таланты мои заглохли

[arbeka]

таланты мои заглохли

((Каждые выдающиеся воспоминания выдаются по-своему.

В этом тексте слегка завораживают забавные противоречия между в целом сложной жизнью
ребенка со слабым здоровьем и замечательной памятью пожилого мемуариста..
Тема зарывания талантов в землю, привлекает отдельно.))
..............
"Но почти 2 часа я слонялся у Бе-
лявских, делать мне было нечего, и бабушка решила учить меня
играть на рояле, благо рояль стоял в зале в эти часы без пользы.
Я с удовольствием согласился, так как любил музыку и пение.

Моя мать часто дома пела, хотя никогда не училась ни
музыке, ни пению, и нот не знала. Но у нее в молодости было
сильное сопрано, она знала много русских романсов, которые
теперь называют старинными. И не только у нее, но и у всей ее
семьи была музыкальная память и хорошие голоса, особенно
у тети Вари Судзиловской.
У отца тоже была музыкальная память, правда он никогда
не пел, но любил насвистывать. Все три его сестры обучались в
детстве игре на рояле, что считалось обязательным для девиц,
но только Эльза играла как следует и неплохо пела. Она любила
петь, и от нее я услышал много романсов.
Бабушка в старости сама на рояле не играла, но взялась
меня учить. Был куплен какой-то нотный учебник, и занятия
начались. Я с интересом и старанием стремился постичь фор-
тепианное искусство, но бабушка всегда была мной недовольна.
Она сердилась, что я плохо постигал одновременную игру дву-
мя руками и не мог быстро находить клавиши по нотам. Она
считала, что я ленюсь. На самом деле, это было не так. Правда,
я занимался только в положенное время, а в остальное к роялю
не подходил, но дома у меня рояля не было, а в зале у Беляв-
ских играть я стеснялся, к тому же играть сразу после занятий
в гимназии я не мог, так как чувствовал себя слишком усталым.
Бабушке не хватало терпения, да и методика обучения, верно,
сильно хромала. На занятия она брала с собой ножницы и била
их кольцами меня по пальцам, когда я ошибался.
Перед Рождеством бабушка заставила меня разучить две
немецкие религиозные рождественские песни, что я и сделал.
Это было на 4-м месяце моего обучения. Но этими песнями
и кончилось мое фортепианное образование, она больше не
стала со мной заниматься, заявив, что я неспособен к музыке.
Я был огорчен, но не стал ее просить: мне казалось, что ей про-
сто надоело со мной заниматься.
К сожалению, никто больше со мной музыкой не занимался,
даже тогда, когда я стал солистом хора, и не могло быть сомне-
ний в наличии у меня музыкального слуха. Позже, когда я был
взрослым и стал брать уроки пения у профессионального препо-
давателя, оказалось, что у меня абсолютный слух, но, увы, талан-
ты мои заглохли, и я не умею играть ни на одном инструменте."

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

У нас был небольшой учебник, насыщенный интересным
и разнообразным содержанием. Меня очень увлекала эта исто-
рия, я старался запомнить и сопоставить факты, стал легко за-
поминать их. У меня начала развиваться память, я быстро за-
поминал хронологические даты и исторические собственные
имена, я стал переживать исторические события и мысленно
представлять их. Мне кажется, что тогда уже у меня зародились
любовь и интерес к истории, которые прошли со мной всю мою
жизнь. Никакой другой предмет, никакая другая сторона жиз-
ни никогда не интересовала меня так, как история. Никакой
другой предмет я не схватывал с такой легкостью, буквально
с первого чтения, и никакие факты я так отчетливо, иногда на
всю жизнь не запоминал, как исторические.
Судьба не дала мне быть историком, много причин было
для этого. И сейчас, на старости, когда я вижу свои способно-
сти, проверенные жизнью, я знаю, что больше всего склонно-
сти, способности и интереса у меня было к изучению истории,
исторических фактов и к решению различных исторических
проблем. И память моя, вообще заурядная, по отношению
к истории была выдающейся, блестящей.

[belkafoto.livejournal.com]

Начальник железной дороги инженер Дараган оказался, ко-
нечно, ради всеми уважаемого Е. В. Белявского, необычайно до-
брожелательным и выдал матери на погребение отца пособие в
размере 200 рублей. Из этого пособия мать не истратила ни ко-
пейки, похороны были оплачены Белявскими и бабушкой. Эти
деньги легли в основу того залога, который мать должна была
внести для получения места сиделицы казенной винной лавки.
Недостающие 100 рублей пополнили: брат матери, капитан
М. Ф. Миотийский, который вернулся после годового лечения в
Митаву, и сестра матери Е. Ф. Орлова, работавшая экономкой в
имении помещика Пензенской губернии Гильдебрандта.
Так, все яснее стали обозначаться контуры нашей будущей
жизни, жизни вдовы с двумя детьми.

[belkafoto.livejournal.com]

Так, все яснее стали обозначаться контуры нашей будущей
жизни, жизни вдовы с двумя детьми.
Все понимали, что эта жизнь будет не легкой, и тетя Аня
предложила отдать меня на усыновление. Это должно было, с
одной стороны, несколько облегчить материальное положение
мамы, а с другой стороны, принести выгоды и тете Ане. В бли-
жайшие годы дядя Гуля должен уйти в отставку и получать
пенсию. Размер же пенсии определялся не только должностью
и количеством прослуженных лет, но числом членов семьи пен-
сионера. У Белявских детей не было, и если бы они меня усыно-
вили, то у них появился бы сын, на которого была бы назначена
пенсия. Эту сумму (что-то рублей 50-75 в месяц) я получал бы
до достижения 21-го года.
Но тетя Аня ставила условие, чтобы я постоянно жил у нее,
звал ее мамой и был бы полностью на положении сына.
Моя мать сразу же категорически отказалась: «Не отдам
сына, чего бы это ни стоило».

[belkafoto.livejournal.com]

– Мой сын, – говорила она, прижимая меня.
Так я остался со своей матерью.
Кто знает, как сложилась бы моя судьба, если бы моя мать
отдала меня Белявским. Не знаю, было бы это к лучшему или к
худшему, но жизнь моя пошла бы по совершенно новому иному
пути.
Я не попал бы в детстве в провинцию (в Житомир), а очу-
тился бы с Белявскими в Петербурге и в другой среде, более
образованной и культурной.
Но я преклоняюсь перед материнской любовью, не побояв-
шейся никаких трудностей.

[belkafoto.livejournal.com]

Теперь, когда я уже стал стариком, проведшим добрую
половину своей жизни, если не больше, в тесном общении со
студентами различных эпох, десятилетий и в различных мест-
ностях, я имею возможность широкого сравнения умственно-
го склада и умственного багажа абитуриентов средних школ.
И я с полным сознанием ответственности могу сказать, что
высказывавшие вышеприведенные мнения педагоги 1900 года
несколько перегибали палку, то ли от радости, что вырвались
из-под гнетущего режима Толстого-Делянова, то ли из-за ста-
ринной русской привычки выслуживаться. В целях восстанов-
ления правды я говорю, что обвинение в «неграмотности» было
просто ложно. На экзамене на аттестат зрелости абитуриенты
писали сочинение 5 часов подряд, надо было написать не менее
6 листовых страниц, и за две ошибки ставилась неудовлетвори-
тельная отметка. Между тем, по сочинению редко кто провали-
вался, во всяком случае, не более 2%, да и не всегда неудовлет-
ворительную отметку ставили за неграмотность. Значит, случаи
неграмотности были единичными, просто необычайно редки-
ми, если даже считать, что сделать грамматическую ошибку уже
неграмотность.

