.livejournal.com]

Андрей рассказывает, как был шокирован этим предложением, и приводит свои слова: «В своем ли ты, Григорий, уме? Каменный дом!» Рачок «раболепно» выслушал Андрея, а затем отмел одно за другим все возражения. Лес для постройки или починки деревянного дома придется покупать далеко от села, и нужно нанимать плотников (среди крестьян Андрея, в имении, располагавшемся во Владимирском уезде, уже были опытные каменщики и штукатуры). Новый деревянный дом нужно будет достроить за одно лето, чтобы все пошедшее на него дерево просохло равномерно. Каменная кладка будет более прочной и устойчивой к пожарам. И наконец, в каменном доме плохо жить, только если его стены плохо сложены, но, уверял Андрея Рачок: «У тебя, барин, крепостные твои каменщики, владимирцы, худо не сделают».

Что до экономии, Рачок далее настаивал, что работу можно сделать силами лишь тех крепостных, которые не проводят все время на стройках в Москве, а на какое-то время остаются дома: «Позовем разка два в году, по окончании ярового и озимого сева, домоседов». То были весьма опытные люди: согласно Рачку, «из них каждый худо-бедно десятка полтора на своем веку в Москве на казенных и частных клажах поработал». Короче говоря, они «охулки не дадут». Покупка материалов для строительства кирпичного дома должна была обойтись дешевле досок (Андрей и Наталья владели несколькими участками леса, так что это кажется странным): «Известка, хоть за 30 верст, но годами бывает не свыше 12 копеек ассигнациями за пуд. Кирпич здесь работают с обжигом не дороже 6 рублей 50 копеек с тысячи». Если верить Рачку, дешевле было строить медленно, и с течением времени, по его словам, «матушка-зима и батюшко лето выморозят и выжарят всю влажность, и стены будут звон-звоном». Рачок даже предвосхитил довод, не озвученный Андреем, но весьма для него характерный, поскольку он имел привычку постоянно размышлять о собственной смерти: «Если Богу неугодно будет, чтоб ты дождался окончания работы, то сынок твой, видевши что затеяно родителем, по неволе довершит начатое».

Как пишет Андрей, в ответ на эти веские доводы «возражать было нечего». Строительство началось с рытья котлована под фундамент в мае 1835 года. Продвигалось оно медленно: «Когда годом за аршин, когда и меньше», но к октябрю 1843 года семейство перебралось в свой уютный новый дом. Андрей завершает статью подтверждением, что все предсказания его крепостного исполнились: «Доводы Рачковы оправдались самым делом; стены именно звон-звоном; воздух во всем доме чудной без попури и без платиновой проволоки»[244].

[belkafoto.livejournal.com]

Если владелец заходил слишком далеко, то сталкивался с последствиями. Беглые крепостные были обыденной проблемой, но не настолько часто встречавшейся, чтобы Яков знал, как ее решить. Он обратился к более опытному в судебных делах Андрею: «Ты пишешь, что подаешь прошение о прежде бежавших людях, то, мой друг, я думаю, и мне также надобно будет подать об моих; научи меня, дружок, как это сделать; я право вить ничего этого не знаю»[269]. Призванный на военную службу крестьянин также мог сбежать из армии обратно в деревню. В этом случае обязанностью помещика было вернуть его, что делало дезертирство еще одной проблемой помещиков. В одном освещавшемся в печати случае дезертира выдал его собственный отец. Призванный семью годами ранее Макар Руденко вернулся домой, заявив, будто находится на пути к караульной службе в Киеве. Его отец, Алексей, заметил ложь и, «помня по совести долг верноподданного, тотчас представил беглого в Земский суд». В награду за верность Алексей Руденко был награжден медалью на Аннинской ленте с надписью «За усердие», а впоследствии царь повелел, чтобы о подвиге крестьянина сообщили в провинциальной газете[270].

