Бес утешная вдова

[arbeka]

"В ночь на 15 августа 1936 года заместителя командующего войсками
Ленинградского военного округа комкора Примакова Виталия Марковича
органы арестовали на его загородной даче. Как происходил сам арест, вос
поминаний не сохранилось.

По заведенному в НКВД порядку, в присутствии домашних был про
веден обыск как на даче, так и на городской квартире, изъяты «вещдоки»
(опись изъятых документов и вещей не сохранилась, но, кажется, здесь
и исчез в недрах НКВД часто упоминаемый в последующих воспоминаниях
золотой портсигар с загадочной надписью «Николаша»), были опечатаны
«лишние» комнаты.
Как только этот ужас закончился и представители органов увезли
арестованного, домашние спешно засобирались домой — в Москву (и уже
16—17 августа Евгения Гавриловна встречала их).
Не задержали в Ленинграде и Примакова, его срочно доставили на
Лубянку в Москву (скорее всего, как это было в других подобных случаях,
на автомашинах под усиленной охраной).
.......

Что же Лиля Юрьевна? Как она переносит арест любимого мужа?
Вспоминаются прозвучавшие оглушительно при первых публикаци
ях в СССР произведения «Софья Петровна» Лидии Чуковской и «Дети
Арбата» Анатолия Рыбакова, где ярко описаны предутренние очереди
перед окошечками тюрем и «присутственных мест» обезумевших от горя
жен и матерей, которые пришли сюда, чтобы передать узелок с вещами,
деньги, а главное, попытаться хоть что-то узнать о своих мужьях и сыновьях
(нередко и дочерях!), томящихся за тюремными стенами.
Они покорно выстраивались в «очередь усталых людей, с пяти часов
утра стоявших на улице, вдоль высокой, длинной и холодной тюремной
стены
................
Нет, Лиля Юрьевна не томилась в этих очередях.
А информацию о своем арестованном муже она (при желании!) могла
получать, позвонив другу Яне, который, как никто другой, был в курсе
дела, разворачивающегося за тюремными стенами.
Вот что вспоминает художник В. И. Курдов, которого мы уже неодно
кратно цитировали:
В комнате, кроме нас двоих никого не было, и я решился спросить о судьбе
В. М. Примакова и поинтересовался, носит ли она ему передачи. Не спуская
глаз с портрета мужа [портрет Примакова работы Д. Штеренберга. —А. В.},
Лиля Юрьевна спокойно ответила: «Нет, ему мои курицы не нужны, он
ведь солдат». И добавила: «Что бы он ни говорил, ему все равно не верят».
Прошли минуты молчаливого обозрения всего, чего не стало и ушло без
возвратно [Курдов. С. 89].
Л. Ю. не ходила в тюрьму и не передавала передачи Примакову не
потому, что была не способна на это или не знала, как это делается. Нет,
еще в 1923—1924 годах она не однажды навещала в тюрьме Александра

Михайловича Краснощекова139, одна или с его дочерью Луэллой, которую
на время ареста отца девочки даже взяла в свою семью.
Но там была большая любовь, а здесь — крайняя обида на Виталия
Марковича за то, что «по его вине» она может лишиться привилегий вдовы
«лучшего и талантливейшего». Когда о его аресте станет широко известно,
все начнут пенять ей за связь с опальным комкором.
Ах, как нелепо все получилось...

Comments

[belkafoto.livejournal.com]

Переписка Лили Юрьевны и Осипа Максимовича этого периода,
естественно, отсутствует, ведь они, почти не расставаясь, жили в это
время в Москве.
А о чем сообщали друг другу сестры — Лиля Брик и Эльза Триоле, на
ходившиеся всю жизнь (кроме тех лет, когда Франция была оккупирована
фашистской Германией) в постоянной корреспонденции? Передо мной —
два солидных тома переписки сестер на протяжении 1921-1970 годов
(русское и французское издание), охватывающей, естественно, и 1936—
1937 годы. Но, странное дело, здесь сразу обнаруживается лакуна: за
письмом Л. Ю. Брик сестре от 1 января 1936 года (во французском издании
от 4 марта 1936 года) следующее ее письмо сестре датировано только 21
апреля 1938 года, хотя в этом промежутке размещены 25 писем Эльзы Три
оле сестре в русском и 30 во французском изданиях. При этом в письмах
Эльзы есть постоянные ссылки на получаемые ею письма отЛили, ответы
на ее вопросы и т. д. Непонятно, как получилось, что письма Эльзы из-за
границы сохранились в охваченной Большим террором Москве, а письма
Лили, проскочившие через цензурные барьеры за железный занавес, по
терялись потом во вполне благополучном Париже.
Конечно, жаль потерявшихся писем, но, может быть, они еще обна
ружатся?
О чем же пишет Эльза в Москву сестре, у которой недавно арестовали
мужа. Ну, «естественно», о моде — какие же письма из Парижа без ново
стей парижской моды?
«Я хожу во всем старом и не смотрю на себя в зеркало, противно»
(11.11.36).
«Арагоше придется сшить себе фрак и смокинг!» (24.05.37).
«Арагоше сшили фрак!! Портной приходит в 8 часов утра—мерить. Порт
ниха одолжила мне платье, длинное, но с рукавами и не достаточно бальное.
Я слишком маленькая, и мне платья с манекенов велики. И накидка из перьев,
как на Марлен Дитрих! Форменный маскарад» (02.06.37).
«Платье у меня было до пят, и накидка из голубых петушиных перьев.
Я умирала от стыда! хотя платье и накидка страшно красивые (портниха
одолжила), но у меня в жизни не было длинного платья, и я чувствовала себя
индейцем среди нормальных людей...
(Подпись к рисунку): Это мое платье, вязанное крупной сеткой, черное, на
черном блестящем чехле, а это петушиные голубые перья с серым» (08.06.37)