[belkafoto.livejournal.com]

Мама с грустью расставалась с тетей Катей; обе плакали.
У тети Кати было ожирение сердца, она была очень полной, у
нее были постоянные сердечные приступы, она задыхалась
и чувствовала, что жить ей не долго. Так и случилось, больше
мама с тетей Катей не виделись.

[belkafoto.livejournal.com]

В Киеве меня поразила какая-то странная речь: говорили
по-русски, но с каким-то особым выговором, неправильным
ударением, а иногда и просто неправильно, употребляя неиз-
вестные слова. Иногда слышалась польская речь, а часто то,
чему я не знал названия, искаженная и непонятная, тягучая не-

мецкая речь, я догадался по виду говоривших, что это еврей-
ский жаргон.
Я считал Киев коренным русским городом, и мне было не-
приятно, что не все говорят между собой правильно по-русски.
Заметил я большое число евреев.

[belkafoto.livejournal.com]

Когда я приехал в Житомир, в нем было 80 тысяч жителей.
Население по своему национальному составу было разнообраз-
но. Русских было 33 тысячи. В это время разделения на русских
и украинцев не было.

[belkafoto.livejournal.com]

Население ↘261 624[2] человека (2022)

[belkafoto.livejournal.com]

В городе говорили по-русски, крестьяне называли себя
русскими. До приезда в Житомир я ничего не знал об украин-
ском языке. Да в России мало кто признавал существование
украинского языка, говорили лишь о малороссийском наре-
чии, причем в состав Малороссии входили лишь три губер-
нии: Киевская, Черниговская и Полтавская. Но в Житомире я
вскоре заметил, что я не понимаю языка, на котором говорят
приезжающие в город местные крестьяне из деревень. Я был
готов объяснить это некультурностью окрестных крестьян,
которые плохо владели языком. Городское простонародье
я понимал хорошо, но что это был за язык! Смесь русского
с украинским; вернее это был русский язык, подвергшийся
украинизации.
Например, вместо слов «туда» и «сюда» в Житомире гово-
рили «тудою» и «сюдою». Или говорили «я за тобою смеялся»
(вместо над тобой).

[belkafoto.livejournal.com]

А на окраине города можно было встретить типичные рус-
ские бородатые лица. Это были староверы, отцы которых в
18-м веке бежали от преследования за веру из России в Поль-
шу. Их было в Житомире более одной тысячи человек: это были
мелкие торговцы и ремесленники.
Евреев в городе было больше, чем русских, 34 тысячи. Но,
казалось, их еще больше, так как их образ жизни, общительный
и суетливый, и занятие торговлей вело к тому, что они постоян-
но находились на улицах, в лавках, на базарах. Количество ев-
реев в городе ежегодно значительно увеличивалось, перегоняя
число русского населения, благодаря необычайной плодовито-
сти еврейских семей. Эта плодовитость рождалась и исходила
из идеологических соображений, из требований религии. Боль-
шое количество детей в семье создавало уважение к ней. Боль-
шие семьи были даже у евреев, влачивших почти нищенское су-
ществование. Рождение ребенка в такой семье было радостью.
«Бог дал детку, бог даст и на детку», – говорили улыбающиеся
родители. Интеллигенции среди них было очень мало, говори-
ли они между собой на жаргоне, а с русскими по-русски, но с
чудовищным еврейским акцентом, с особой певучестью и инто-
нацией, нараспев, усиливая, подобно украинцам, число гласных
в слове. Например, вместо «в» говорили «ув», вместо «к» – «ик»,
при этом картавя и оживленно жестикулируя, так, что издали

можно было подумать, что во всяком разговоре решается ка-
кой-то страшный спор, чуть ли не о жизни или смерти.
Остальная часть населения – 13 тысяч человек – были по-
ляки. Это были домовладельцы, зажиточное мещанство, служа-
щие частных и общественных учреждений.

[belkafoto.livejournal.com]

Сиделица должна была принять эти ящики, пересчитав все
бутылки, к себе на склад, вынуть бутылки, обтереть их мокрой
тряпкой, так как они были грязны, в соломе и пыли, и расста-
вить их в блестящем виде по полкам. Затем в порожние ящики
нагрузить пустую посуду из-под водки, которую возвращали
покупатели, за что получали обратно их стоимость: 2 копейки
(сотка), 3 копейки (полбутылки), 4 копейки (бутылку) и 20 ко-
пеек (четверть). Возчики, привозившие водку, брали ящики с
посудой и увозили в винный склад.
Большинство покупателей, местные рабочие с лесоскладов
и базарные крестьяне, посуду не мыли, и от нее шел водочный
запах, так что в лавке, а, следовательно, и в квартире, всегда
пахло водкой, отчего у мамы час-то разбаливалась голова.

[belkafoto.livejournal.com]

В 1900 году, когда мама приняла лавку, условия работы
были несколько облегчены, прежние же были для одного че-
ловека почти не выносимы. Лавки должны были открывать-
ся в 7 часов утра и торговать без перерыва до 11 часов вечера.
С 1900 года были установлены новые правила: лавки стали от-
крывать с 8 часов утра и торговать до 10 часов вечера с одно-
часовым перерывом внутри дня. По субботам, воскресеньям и
другим праздникам лавка закрывалась в 6 часов вечера, а от-
крывалась по воскресеньям и в праздники в 12 часов дня. Че-

тыре дня в году торговля вовсе не производилась: на первый
день Рождества, первые два дня Пасхи и на Троицын день.
Но для сидельца рабочий день в 10 часов вечера вовсе не
заканчивался, так как он должен был снять остаток товаров.
Правда, некоторые сидельцы каждый день остаток не снимали,
а делали это 2–3 раза в неделю. Но мама, особенно в начале сво-
ей работы, снимала этот остаток каждый день. В первые месяцы
своей работы она плохо справлялась с этим делом, и дядя Коля
ежедневно к 10-ти часам вечера приходил ей помогать. Иногда
они с непривычки забывали посчитать какие-нибудь бутылки
или ящики с посудой, стоявшие грудой в лавке, и пересчет тя-
нулся за полночь, пока не находили где-нибудь остатки.
Потом мама стала считать сама, и пересчет иногда задер-
живался еще дольше, так как мама, смертельно устав за день,
засыпала над пересчетом и делала ошибки в арифметических
действиях.

[belkafoto.livejournal.com]

Затем надо было пересчитать выручку, которая доходила до
100 рублей в день, а под праздники и больше, и спрятать куда-то
эти большие по тому времени деньги (золотом, главным обра-
зом, так как ассигнаций до 1904 года в хождении было мало).
Рубли определялись ценой золота. Для золотых монет (5 ру-
блей и 10 рублей) мама сшила мешочек, который прятала в са-
мое потайное место. Другой мешочек был для серебра (рубли
и полтинники). Сиделица не имела права иметь в лавке денег
больше, чем она представила залог, то есть 300 рублей, и вот раза
2–3 в неделю она должна была сама относить деньги в городское
казначейство, помещавшееся далеко от лавки в центре города.
Совершенно очевидно, что один человек со всем этим де-
лом справляться не мог, не мог одновременно торговать и при-
нимать или сдавать возчикам товар, не мог сразу и торговать и
ходить в город в казначейство, которое работало с 9 часов утра
до 3 часов дня. Поэтому, как правило, место сиделицы (в Жи-
томире это были только женщины) брали только семейные, у
которых были сестры, дочери или мужья в отставке, имевшие
возможность помогать сиделице.