[belkafoto.livejournal.com]

Чихачёвы и Чернавины были довольно внимательными, компетентными и благополучными помещиками и (по крайней мере, если судить по их собственным заметкам) редко проявляли открытый деспотизм. Тем не менее они сталкивались с серьезными крестьянскими волнениями, в которых участвовало более четверти их крепостных, из чего можно сделать вывод, что возможность крестьянского восстания висела практически над каждым имением[273]. Один крестьянин-мемуарист, описывая в качестве исключения помещика, внушавшего крестьянам, среди которых он жил, лишь любовь и доверие, приводит «общее» мнение, согласно которому «как только барин распустит бразды правления, то крестьяне начинают делать ему всякие пакости: тащить его имущество, рубить лес, делать потравы в хлебах и в покосе»[274].

В 1826 году Александра Николаевна Чернавина, Андрей и Яков были вызваны в одно из имений последнего, чтобы разобраться с опасным случаем беспорядков. С помощью Андрея Чернавины сумели предотвратить открытое восстание, но ряд писем, датируемых январем 1827 года, повествует о краденом лесе, отказе платить оброк и подстрекательстве других крестьян, осуществлявшемся небольшой группой крепостных из деревни Афанасево (находившейся в совместном владении Александры Николаевны, Якова и их соседа и друга, Николая Яковлевича Черепанова).

Черепанов бранил участвовавших в беспорядках крестьян «за грубости и невежество», а местные судьи приказали их высечь, но принятые меры не возымели действия. Затем Андрей написал своему отсутствовавшему шурину, что единственным возможным решением будет «предать их суждению по всей строгости закона», после чего мятежников должны были выпороть кнутом и сослать в Сибирь, возможно, как опасался Андрей, даже без того, чтобы зачесть сосланных крестьян в число рекрутского набора (а следовательно, Якову предстояло понести убытки). Андрей рассуждал, что за четыре года со смерти отца Чернавина эти крестьяне отдали лишь 400 рублей оброка, «да и то когда 10, когда 20 аршин холста» («баранов и не поминай!»), и «попортили» леса беспорядочной и «жестокой» порубкой «не на одну тысячу» рублей. Поэтому ссылка бунтовщиков не была бы такой уж потерей, а их отсутствие положило бы конец дурному влиянию и на крестьян Александры Николаевны, которые тоже начали отказываться платить оброк. В этот момент Андрей, Александра Николаевна, Николай Черепанов и даже Тимофей Крылов (который тоже вступил в переписку, отметив, что срубленный лес был испорчен дождем) ожидали решения Якова, прежде чем предпринять последние, решительные действия, передав крестьян властям. На этом эпизод 1827 года завершается[275].

[belkafoto.livejournal.com]

Наталья упоминает историю иного рода, которая, возможно, была более типичной для их (или, может быть, ее) повседневных отношений с крепостными. Примечательно, что она положила описанному спору конец, вступив в переговоры. Этот эпизод излагается без драматических эффектов, как часть длинного перечня домашних дел, в записке к брату в «почтовых сношениях» от 6 ноября 1834 года:

…бабы крестьянские не думают мне отдавать за 3 года холстов (а они платят по 10 аршин в год), то я им сделала предложение: ежели не отдадут, то милости просим приходить прясть, 3 дня дома, а три дня на меня; то они выпросили время подумать до 9-го числа, не знаю что надумают, а мне бы хотелось ежели бы они [слово неразборчиво] пришли прясть…[283]

Несмотря даже на то что эти крестьянки, по-видимому, сознательно нарушили условия договора, Наталье пришлось ждать их решения уже после того, как она пошла на уступки. В отношениях Чихачёвых с крепостными переговоры были методом по меньшей мере столь же необходимым, как и дисциплина, и к ним, вероятно, прибегали гораздо чаще[284].