[belkafoto.livejournal.com]

1936 год 335
Он принимал поздравления, и не исключено, что среди поздравлявших
Якова Сауловича были его давняя знакомая, Лиля Юрьевна, и люди из
ее окружения.
***
30 декабря по новому стилю Виталию Марковичу исполнилось 39 лет.
О чем он вспоминал в этот день? О своей, в общем-то, еще недолгой,
но насыщенной событиями жизни? О своих женах, друзьях и подругах?
О своем сыне, которому через месяц исполнится 10 лет?
Кто знает, предчувствовал ли он, что это его последний день рождения
и 40 ему уже не исполнится.
Этот новый, 1937-й, год впервые после долгого перерыва советским
гражданам было разрешено встречать с наряженной елкой! Как сказал
вождь: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей!»
Интересно, устраивали ли Ежов и Агранов новогодние елки для своих
подопечных на Лубянке и в Лефортово?!

[belkafoto.livejournal.com]

Лиля Юрьевна прочла в газете о расстреле Примакова и других во
еначальников.
Что же делать? Неужели это конец?
Надо всячески отделить себя от него. Она ведь здесь совсем ни при
чем... И, конечно же, прав Николай Иванович: разумеется, она — жена
(а теперь — вдова) Маяковского, а не Примакова.
Сохранилось воспоминание двоюродного брата Осипа Максимо
вича — переводчика и полиглота Осипа Борисовича Румера, который
рассказывал в семейном кругу, что он «в Союзе писателей наблюдал, как
372 Лиля Брик — жена командира
в день, когда было объявлено о расстреле Тухачевского, Примакова и других,
она (Л. Ю. Брик) танцевала с Васей Катаняном»13. Это должно было вы
глядеть как демонстративный «танец непричастности» ее к последним
событиям и газетным сообщениям.
Что ж, в это можно поверить...

[belkafoto.livejournal.com]

Василия Абгаровича сблизило их (и, похоже, не только духовно), что
дало ему повод написать уже после смерти Лили Юрьевны их близкому
знакомому Гарегину Владимировичу Бебутову: «Мы прожили вместе сорок
один год и двадцать пять дней — с 9 июля 1937года»*2. Но территориально
это событие до поры до времени никаких последствий не имело: Василий
Абгарович продолжал жить с женой и сыном, а Лиля Юрьевна с Осипом
Максимовичем.

[belkafoto.livejournal.com]

Могли Агранов или его помощники использовать Л. Ю. во время до
просов Примакова? Думаю, что нет. К тому времени, когда он начал давать
признательные показания (конец апреля 1937 г.), он был уже так измучен
побоями, сердечными приступами, бессонницей (ему специально не давали
спать сутками), что не соблазнился бы и царицей Савской. Однако, версия
о том, что именно Лилю Юрьевну можно было бы использовать в качестве
«подсадной утки» интересна тем, что это единственная женщина, связанная
с процессом военных, в отношении которой было выдвинуто подобное
предположение.
Нужно особо подчеркнуть и то обстоятельство, что именно Л. Ю. была
единственным человеком из тех, кто хорошо знал Виталия Марковича и кто
пальцем не пошевелил, чтобы помочь его реабилитации, восстановлению
исторической правды о нем и пр. Для «жены с 1931 по 1937 гг.» такая по
зиция совершенно уникальна в период после XX съезда партии, но для
сотрудника органов совершенно естественна.
Не думаю, что она была постоянным агентом, но личный комфорт
и безопасность она ставила превыше всего. Она была умная, хорошо об
разованная женщина, знавшая цену и славе, и почету, но идеи революции
и социальной справедливости были ей чужды, и взгляды отца на жизнь
тоже. Она родилась слишком рано. Сегодня она бесспорно стала бы герои
ней, достойной подражания, а тогда она была «примкнувшая» к советской
власти, как и много других, поверивших в то, что постепенно все наладится,
и жизнь со временем войдет в привычное для нее русло.

[belkafoto.livejournal.com]

По правде говоря, я так и не понял, чем Вас привлек образ Л. Ю. Ее
роль в судьбе многих людей вызывает ряд вопросов, а сама она не внесла
никакого вклада в искусство и культуру 20 века. Она не создала салон, как
мадам Рекамье23 или госпожа де Сталь24, не написала «Франкенштейн»,
как Мэри Шелли, не принимала участия в работе своего мужа, не говоря
уж о своих любовниках.
Что касается ее связи с моим отцом, то могу отметить, что никто из моих
родных Примаковых или знакомых военных не отзывались о ней хорошо.
Моя мать познакомилась с отцом в 1911 году на собрании подпольного
кружка, вместе они были на похоронах М. М. Коцюбинского, в 1919 году
они были вместе во время боев за Чернигов (Марию Довжик назначили
комиссаром по делам почт и телеграфа), у них был общий друг Ксения
Листопад, и они вместе ухаживали за ее больной матерью в 1923 году. У них
были общие цели и общие идеалы. Связь Примакова с Л. Ю. Брик была
случайна и то, что она после смерти отца не интересовалась судьбой его
сына, а после реабилитации Примакова не принимала участия в большой
и сложной работе по восстановлению исторической правды.
После Новгорода семья переехала в Москву в 1927 году (перед тем, как
отец отправился в командировку в Афганистан), жили на Коммунистиче
ской улице возле Таганки. Рядом жил Вольпе25