[belkafoto.livejournal.com]

Петр поместился на кухне. Утром он мыл пол в лавке, от-
пирал ее и торговал. Если нужно, он ходил на базар, топил
печи, зажигал вечером перед входом в лавку два фонаря и уби-
рал комнаты.
Сначала мама его боялась и запирала его на ночь в кухне
на ключ, но потом привыкла к нему. Действительно, он никогда
не пил и, по-видимому, из кассы ничего не брал, держал себя
чисто, был вежлив, редко уходил из дому, и мать моя была им
вполне довольна, даже уходить стала по вечерам, оставляя его
в доме одного.
Но все это пришло не сразу, и в начале мать страшно нерв-
ничала, боясь, что тот же Петр ночью впустит кого-либо, огра-
бит и убьет нас. Этот Петр прожил у мамы два года, после чего
все-таки разразилась катастрофа, о которой я расскажу позже.
Таким образом, Министерство финансов, где жалованье
чиновников было значительно выше, чем в других министерст-
вах, где окружной акцизный надзиратель получал 250 рублей в
месяц, а его помощники по 200 рублей, необычайно плохо опла-
чивало труд несчастной сиделицы, труд, собственно говоря, не-
скольких лиц, так как было очевидно, что одна сиделица спра-
виться со всеми своими обязанностями не может. Но акцизное
начальство этим не интересовалось и представляло сиделице
выходить из положения как хочет, но допускали, чтобы казен-

ную работу выполняли, ей помогая, лица, ничего общего с госу-
дарственной и казенной службой не имеющие. Так крестьянский
сын Петр стал фактически продавцом в казенной винной лавке.

[belkafoto.livejournal.com]

Месяца через два, в апреле, у меня оказался другой визи-
тер. Здоровье дяди Миши так быстро ухудшалось, что прихо-
дилось ждать скорого конца. В Митаве он оставался один. В го-
роде, в котором жило когда-то столько родных, не было никого.
В апреле он уже был при смерти.
Тогда Женечка Гладыревская, которая жила в Гриве под
Двинском, то есть ближе всех родных к Митаве, решила к нему
поехать. По дороге в Риге она зашла ко мне. Это была хорошая,
очень спокойная, добрая женщина, всегда ласковая со мной.
В Митаве она прожила недели две, в конце апреля дядя
Миша скончался. Не знаю, был ли ее приезд ухаживать за уми-
рающим вполне бескорыстным. Дядя Миша был холостой чело-
век, и хотя жалованье, как ротный командир, получал неболь-
шое, всего 100 рублей в месяц, но для такого дешевого города,
как Митава, это было более чем достаточно. К тому же, дяде
Мише часто выпадали длительные хозяйственные командиров-

ки, долгое время он был командиром нестроевой роты, что да-
вало возможность делать в мастерских роты нужные для обихо-
да вещи. И еще у него была бесплатная прислуга – денщик. Сам
он совершенно не пил и был очень скромным человеком, так что
в результате у него оказались некоторые, конечно небольшие,
сбережения. Перед смертью все свое имущество он передал Же-
нечке, на долю мамы и тети Вари достались лишь сувениры.

[belkafoto.livejournal.com]

Что дал мне мой рижский период?
Я жил в семье, где я мог бы учиться музыке. Я любил пение,
у меня был слух, но меня музыке не учили.
Я мог бы в совершенстве выучиться говорить по-немецки,
но тетя Аня и Эльза говорили со мной по-русски, а с бабушкой
я говорил мало и то, постоянно съезжая на русский язык.
Я любил читать, но моим чтением никто не руководил, и я
читал случайные книги.

Я мог бы бывать на воздухе, заниматься гимнастикой,
но за этим никто не только не следил, но физические занятия
мне постоянно запрещали и ограничивали. И здоровье мое не
укреплялось.
Я мог бы иметь товарищей и гостей, но никто не заботился
о моем обществе, меня никуда не пускали и ко мне никого не
приглашали.
Меня не обижали, но и особенной ласки и теплоты я не ви-
дел, а ведь мне было 10-12 лет, и я жил без отца и без матери.
Я получал мало удовольствий и развлечений, никогда не
покупали мне конфет или пирожных, за все время был один
раз в театре с кухаркой на каком-то дурацком представлении.
Меня кормили, давали кров и возможность учиться. Вот
и все.
И я уехал из Риги сытым, одетым и перешедшим с наградой
в 4-й класс, но равнодушным.
Ригу я не жалел. Я думал только о будущем, о жизни в Жи-
томире.

[belkafoto.livejournal.com]

Мама к этому времени вела самостоятельное хозяйство,
варила обед. Петр торговал в лавке и делал черновую работу.
У мамы уже составился небольшой круг знакомств.
Во-первых, это была сиделица винной лавки на Вильской
улице, недалеко от квартиры Судзиловских, Мария Ивановна
Сольская. Она жила с мужем, отставным подполковником, с дву-
мя дочерьми, Машей и Люсей, девочками 9-ти и 10-ти лет, кото-
рые подготовлялись к поступлению в женскую гимназию, и со
своей сестрой, Ольгой Ивановной Кушиной, которая фактически
ведала лавкой. Сама М. И. Сольская была больна туберкулезом,
и ни к какой работе не была пригодна, но считалась сиделицей.

[belkafoto.livejournal.com]

Познакомила меня мама и с третьей семьей, семьей своего
начальства, Помощника Окружного Надзирателя, Василия Гри-
горьевича Кравченко, у которого был сын Миша, на год моложе
меня. И Чеботарев, и Кравченко учились во 2-й гимназии, куда
я должен был поступить, но на один класс моложе: оба они пе-
решли в 3-й класс. Таким образом, я сразу нашел общество.
Сольские и Чеботаревы бывали у нас, а мы у них. С Иваном
Чеботаревым я ходил по городу, с девочками я играл в разные
домашние игры. Раза два я ходил гулять по городу и с Мишей
Кравченко и его отцом.
Отец Кравченко был очень интересный человек. Бывший
офицер, он перешел служить в акциз, где служба хорошо опла-
чивалась. Это делали многие. Но главной причиной ухода на
более свободную работу были его убеждения, он был национа-
листом-украинцем.

[belkafoto.livejournal.com]

Я впервые узнал, что есть люди, которые называют себя
украинцами: из истории Карамзина и других книг я этого не
вычитывал. Я знал, что русских можно делить, и то не всех, а
только крестьян, на великороссов, малороссов и белорусов,
но все они были одним народом, одной русской национально-
стью, говорящей на одном языке, но с небольшими различия-
ми в произношении и наречии. Но литературный язык у всех
был один, русский, на котором написаны произведения наших
великих писателей, и великоросса Пушкина, и малоросса Го-
голя. Только необразованные люди, малограмотные, не умели
говорить литературным языком, и говорили на малорусском и
белорусском наречии. Я считал, что образованному человеку
стыдно говорить на таких наречиях и с таким выговором.
А тут, на мое удивление, оказался образованный человек,
который считает себя малороссом, да и называет себя, почему-
то, иначе, украинцем.
Я не понимал, зачем это нужно. Разве не прекрасно быть и
чувствовать себя русским? И разве кто-нибудь изгоняет мало-
россов из русской национальности, разве их обижают, оскорбля-
ют или лишают прав, которыми пользуются русские? Нет, у всех,
будь он великоросс или малоросс, одинаковые права. И сами
малороссийские крестьяне, говорящие на малороссийском наре-
чии (или языке) называют себя русскими. Ведь русскими же!
И это не только в России, но и в Австрии (Галиции). И это
понятно, ведь у великороссов и малороссов – общая история,
общее прошлое – древнее Русское государство со столицей Ки-
евом – «матерью городов русских».
Чья это столица, какого народа, русского или украинского?
Все литературные, все исторические памятники говорят, что
киевляне считали себя русскими. И в первой летописи мы чи-
таем заглавие: «Повесть временных лет, откуда есть пошла Рус-
ская земля, и кто в Киеве нача первый княжити, и откуда Рус-
ская земля стала есть».
Не было тогда никаких украинцев. Откуда же они взялись?
Это результат татарского нашествия, которое позволило Лит-