Все эти эпизоды вместе создают впечатление, что помещики, о которых здесь идет речь, были вовсе не теми непререкаемыми господами или «правящим классом», каким принято воображать русских крепостников в их деревнях[285]. В самом деле, во всех трех случаях, несмотря на разницу в обстоятельствах, Чихачёвы оказываются в определенной степени зависимыми от своей же «собственности». Тем не менее эти инциденты являются исключениями в жизни Чихачёвых; как правило, они предстают господами, которых их крепостные уважают и ценят, и дела в их имениях идут достаточно успешно, о чем свидетельствуют десятки донесений, годами отправлявшихся Андрею и Наталье крепостными старостами и содержавших новости о том, что в их различных отдаленных деревнях «все хорошо». Хотя такие сообщения и нельзя автоматически считать объективным отражением того, что думали сами крестьяне (принимая во внимание адресатов писем), они и в самом деле указывают, что задокументированные инциденты открытого неповиновения представляли собой немногочисленные отдельные эпизоды[286].

[belkafoto.livejournal.com]

Глава 4
Управление имением

Канонические женские образы из произведений европейской литературы XIX века были знакомы Чихачёвым столь же хорошо, как и любому европейскому читателю того времени: модная дама, суетливая и бесполезная; юная наивная барышня, чье предназначение – выйти замуж; добрая, заботливая мать, полностью поглощенная воспитанием детей. Но, как и большинство читателей своей эпохи, Чихачёвы наверняка считали, что такие образы были весьма далеки от реальностей их повседневной жизни. Для таких людей, как Чихачёвы, владельцев крепостных, живших в имениях, которые далеко отстояли друг от друга и были не особенно доходны, гораздо более актуален был совсем иной образ женщины; лучше всего он описывается словом хозяйка, которое сами Чихачёвы чаще всего и использовали, говоря о роли Натальи в семье.

нелегко перевести на английский

[belkafoto.livejournal.com]

Слово хозяйка нелегко перевести на английский, и так же сложно отделить описываемое им понятие от контекста крепостных имений, где оно впервые появилось. Переводимое как mistress, landlady, housewife или hostess, это русское слово охватывает все четыре английских и отражает дополнительную связь между mistress/landlady/hostess и сельскохозяйственной экономикой, поскольку происходит от того же корня, что и слово хозяйство (economics)[300]. Провинциальное российское дворянское имение представляло собой многообразную, масштабную и во многом самодостаточную экономическую систему, зависевшую от неоплачиваемого труда крепостных. Оно включало в себя как усадьбу (дом помещика и хозяйственные постройки), так и поля, мельницы, ткацкие мастерские, крестьянские дворы и сложную финансовую систему, определяемую сменой сезонов. Сфера деятельности Натальи Чихачёвой как хозяйки объединяла и домашнее, и сельское «хозяйство». Следует сказать, что ее домен полностью ограничивался семейными имениями, поскольку, в отличие от своего супруга, она не могла состоять на службе, не участвовала в литературных или интеллектуальных дискуссиях и не входила ни в какие организации[301]. Однако в самом имении власть и сфера ответственности Натальи в отношении крепостных, членов семьи и разнообразной экономической деятельности были обширными.

[belkafoto.livejournal.com]

Российский закон и традиции касательно женских прав на собственность значительно отличались от западных. В начале XIX века в Англии, Соединенных Штатах, а также в тех государствах, где действовал Кодекс Наполеона, любая принадлежавшая женщине собственность после заключения брака переходила в руки мужа, а замужние женщины по большей части не могли юридически представлять себя в имущественных сделках[302]. Даже вдовы и незамужние женщины, сохранявшие свою собственность, обычно в силу социальных и культурных предрассудков воздерживались от распоряжения имуществом в собственных интересах[303]. Однако в России замужняя дворянка в XVIII и XIX веках сохраняла законное право на владение имуществом. До недавнего времени это право считалось по большей части фикцией, оказывавшей мало влияния на жизнь женщин, поскольку церковь и семейное право ставили замужних женщин в подчиненное положение. Они не могли уехать из дома без паспорта, выдаваемого мужьями (в некоторых крайних случаях его могли выдать власти), а добиться развода было в высшей степени сложно. Однако архивные изыскания показывают, что российская модель землевладения, повсеместная занятость мужчин на службе и желание дворянства защитить свою частную собственность от посягательств государства привели дворян-мужчин к признанию и даже одобрению такого положения вещей, при котором женщины владели, управляли и распоряжались имуществом[304].