[belkafoto.livejournal.com]

Я скоро обратил внимание, что в младших классах евреев
или совсем нет, или по 1-2 человека на класс. Наоборот, в стар-
ших классах число евреев доходило до шести. В нашем 4-м классе
было 3 еврея. Дело в том, что еврейская норма – 10% определя-
лась на всю гимназию, что давало возможность директору варьи-
ровать процент евреев по классам. Между тем, в интересах евреев
было получить аттестат зрелости, чтобы иметь право поступать
в университет. Заниматься они согласны были и дома, лишь бы
в старших классах быть в гимназии. Директор Я. М. Гудзинский
так и делал, он в основном принимал евреев только в старшие
классы, в младшие же у него было по одному еврею, лишь «для
вида». Этим пропускная способность гимназии для евреев удваи-
валась. Хотя евреев в гимназии было всего 10%, что соответство-
вало закону, но заканчивало ее не менее 20%, так как пребывание
их в гимназии сокращалось до 3–4-х лет, что закон не предвидел.
Не знаю, из каких соображений Гудзинский так поступал,
из гуманных или корыстных. Думаю, что второе более веро-

[belkafoto.livejournal.com]

Глава XIII
ЖИТОМИРСКИЙ БЫТ
Домой из гимназии я приходил в начале четвертого, за
исключением тех дней, когда бывала спевка.
Домашняя наша жизнь была вполне налажена. С июля
1901 года мама, как прослужившая год и хорошо себя зареко-
мендовавшая, получила прибавку: 5 рублей в месяц, и теперь ее
жалованье составляло 40 рублей в месяц, не считая 3 рублей на
освещение, а в течение 6 зимних месяцев еще 5 рублей на отоп-
ление лавки. И мать ухитрялась, пользуясь житомирской деше-
визной, как-то сводить концы с концами, выплачивая к тому же
8 рублей в месяц своему, как тогда говорилось, «подручному»
Петру и давая ему полностью питание.
Итак, мама должна была кормить четверых

[belkafoto.livejournal.com]

А помню я такие цены в то время: фунт черного хлеба –
3 копейки; французская булка – 3,2 или 2,5 копейки; бутылка
молока – 2–3 копейки; масло – 20–25 копеек за фунт; фунт го-
вядины – 5–6 копеек; фунт баранины – 6–7 копеек; фунт свини-
ны – 6–7 копеек; сахар (песок) – 10 копеек за фунт. Другие цены
я точно не помню, но сливы я покупал по 2–4 копейки за фунт,
фунт яблок и груш стоил 3–5 копеек.
В Житомире я познакомился с продуктами, которые рань-
ше не видал и не ел. Во-первых, это были сардельки. В Риге и в
других городах, где я жил, я их не видел. В Житомире это был
очень популярный продукт. Вообще, на Украине колбасы были
в большом ходу. Их не только очень охотно покупали в магази-
нах, но и каждое хозяйство, не только крестьянское, а и город-
ское, делало их у себя дома.
В Житомире было очень много колбасных магазинов, во
главе которых стояли три соперника – колбасных магната: Зельт-
ман (немец), Громадецкий (поляк) и Шмулевич (еврей).

[belkafoto.livejournal.com]

Я любил слушать Марию Григорьевну, когда она рассказы-
вала о Житомире, в котором прожила безвыездно 40 лет. Она
рассказывала, как раньше в городе все говорили по-польски,
русских церквей почти не было, и собором кафедральным был
тот маленький деревянный «соборчик», который теперь Анто-
ний передал «единоверцам»; рассказывала, как в 80-х годах был
построен существующий православный собор и ряд больших
православных церквей, как все больше появлялось в городе рус-
ских людей, и стала слышаться повсюду русская речь, как заме-
нялись старые польские названия улиц и площадей русскими.

[belkafoto.livejournal.com]

Но знакомство с бытом, который нас окружал, производи-
ло на меня бóльшее впечатление, чем книги.
Наша квартира при винной лавке была ничтожным
островком среди моря еврейского населения. Сенная площадь
с базаром, теперь уже застроенная и несуществующая, была в
то время заселена со всех четырех сторон исключительно ев-
реями, и не только она, но и все прилегающие к ней кварталы
улиц Петербургской, Московской, Хлебной, по которым шли
пути от площади к центральной части города. Маленькие, тес-
но расставленные вдоль улиц домики кишели евреями: стари-
ками, женщинами и детворой. Все это кричало, шевелилось, бе-
гало. Чем кормилось все это население, трудно сказать. Вокруг
площади были бесчисленные лесные склады, где продавали
строительные доски, которые покупали приезжие крестьяне, и
дрова. Чуть ли не в каждом домишке была мелочная лавчонка.
Мама и я брезгливо проходили мимо, так как они были неве-
роятно грязны, и ничего в них не покупали. Вообще, весь ев-
рейский быт утопал в грязи.

[belkafoto.livejournal.com]

Евреи были чрезвычайно грязны и распространяли вокруг
себя ужасный запах. К тому же, чеснок занимал не последнее
место в их пище. Некоторые из обывателей, не только евреи, но
и русские рабочие, особенно, из ассенизационного обоза, боч-
ковозы, после захода в лавку оставляли за собой такой сильный
скверный запах, что мама на несколько минут вынуждена была
выбегать из лавки, а дверь из лавки в квартиру затворялась по-
плотнее.
Целую неделю все кругом кишело, как муравейник. Но вот
в пятницу с началом сумерек наступал шабаш, все лавчонки
и склады запирались,
работа и суетня прекращались. Во всех
квартирных окнах появлялись по два подсвечника, массивных
и старинных, с зажженными стеариновыми свечами. В каждом
квартале находились одна или две еврейские синагоги, молель-
ные дома или, как их называли евреи, школы. Это были обык-
новенные домики в одну сравнительно большую комнату, ме-
тров в 25-30, где собирались с началом шабаша все взрослые
евреи-мужчины. Женщинам вход в молельню был воспрещен.
В синагоге евреи окутывали себе голову шелковым полосатым
шарфом с черной и белой полосой, привязывали себе этим
шарфом на лоб небольшую коробочку, в которой должен был
храниться небольшой свиток «торы» с изречениями из Свя-
щенного Писания. Снарядившись таким образом, каждый ев-
рей начинал вопить молитвы, но лицо его при этом оставалось
совершенно равнодушным. Чтобы не было так скучно, моля-
щийся начинал смотреть в окно или садился на стул и начинал
равномерно раскачиваться.
В комнате собиралось по 40–50 человек, поднимался за-
унывный однообразный невероятный крик, причем каждый
старался перекричать другого, так как тот, кто кричал громче,
вздыхая и колотя себя в грудь, считался более благочестивым.
Все молитвы произносились на древнееврейском языке. Боль-

[belkafoto.livejournal.com]

Читали тоже все вместе
вслух, но каждый свое, с сопровождением трагических жестов,
стонов и криков. Но лица продолжали оставаться равнодушны-
ми, и интерес к тому, что делается вне стен синагоги, не умень-
шался. Такое моленье продолжалось часа два, затем молельщи-
ки расходились и шли по домам, где их ожидал приготовленный
женами специальный «шабашевый» ужин, в котором главную
роль играла фаршированная по-еврейски щука и стопка спирта.
Еще до наступления сумерек, за час до сумерек, в винной
лавке возникал необычайный шум, входная дверь ежесекундно,
скрипя и звеня, отворялась и затворялась, а за защищенным сет-
кой прилавком вырастала целая очередь, человек в 10–12. Один
продавец не мог удовлетворить такое число покупателей. Рядом
с Петром становилась мать и начиналась торговля вдвоем.
Получалось это потому, что евреи перед шабашем шли
купить себе «шкалик», но не простой водки, а 57-градусного
спирта, который так и называли, еврейской водкой. Русские
крестьяне и рабочие, приходившие в лавку, покупали всегда
простую 40-градусную водку. Положительно, не было еврея,
который не покупал бы себе к шабашу «шкалик», стоивший
вместе с бутылочкой 14 копеек. Только купив «шкалик», он шел
в синагогу. Но пьяных евреев на улице никогда не было видно.
Пили они свой «шкалик» дома за ужином.
– Еврей разве пьет? – спрашивали они маму.
– Еврей никогда не пьет. Он купит себе маленький «шка-
лик» на шабаш, но не простой водки, а получше, и выпьет нем-
ножечко за ужином, – объясняли они.

[belkafoto.livejournal.com]

До 1905 года по воскресеньям, по распоряжению
Министерства
Внутренних Дел, торговля воспрещалась,
и только после
1905 года она стала разрешаться после двенадцати часов
дня, когда оканчивалась
служба в церквях. В часы запрета торговли
все полицейские
чины, городовые
и околоточные
(квар-
тальные) были на улицах и настороженно
наблюдали,
чтобы не
открылась какая-нибудь
непослушная дверь в магазин.
А у дверей стояли изнывающие хозяева-евреи и всматри-
вались в каждого прохожего.
– Господин, может быть, Вам чего-нибудь нужно купить?
Так Вы зайдите. Можно зайти со двора.
И проворный хозяин вел довольного покупателя во двор, а
через дворовую дверь – в лавку, а на его месте вырастал новый

[belkafoto.livejournal.com]

наблюдатель. Иногда же, улучив минуту, когда городового по-
близости не было, хозяин впускал покупателя в лавку прямо с
улицы, закрывая снова магазинную дверь крючком уже изнутри.
Полиция,
конечно, хорошо знала все эти проделки и из-
влекала из них для себя немалую пользу. Заметив, что возле
какого-либо магазина что-то часто стали появляться и исче-
зать люди, туда направлялся с сердитым видом
городовой или
околоточный. Хозяин магазина должен был его своевременно
увидеть и выскочить, чтобы полицейский не успел заметить
отпертый в лавку вход и составить по этому случаю протокол.
Несколько слов шепотом, прикосновение рук, и полицейский с
равнодушным
видом проходил мимо, ничего не замечая. Если
же хозяин не успевал это сделать, или полицейский его пове-
дением был недоволен, составлялся протокол, и выкупить
его
стоило дороже.
Но все это случалось с магазинами среднего и малого
калибра.
Крупные купцы с оборотами в сотни тысяч рублей
платили местной полиции постоянные взносы, заранее страхуя
себя от всяких неприятностей.

[belkafoto.livejournal.com]

Каково же было отношение к евреям христианского
насе-
ления?
Крестьяне относились к евреям, в общем, без злобы, хотя,
согласно
украинскому нраву, иронически и насмешливо. Но
они свыклись с тем, что среди них живут евреи, знали их характер
и заранее знали и были уверены, что при первой возможности
еврей их надует и обманет, вытянув из них денежки,
и считали такое положение естественным, извлекая со своей
стороны из еврейского окружения известную пользу, так как
имели в их лице скупщиков, посредников и торговцев.
Интеллигенция польская относилась определенно плохо, с
явным презрением.
Интеллигенция русская была неоднородна и относи-
лась по-разному: чиновничество, дворянство, офицерство
пренебрегало
евреями; молодежь же, в особенности многие
группы студенчества, старались подчеркнуть отсутствие раз-
ницы между русским и евреем, что иногда выходило неестест-
венно и явно надуманно.
Однако еврейская интеллигенция, главным образом врачи,
пользовалась известным уважением, за которым все же скры-
валось в душе какое-то чувство отчуждения.
Но почти у каждого русского интеллигента был, как гово-
рилось, «свой еврей», к которому он относился хорошо, сохра-
няя ко всем остальным евреям отрицательное отношение.

[belkafoto.livejournal.com]

до стариков, возникающими буквально всюду, проникавши-
ми во все щели, в квартиры, где моментально усаживались на
пол, во дворы, где лезли на склады леса, громоздились на камни
тротуаров и крылец и начинали просить милостыню. Просили
они все.
Просили одежду, для чего применяли довольно убедитель-
ный прием: сбрасывали с себя надетые лохмотья и оказывались
почти «в чем мать родила» или в лучшем случае в так называ-
емом «купальном костюме», умоляя дать им белье и платье.
Этим приемом не брезгали и молодые цыганки, и немало жен-
ских и детских, в том числе и наших, рубашек ушло на покры-
тие их нескромной наготы.
Просили еды, но поданное (хлеб и овощи) не съедали, а
складывали в мешки, которые носили при себе.
Наконец, цыганки настойчиво предлагали погадать. Эти
предложения бывали так настойчивы, а гадальщицы так ясно
показывали, что они уходить, не погадав, не намерены, что
даже мама уступала и давала руку для гаданья. После гаданья,
которое обещало всевозможное счастье и приезды «королей» и
«королев», начиналось требование денег. Кончалось все это тем,
что зашедшая цыганка уносила с собой и какое-нибудь белье,
и платье, и еду, и несколько гривенников, потратив на все это
15–25 минут. Цыганки ходили с утра до вечера, обходили це-
лый район, не пропуская ни одной квартиры, где жили русские
или поляки. Только к евреям цыганки не заходили никогда, их
квартиры проходили они молча, отворачиваясь. Они знали, что
у евреев поживы им не будет.
Над цыганами смеялись, но и побаивались.

[belkafoto.livejournal.com]

Было в Житомире два городских катка, содержащихся
частными предпринимателями. Там каталась городская публи-
ка, но вход туда был платный. Кроме того, мои старые коньки
остались в Риге, а купить новые маме было трудно. К тому же,
мама боялась отпускать меня на каток, чтобы я не упал и не
простудился, и я особого желания не проявлял. Из моих това-
рищей по классу почти никто на коньках не катался.
Так порвалась последняя связь с каким-либо физическим
упражнением и удовольствием.
Я думаю, что это вредно отразилось на моем физическом
состоянии, так через несколько лет я оказался очень слабым
физически, и даже двухлетнее пребывание в военном учили-
ще не довело меня в физическом и гимнастическом отноше-
нии даже до среднего уровня. Я плохо прыгал, не плавал, плохо
ездил верхом, плохо танцевал и был весьма посредственным
стрелком. Уже офицером я стал ездить верхом сравнительно
неплохо, а танцевать стал еще позже.