[belkafoto.livejournal.com]

Таким образом, в течение XVIII и начала XIX века все большее число женщин не просто владели собственностью формально, но и лично и непосредственно ею управляли[305]. Обладание имуществом и контроль над ним гарантировали им известную безопасность и, возможно, открывали пространство для маневра при столкновении с гораздо менее благоприятными нормами российского семейного права, касающимися брака и развода. Важнее всего то, что женщины не только могли управлять своими имениями, но и, согласно многочисленным мемуарным описаниям, такое положение вещей не казалось чем-то необычным и не угрожало их социальному статусу или женственности. Это занятие считалось практичной и естественной частью прочих домашних обязанностей, в результате чего «дом» трактовался как совокупность населенных крепостными имений[306].

[belkafoto.livejournal.com]

Многие женщины, управлявшие своими имениями, в особенности те, кто также распоряжался имуществом своих мужей, делали это в отсутствие супругов, когда те не могли заниматься этим сами или, в некоторых случаях, ради самосохранения и спасения семьи ввиду пагубного поведения мужей. Разумеется, доля таких конфликтных случаев на самом деле могла быть меньше, поскольку важнейшим источником сведений для исследователей являются судебные дела[307]. Однако в семействе Чихачёвых муж постоянно присутствовал в усадьбе и (по крайней мере, в собственных глазах) всецело отдавался исполнению того, что считал своим долгом перед семьей. Он не был склонен к грубостям или насилию, и азартные игры, выпивка или мотовство не побуждали его рисковать стабильностью положения семьи или домашнего хозяйства. Напротив, он был преданным отцом и мужем (в том смысле, в котором понимал эти роли). Поэтому Чихачёвы представляют собой вдвойне интересный пример того, как управление женщиной семейной собственностью отражалось на жизни всей семьи. Основой их брака было не допущение, что жена может управлять имуществом в отсутствие мужа, но убеждение, что это ее законная и естественная роль, а супруг в это время должен (или, по крайней мере, мог бы) заниматься чем-то совершенно другим. Настоящая глава раскрывает обязанности Натальи как управительницы поместья. В последующих же главах будет рассмотрен вопрос о том, что означало такое разделение труда для ее брака и семьи и как роли, взятые на себя Натальей и Андреем, формировали их представления о родительских обязанностях, семье, обществе и идеологии домашней жизни, с которой они были хорошо знакомы, но которая была основана на гендерных ролях и социоэкономическом устройстве, весьма отличавшихся от их собственных.

[belkafoto.livejournal.com]

Наталья Чихачёва владела своим приданым, превышавшим по ценности обремененное долгами имение мужа и почти равноценным ему после того, как благодаря ее заботливому руководству долги были выплачены[308]. Она управляла и своими, и его имениями, по меньшей мере пока их дети не выросли, а возможно – с первых лет своей семейной жизни и примерно до 1850‐х годов, когда ее здоровье окончательно испортилось. В то время как ее муж наблюдал за образованием детей и занимался интеллектуальными трудами, Наталья контролировала работу крепостных в доме и на полях, управляла финансами и обеспечивала повседневную жизнь – как своей семьи, так и сотен крепостных, которыми владели Чихачёвы. Сельскохозяйственные работы такого масштаба (в особенности на сравнительно скудных почвах) требовали постоянного внимания и вовлеченности в труд крепостных, скрупулезного учета. Кроме того, даже при самом лучшем управлении оставалась опасность внезапных бедствий – неурожая, болезней или пожаров. Большинство российских помещиков, независимо от их уровня дохода, были обременены долгами: отчасти потому, что сельскохозяйственная экономика страдала от плохого качества почвы, неэффективной организации труда и трудных климатических условий, так что наличные деньги у Чихачёвых появлялись нерегулярно и ненадолго. Все сколько-нибудь значительные долги Чихачёвых были ими унаследованы, и то, что они смогли эти долги постепенно выплатить, – свидетельство выдающегося делового таланта и энергичности Натальи.