[belkafoto.livejournal.com]

наша домашняя жизнь наладилась окончательно. Мать со
своими служебными обязанностями неплохо справлялась уже
и без помощи дяди Коли. Надсмотрщики и контролеры ста-
ли ставить ее работу в пример другим сиделицам. В денежном
отношении дело тоже входило в колею: мы были сыты и оде-
ты, и жили в неплохой квартире. Конечно, такое благополучие
было результатом строжайшей экономии моей матери, рассчи-
тывавшей каждый грош. Она сумела и мне привить бережное
отношение к расходам, которым я руководствовался всю мою
жизнь, и за что я очень благодарен моей матери.
У нас установились определенные бытовые привычки. По
субботам вечером мама и Ванечка после закрытия лавки шли
в гости к Судзиловским, куда после Всенощной приходил и я.
Судзиловские угощали нас хорошим горячим мясным ужином,
часто сдобренным великолепной наливкой, варить которую
дядя Коля был великий мастер. После 10-ти часов мы отправ-
лялись домой, а дядя Коля шел нас провожать, так как мама бо-
ялась идти одна с детьми: ведь у нее на груди всегда были спря-
таны казенные деньги, 100-200 рублей, иногда даже 300. Мамин
помощник Петр редко уходил из дому, это был по виду очень
скромный парень 20-ти лет, у которого в Житомире не было ни
родных, ни знакомых. Мама отпускала его погулять в воскре-
сенье после закрытия лавки, но не в каждое, и это давало нам
возможность иногда ходить в гости в воскресенье.

[belkafoto.livejournal.com]

Жалованье у актеров было маленькое, почти нищенское.
Кривцов, «первый любовник», получал всего 140 рублей в ме-
сяц, а его жена, игравшая вторые роли, – 30 рублей. Но ведь и
эти суммы актеры получали только во время сезона, и сезона
к тому же благополучного, а в промежутках между сезонами,
которые продолжались по две недели и даже больше, они не
зарабатывали ничего. Я не говорю уже о частых случаях, когда
актер не получал ангажемента и оставался без работы. Поэтому

профессия актера считалась невыгодной и даже скверной, и на
нее шли лишь те, кто не мог и не умел иначе приложить свой
труд. В актеры шли недоучки (выгнанные гимназисты и семи-
наристы, иногда недоучившиеся студенты), и это был исклю-
чительный случай, когда в актеры попадал человек с высшим
образованием, чаще всего какой-нибудь неудачник-юрист, за-
кончивший с грехом пополам юридический факультет.

[belkafoto.livejournal.com]

Положение актрисы было еще хуже: даже «героини» зара-
батывали не больше 200 рублей в месяц, а остальные актрисы
и значительно меньше, большинство по 50–70 рублей в месяц,
а ведь каждой надо было иметь гардероб, если она хотела поль-
зоваться успехом у публики и вообще быть принятой в труппу.
Поэтому по приезде в новый город актрисы охотно заводили
знакомства с состоятельными лицами и поступали к ним на
содержание. Отсюда на незамужних актрис у так называемого
«порядочного общества» был взгляд, как на дам «полусвета»,
женщин легкомысленных, почти неприличных.
Правда, в некоторых передовых интеллигентных домах неза-
мужних актрис «принимали», но это было редко уж потому, что
за время сезона трудно было познакомиться. Это удавалось лишь
тем, кто подобно Кривцовым, имел родственников в городе.

[belkafoto.livejournal.com]

Большим подспорьем для актера были бенефисы. Все ве-
дущие актеры, имеющие самостоятельные амплуа, получали
по контракту право на бенефис. Для бенефиса выбирали пьесу,
в которой он играл большую роль. Бенефис буквально значит
благодеяние, «приход» и заключался в том, что бенефициант
получал разницу между стоимостью билета в обычном спекта-
кле и повышенной стоимостью, по которой продавались биле-
ты в бенефисы, которая называлась «корешками».
За несколько дней до спектакля бенефициант рассылал и
даже лично разносил богатым театралам и просто богатым лю-
дям пригласительные письма на свой спектакль. К письмам
прилагались билеты, за которые местные театралы и мецена-
ты платили втридорога. Бенефицианту его поклонники, а они
всегда находились, преподносили на спектакле букеты, а иног-
да, если они были богаты, и актер или актриса пользовались
большим успехом, вскладчину или в одиночку дарили и более
ценные вещи: золотые часы, другие золотые или серебряные
вещи. В этом отношении в лучшем положении оказывались хо-
рошенькие актрисы, которые иногда получали подарки, значи-
тельно превышавшие их жалованье, а весь бенефисный сбор
давал доход, превышавший их сезонный заработок. Эти бене-
фисы и давали актерам возможность одеться и расплатиться с
неизбежными долгами. Но бенефису предшествовала длитель-
ная подготовка с привлечением местной газеты, что последняя
делала не бескорыстно, поэтому из бенефисных доходов актерам
приходилось кое-что уделять рецензентам за предварительные
рецензии, а актрисам, кроме того, проявлять много такта, что-
бы не восстановить против себя до бенефиса влиятельных или
богатых поклонников. И все это получалось только тогда, когда
дела труппы и антрепренера шли неплохо. В противном случае

[belkafoto.livejournal.com]

Как-то раз в классе я вдруг услышал смех товарищей над
моим одноклассником Пантелеймоновым, будто он влюбился в
гимназистку 8-го класса Лиду Круковскую, сестру бывшего мо-
его товарища по классу, но оставшегося в 4-м классе на второй
год. А затем все заметили, что другой одноклассник старается
встретиться и проводить сестру Пантелеймонова, Лиду, тоже
гимназистку выпускного класса.
Сначала я просто конфузился при таких разговорах, но по-
том мне стало интересно, и я захотел познакомиться с гимна-
зистками. Оказывается, раза два в месяц родители гимназистов
Пантелеймонова и Маркеллова устраивали у себя в доме не-
большие вечеринки для молодежи. К ним приходило несколь-
ко гимназистов и гимназисток, разговаривали, пели, играли в
игры и фанты, кто умел – танцевал, пили чай с бутербродами
и расходились.
Мне уже на улице показали Круковскую, которая бывала
в этих домах в гостях, и Пантелеймонову. Каждой из них было
по 16–17 лет. Лида Круковская была очень хрупкая и стройная
блондинка среднего роста, бледная, болезненного вида с нем-
ного красноватыми веками. Лида Пантелеймонова наоборот –
живая цветущая брюнетка, немного ниже среднего роста и
немного низкой талией.
Мне сразу же понравилась Круковская какой-то воздуш-
ностью и беспомощностью. Когда я сказал об этом Маркел-
лову, тот ответил, что он меня с ней познакомит и для этого
пригласил меня к себе на очередную субботнюю вечеринку. С
волнением я шел на эту вечеринку. Во-первых, я еще никогда не
знакомился с барышнями, которые мне нравились. Я не пред-
ставлял себе, что я буду говорить, и как мне держать себя с ней.
Во-вторых, мама с видимым неудовольствием отпускала меня
в гости в дом, где сама не бывала, хотя знала, что Маркеллова –
вдова судейского чиновника, а Круковский – член Окружного
Суда. Кроме того, мама боялась, что я буду ночью возвращать-

[belkafoto.livejournal.com]