[belkafoto.livejournal.com]

В Великобритании, на родине культа домашней жизни (domesticity), распространявшегося в то время по Европе благодаря нравоучительной и художественной литературе, дворянки также иногда распоряжались деньгами, но, в отличие от Натальи, делали это реже и в исключительных обстоятельствах. Согласно важному исследованию М. Жанны Питерсон, английские дворянки участвовали в принятии финансовых решений, но не контролировали финансы самостоятельно и часто распоряжались лишь небольшой частью своего приданого, выделяемой им на мелкие траты (так называемые «булавочные деньги»), а также ведали расходами на содержание детей. Незамужние женщины или вдовы пользовались большей свободой, но все равно зависели от мужей или отцов, которые иногда предоставляли женщинам право распоряжаться деньгами посредством завещаний, брачных контрактов и опеки. Однако и замужние дамы викторианской Англии на практике обладали большей финансовой независимостью, чем ранее принято было считать, в особенности в роли душеприказчиц и опекунш[309]. Исследование Джойс Уоррен, основанное на американском материале, показало, что множество американок XIX века были настоящими «игроками денежной экономики», хотя это вынуждало их идти наперекор «правилам поведения, которые их культура определяла как естественные для женщин». Некоторые из этих американок боролись за экономическую независимость женщин, а в некоторых случаях и за право женщин контролировать семейные финансы, однако им приходилось делать это посредством «нового дискурса», который напрямую бросал вызов дискурсу господствующему[310]. Деятельность этих женщин имеет большое значение, но их положение отличалось от положения таких российских дворянок, как Наталья, чье самостоятельное участие в экономической жизни было четко определено как законом, так и общепризнанными традициями[311].

[belkafoto.livejournal.com]

Даже исключительные примеры финансовой самостоятельности викторианских женщин не подразумевали той полноты прав и полномочий, которыми пользовалась Наталья. Например, Питерсон приводит пример Кэтрин Спунер Тайт, которая управляла финансами своей семьи и «не только вела учет, но и активно участвовала в принятии решений о расходах»[312]. Наталья, напротив, не только «участвовала» в решении повседневных финансовых вопросов, но и единолично контролировала эту сферу. Исключения составляли судебные тяжбы и уплата налогов, когда Андрей и Наталья сообща принимали решение и вели записи. Андрей был законным владельцем половины их совместной собственности, а потому его участие было необходимо, и, что еще важнее, юридические проблемы лучше всего решались с помощью личных связей, поиск и поддержание которых входили в обязанности Андрея. Другим исключительным примером Викторианской эпохи, который приводит Питерсон, была некая Мэри Смит, называвшая себя «домашним казначеем». Муж доверял ей все расходы, но, что примечательно, публично заявлял обратное[313]. Наталья же была не просто «казначеем», а отвечала за семейные финансы в целом, заведуя не только расходами, но также и источниками семейных доходов, и делала это открыто, без малейшего намека на то, что она нарушает какие-либо приличия.

[belkafoto.livejournal.com]

Между 1835 и 1837 годами Наталья вела дневник, составивший в итоге три тома; первый был начат 1 января 1835 года, записи делались ежедневно до конца года. Она писала на небольших стопках бумаги, сложенных вчетверо, что давало страницы площадью приблизительно четыре на восемь дюймов. На титульном листе каждой такой «тетради» было крупным аккуратным почерком написано «Дневные записки Натальи Чихачёвой, Бордуки [или Дорожаево]» и указана дата. Несколько таких стопок бумаги были впоследствии переплетены вместе и обернуты в зеленую бумагу, в результате чего получился единый том дневников за целый год. Второй дневник был переплетен таким же образом, но записи велись лишь в период с 24 сентября 1836 до 2 марта 1837 года. Третий том еще короче: с 13 июля по 12 октября 1837 года. У него тоже простой переплет, на этот раз картонный с отпечатанным на черном фоне цветочным узором в зеленом, оранжевом и сиреневом тонах. Помимо этих трех томов, Наталья с 1831 по 1834 год вела книгу учета, содержавшую лишь списки доходов и расходов, а также шестистраничный дневник за январь 1842 года, когда они с мужем жили в Москве. Не меньшую ценность представляют собой ее лаконичные, но частые записи в «почтовых сношениях», которыми обменивались в основном ее муж и брат с февраля 1834 по апрель 1837 года. Наконец, несколько написанных ее рукой строк можно найти в различных заметках и набросках, касающихся усадьбы и финансов, а также в единственном постскриптуме, добавленном к копии письма, написанного Андреем в 1859 году и адресованного их сыну Алексею и его жене Анне[314]. Эти документы позволяют реконструировать историю жизни Натальи, а также ее деятельность по управлению имениями Чихачёвых.

[belkafoto.livejournal.com]

Дневники Натальи с 1835 по 1837 год на первый взгляд представляют собой всего лишь изобилующий повторами прозаический список товаров, сделок, цен, болезней, приездов и отъездов членов семьи и гостей. Однако по мере чтения дневников становится понятно, насколько усердно и аккуратно Наталья относилась к своей работе; насколько сложен был сезонный цикл сельскохозяйственных работ; как много людей удовлетворяли свои материальные потребности благодаря Наталье. И этими людьми, в свою очередь, она должна была распоряжаться для того, чтобы имение продолжало преуспевать; а также насколько взаимосвязаны были ее занятия в усадьбе и на полях, в амбарах и на кухне, присмотр за домашним ткацким производством и за семейными финансами. Некоторые из занятий Натальи в те времена практически повсеместно считались женским делом, например рукоделие и надзор за кухонной и домашней прислугой. Помимо этого, она занималась такими делами, которые в других странах выходили далеко за рамки женской компетенции: вела финансовые и сельскохозяйственные записи, занималась переговорами с крестьянами и присматривала за их трудом в полях и в усадьбе, а также собирала с них оброк. Хотя обязанности Натальи, как может показаться, относились к совершенно противоположным сферам деятельности, ни для нее, ни для ее семьи никакого противоречия не существовало. Напротив, разнообразные и взаимосвязанные занятия Натальи вместе служили одной общей цели, относившейся к женской сфере деятельности, а именно – заботе о материальном благосостоянии семейства (в широком понимании этого слова, включавшего в себя всех многочисленных обитателей имения). С этой точки зрения не было ничего странного в том, что Наталья проводила день за вязанием детских носков, одновременно надзирая за работой крепостных крестьян, потом обсуждала с поваром меню для намеченного на следующий день приема гостей, а вечером аккуратно записывала доходы и расходы имения на основе информации, полученной от людей, выполнявших ее хозяйственные поручения (в их число входили не только крепостные, но и сам хозяин дома).