Я несколько изменил маршрут пути домой, делая неболь-
шой круг, чтобы идти по направлению к женской Мариинской
гимназии, и мне иногда удавалось встретить свою симпатию.
Но встреча заканчивалась лишь поклоном, так как Лида шла
или с подругами, с которыми я был незнаком, или возле нее
уже находился более удачливый кавалер, часто мне незнако-
мый. Наконец, даже тогда, когда она встречалась мне одна, я
так терялся и пугался, что проходил мимо.
Лишь один раз я решил подойти и проводить ее до дому.
Я рассказывал про гимназию, учителей и гимназические дела и
старался быть оживленным и интересным.
Лида была со мной корректно любезна, но не больше.
А вскоре я заметил, что у нее есть поклонники гораздо старше
и интереснее моей особы, а на меня она вообще не обращает
внимания. И я как-то сразу охладел к ней. Собственно, влю-
бленности тут никакой не было, просто она мне понравилась,
как нравятся потом десятки других девушек, с которыми у меня
дальше шапочного знакомства не шло, а знакомясь с Лидой
Круковской, я просто подражал товарищам. К лету я почти не
вспоминал Лиду Круковскую.

[belkafoto.livejournal.com]

урока П. Н. Пантелеймонова по математике не будет, но причи-
ну не объяснил.
Мити Пантелеймонова, его сына и моего товарища, тоже в
классе не оказалось. Мы были удивлены, так как оба Пантелей-
моновых никогда занятий не пропускали, и накануне оба были
здоровы.
К концу учебного дня в класс проникли слухи, будто ночью
Петр Николаевич Пантелеймонов застрелил в своей квартире
любовника своей жены, отставного морского офицера Арцимо-
вича. На следующий день мы уже прочитали в газете об этой
трагедии, где сообщалось, что убийство произошло в коридоре
перед передней, куда с улицы проник Арцимович.
Весь город кишел слухами и рассказами о необычном по-
ступке скромного учителя гимназии. Вся семья сделалась притчей
во языцех. Больше всех, конечно, возмущались дамы и не
убийцей, разумеется, а его женой, у которой оказался любов-
ник. Все знакомые прекратили с ней знакомство, как с непри-
личной особой, и дом Пантелеймоновых опустел.
На третий день после происшествия пришел Митя Панте-
леймонов. Вид у него был сконфуженный и смущенный. Еще
перед его приходом, накануне, мы, его одноклассники, постано-
вили ни о чем Митю не спрашивать, но у него был такой расте-
рянный вид, что, или для того, чтобы его ободрить, или потому,
что любопытство все же одолело, отдельные товарищи понем-
ногу заговаривали с ним об убийстве. Когда на одной из пере-
менок я подошел к Пантелеймонову, возле него было 2-3 гимна-
зиста, Маркеллов и еще кто-то, которым он что-то рассказывал.

Уже через месяц, в апреле, сейчас же после Пасхи, Окруж-
ной Суд рассмотрел дело Пантелеймонова, и присяжные оправ-
дали его. Ведь до революции по всем крупным уголовным
делам, то есть об убийстве, грабеже, поджоге, разбое, изнасило-
вании и т.п., судил суд присяжных заседателей, который, уста-
новив факт преступления, мог совершившего это преступление
оправдать. Таким образом, и Пантелеймонов был оправдан.
Ему и его защитнику удалось убедить присяжных, что убийца
не является преступником и не опасен для общества.
Но все же Пантелеймонов в гимназию на работу не вернулся,
ему был дан до конца учебного года отпуск, а летом он был пере-
веден преподавателем в Кременчугское реальное училище. Семья
Пантелеймоновых, жена, дочь и два сына остались в Житомире и
жили там еще 1,5 года. Жизнь этой семьи была тяжелой, бывшие
знакомые относились к ним оскорбительно. На дочери отража-
лось это особенно тяжело, но она вела себя молодцом: живая и
энергичная, она выглядела бодро и занялась музыкой.
Забегая вперед, скажу, что в дальнейшем она стала

74-й пробы

[belkafoto.livejournal.com]

Обсудив и решив эти дела, часов в 6 вечера я освобо-
ждался и обедал в «Континентале», после чего ехал к Булгаковым.
Но так продолжалось недолго. Вернувшись из Петрогра-
да, сопроводив туда генерала Иванова, я окончательно решил
жениться. Я явно стал склоняться к семейной жизни с какой-
нибудь юной и прекрасной особой, приехав с фронта в Киев в
1916 году. Некоторые офицеры смеялись надо мной.
– Совсем готов, – говорили они. – Теперь женится при лю-
бом случае. Упадет от малейшего толчка.
И, познакомившись с Варенькой Булгаковой, я упал в тене-
та женитьбы.
Варенька меня привлекала, во-первых, прекрасной репу-
тацией, которой она пользовалась. Все, решительно все, кто ее
знал: врачи, с которыми она работала в госпитале (Бочаров,
Брянцев), знакомые (Базилевич), преподаватели (Надежда Оль-
ховская, Тринишатская) и другие в один голос говорили о заме-
чательно хорошей девушке, Вареньке Булгаковой. Во-вторых,
обществом, которое ее окружало, этот сонм молодежи, от ко-
торой я уже начал отходить, ведь мне было уже 28 лет. У Ва-
реньки было три брата, три сестры. Варя была средняя между
ними, трое были старше ее, трое – младше. У каждого из них
свои знакомые, такая же молодежь. Наконец, я считал, что по-

падаю в интеллигентную среду: Варя была дочерью покойного
профессора Духовной Академии.
Я сделал предложение. Дело было так. В феврале и марте я
бывал у Булгаковых почти ежедневно, за исключением только
дней, когда совершенно не было времени. В один из мартовских
вечеров Варенька вышла проводить меня на лестницу парадно-
го входа этого удивительного дома, в котором Булгаковы жили,
и который был одновременно и одноэтажным (со двора), и
двухэтажным (парадный ход), и трехэтажным (с улицы).
Прощаясь с ней, я сказал:
– Варенька, я люблю Вас, будьте моей женой.
Варенька ничего не ответила, но по всему я догадался, что
она согласна. Я поцеловал ей руку и вышел.
Варвара Михайловна Булгакова, моя будущая теща, приня-
ла мое предложение очень настороженно.
– Да любите ли Вы ее? – все спрашивала она.
Как раз в коридоре, когда мы остались вдвоем, она снова
спросила меня: «Вы любите Вареньку?»
Я ответил: «Люблю».
Я шел домой и думал: «Теперь мне возврата нет. Я жених.
Но ведь война продолжается. И в тылу такая же война. Надо
скорей, скорей испытать все. И сладость семейной жизни. А
там будь, что будет».
Я хотел семейной жизни. Я хотел любить, но у меня не по-
лучалось. Но Варенька была прекрасная девушка, она довери-
лась мне, и я это понимал, хотя не всегда соблюдал это доверие.
После того, как я сделал предложение, Варвара Михайлов-
на предложила мне обедать у них. Я приезжал к Булгаковым
вечером в совершенном изнеможении. Уходил поздно, а завтра
надо было снова вставать в 7 часов утра.
Дела пошли быстрее. Свадьба была назначена на 30 апреля.
В воскресный день я пошел с Варенькой на Крещатик и там
купил два хороших золотых кольца 74-й пробы. На одном я дал
написать «Варвара», на другом – «Леонид» и поставить число
нашей помолвки: 27 марта 1917 года.