Из дневников Натальи видно, что ее повседневные занятия определялись сельскохозяйственным циклом. Самым оживленным периодом, когда ее перемещения были сильно ограничены из‐за интенсивности дел, была осень, когда она наблюдала за сбором урожая и высчитывала в своем дневнике трудозатраты и количество произведенных в имении изделий и продуктов. Такие заметки были необходимы для принятия дальнейших решений, например сколько чего посеять и как организовать полевые работы. Эти соображения отражены в дневниках Натальи в десятках записей, посвященных качеству ржи, огурцов и капусты, ценам на различные виды зерновых, количеству хлеба, одежды или ткани и иных товаров, розданных крепостным работникам, количеству полученных с них оброчных денег и продуктов («…овса обмолотили сегодня 4 овина; и господь пожаловал 12 четвертей 5 четвериков ржи обмолотили одну ригу…»)[315]. В эти осенние месяцы у нее было мало времени на рукоделие, чтение или прием гостей.

[belkafoto.livejournal.com]

В другие времена года, когда сельскохозяйственные работы не были столь обременительными, Наталья смотрела за прядением льна и тканьем полотна для своих нужд и на продажу, варила пользовавшиеся большим успехом варенья, следила за «бабами», работавшими в доме и саду; больше времени оставалось для досуга и общения. Вот типичная запись за тихий летний день: «…встали в 8 часов. Я помолившись богу варила варенье малину в меду. День сегодня жаркий. Продано в Шуе масла исайкинова 1 пуд 26 фунтов с кадкой. Денег получено 21 руб. Ходила в баню. На хлебы выдано 1½ пуда. Ходила гулять в поле»[316].

[belkafoto.livejournal.com]

Наталья не только сама занималась рукоделием, но и наблюдала за деятельностью других, обеспечивая одеждой не только себя и свое семейство, но и крепостных («скроила сарафан ситцевый из своего капота Аксюшке Акулининой; и коленкоровую рубашку; фартук сама ей шила; и сарафан набойчатый; и дала платок»)[318]. Все это составляет разительный контраст с практиками в ранневикторианской Англии, где женщины из верхних слоев среднего класса должны были лишь раздавать указания, зачастую не имея никакого понятия о том, как именно выполняется большинство домашних работ[319]. Сходным образом, к этому времени в богатых семействах Англии дамы обычно занимались изящным рукоделием, а не шитьем предметов первой необходимости для членов своих семей, а уж тем более – слуг; плоды этих трудов можно было отдать бедным, но не продать, чтобы выручить за них денег. Для многих женщин, не обремененных обязанностями Натальи, жизнь была изнуряюще скучной; шитье и иные домашние рукоделия были безобидным способом занять себя[320]. В доме Натальи избыток полотна или готовых предметов одежды обычно продавался, а потому ее рукоделие не только обеспечивало домашних, но и являлось товаром.

Большая часть предметов рукоделия Натальи изготавливалась в редкие моменты досуга, обычно по вечерам, когда Андрей читал семье вслух, однако эти занятия нельзя назвать досужим развлечением, поскольку речь никогда не шла о всего лишь декоративной работе[321]. Наталья шила, плела кружева или вязала. Кроме того, каждый год она надзирала за изготовлением льняного полотна, прядением и тканьем шерсти. Иногда она пряла сама, но чаще следила за тем, как прядут и ткут крепостные. Хотя Наталья и лично шила большое количество предметов одежды для семьи, а также временами платки и рубашки для крепостных, скорее всего, сама она лишь наблюдала за раскроем, следя за тем, чтобы ткань не была потрачена зря, а затем раздавала более простые задачи по шитью «бабам» и «девкам», работавшим в доме. Ткали в особом флигеле, где трудился главный ткач, которому помогали другие мужчины и женщины. Хлопковую ткань, а временами и более изысканные материи или готовое платье покупали: иногда, в очень особых случаях, в Москве[322]. Одна из дневниковых записей свидетельствует, что Наталья занималась вязанием чулок, когда подолгу наблюдала за работами на полях или в хозяйственных помещениях; это необходимое, но монотонное занятие ежегодно позволяло ей связать множество этих крайне необходимых для ежедневного потребления вещей («Я весь день пробыла в поле. Бабы нажали 2000 снопов. Завязала чулочик и навязала до носочка, колосков набрали более 2-х четверик»)[323].