[belkafoto.livejournal.com]

Мне теперь пришлось поближе познакомиться с семьей
Булгаковых. Приехал в отпуск старший брат Вареньки – Ми-
хаил Булгаков – военный врач. Он отнесся ко мне очень офи-
циально и сухо. У него оказался хороший голос – бас. Он нем-
ного играл на пианино и наигрывая пел арию Дон-Базилио из
«Севильского Цирюльника» и арию Мефистофеля из «Фауста».
Окончив Киевскую Александровскую гимназию в 1908 году, на
один год раньше Паустовского, он поступил сразу же на меди-
цинский факультет3 и через год женился на довольно состоя-
тельной девице, Татьяне Николаевне Лаппа, дочери начальника
Казенной Палаты в Саратове.
Он служил где-то в Смоленской губернии, окончив универ-
ситет в 1915 году и избежав статуса зауряд-врача, положения,
которому подвергались все студенты, бывшие в 1914 году на
пятом курсе. Он ухитрился остаться на четвертом, и тем самым
оказался не мобилизованным. А в 1915 году он сразу же посту-
пил работать земским врачом и только в конце 1916 года попал
в армию, и то, в какой-то далекий от фронта тыловой госпиталь.
Как-то в разговоре Михаил Булгаков признался, что он пи-
шет заметки из жизни земского врача. Но я как-то не обратил
на это внимания.

[belkafoto.livejournal.com]

В церковь я должен был прийти один и затем там встре-
тить свою невесту. Я надел парадную форму со всеми своими
шестью орденами и двумя медалями, а на левую руку прицепил
повязку с надписью «Член Исполкома». Эта последняя вызвала
целую бурю возмущения у знакомых. Особенно возмущалась
Мура Герман, Варина подруга, дочь киевского врача. Она насто-
яла, чтобы я повязку снял.
Шаферами-поручителями были у меня Гуцевич, хороший
знакомый Нади Булгаковой, окончивший вместе с ее женихом
Земским Московский Университет и поступивший в артилле-
рийское училище, и брат Вареньки, гимназист 8 класса Коля
Булгаков, а у невесты – Надин жених, юнкер-артиллерист Анд-
рей Михайлович Земский и двоюродный брат Вари Константин
Петрович Булгаков, «Костя Японский», студент Киевского По-
литехнического Института
Церковь была полна приглашенных. Домовая церковь всег-
да отличалась своей чистотой. Чтобы войти в нее, надо снять
верхнее платье. Служили торжественно, пел хор. Венчал нас из-
вестный черносотенец, протоиерей Гроссу, академик и личный
друг покойного отца Вареньки10.

[belkafoto.livejournal.com]

те, теперь уже далекие времена, было поверье – кто из
венчающихся при обряде венчания в церкви первым станет на
«плат», то есть на белый шелковый платок, который кладут под
ноги жениху и невесте, тот будет главным в семье. Кумушки,
присутствующие на свадьбе, внимательно за этим наблюдают.
Я это знал, и нарочно задержал свои шаги, пропустив Вареньку
вперед. Она первая стала на «плат».
После венчания мы с женой сели в «белую карету». В то
время, в 1917 году, сохранялась еще дореволюционная тради-
ция: молодоженам ехать в белой карете.
Вареньке это очень нравилось. Она мечтала в такой карете
проехаться по городу, и я не стал ей в этом перечить. В Киеве
существовала в то время конная ферма Кругликова, где можно
было нанять карету. Мы и наняли.
В карете мы больше молчали. Каждый был занят думами,
возникшими перед коренным переломом своей жизни. Мы езди-
ли по Киеву с полчаса, пока все гости не собрались у Булгаковых.
Тогда и мы подъехали. Нас встретили по старинке, осыпав
хмелем и иконами. Я проделал все формальности. Зал был по-
лон гостей и цветов. И я получил один букет. Он был от секре-
таря Исполнительного комитета Зеленского. Я не ожидал. В за-
писке, приложенной к букету, Зеленский писал:
– Тому, кто никогда не социализировался и не украинизи-
ровался.
Да, это было так, он был прав. Я никогда не объявлял себя
ни социалистом, ни украинцем.
Среди гостей было два генерала: Перекрестов и Калачев.

[belkafoto.livejournal.com]

Был и приехавший с фронта мой полковой товарищ Тка-
чук, в чине капитана и с румынским орденом.
Моя мама не приехала на свадьбу, она стеснялась общества,
боялась попасть в какое-нибудь обидное положение. Она при-
слала мне на свадьбу икону. Эта икона и сейчас, через 49 лет, у
меня. Она, вместе с другим образом, которым нас благословля-
ли, находится в моем старом сундуке на квартире В. В. Машкова.
От Гладыревских пришел на свадьбу только Леонид Павло-
вич, Женечка чем-то отговорилась.
Из гостей со стороны Булгаковых на свадьбе присутство-
вали Мура Герман, Варина подруга, семья Сынгаевских (ма-
маша, две девицы и сын-офицер из студентов) и Софья Нико-
лаевна Давидович со своей сестрой Екатериной Николаевной
Язевой. Эта Давидович (урожденная Лаппа), первая воспита-
тельница моей дочки Ирочки, дожила впоследствии до весь-
ма преклонных лет, до 86. Это был наш верный друг в течение
всей нашей киевской жизни. Мы встретились с ней в 1963 году
в Новосибирске. Она прислала мне поздравления с новым
1964 годом.
Была, конечно, вся наличная в Киеве семья Булгаковых и
близкие ей люди: Андрей Земский, его друг Владимир Гуцевич
и некто Александр Гдéшинский, друг юности Михаила Булга-
кова, будущий скрипач, выступавший позже в одном из музы-
кальных квартетов Киева.
Танцевали. Затем сели за стол. Генералы уехали. Говорили
речи. Говорил Тунеберг, сказал и я. Смысл моей речи был таков:
«Все меняется на свете, гремят революции, но любовь неизмен-
на всегда и везде».

[belkafoto.livejournal.com]

Когда ужин и ночь уже близились к концу, моя теща, Вар-
вара Михайловна, отвела меня в сторону и попросила не оста-
ваться у них ночевать.
– Ну что Вам стоит, – говорила она, – у меня Ваша комната
еще не готова. Я уступаю Вам свою спальню, но это будет дней
через пять.
Я согласился, и когда все гости ушли, часов в пять утра,
я побрел одиноко к себе домой на Костельную.

[belkafoto.livejournal.com]

Варвара Михайловна Булгакова не могла меня никуда по-
местить, потому что сама перебиралась из квартиры на дачу.
Она сходилась со своим старым любовником, Иваном Павло-
вичем Воскресенским, доктором, который лечил ее мужа, про-
фессора Афанасия Ивановича Булгакова. Она была уже в связи
с ним лет десять, но теперь, когда вышла замуж одна ее дочь и
готовилась выйти вторая, она перестала скрывать близкие от-
ношения с Воскресенским. Он жил неподалеку от Булгаковых,
тоже на Андреевском спуске. У него была довольно хорошая
квартира, в пять комнат. А жил Воскресенский на историче-
ском месте, где когда-то стояли хоромы Владимира Святого и
Ярослава Мудрого. На этом месте в начале 19-го века был по-
строен двухэтажный дом, принадлежавший декабристу Мура-
вьеву-Апостолу. Этот был второй дом от угла Владимирской
улицы, граничащей с Десятинной церковью. Напротив его
квартиры возвышался Андреевский собор, от которого кручей
спускалась высокая гора к Днепру. С площадки Андреевского