Бес утешная вдова

[arbeka]

"В ночь на 15 августа 1936 года заместителя командующего войсками
Ленинградского военного округа комкора Примакова Виталия Марковича
органы арестовали на его загородной даче. Как происходил сам арест, вос
поминаний не сохранилось.

По заведенному в НКВД порядку, в присутствии домашних был про
веден обыск как на даче, так и на городской квартире, изъяты «вещдоки»
(опись изъятых документов и вещей не сохранилась, но, кажется, здесь
и исчез в недрах НКВД часто упоминаемый в последующих воспоминаниях
золотой портсигар с загадочной надписью «Николаша»), были опечатаны
«лишние» комнаты.
Как только этот ужас закончился и представители органов увезли
арестованного, домашние спешно засобирались домой — в Москву (и уже
16—17 августа Евгения Гавриловна встречала их).
Не задержали в Ленинграде и Примакова, его срочно доставили на
Лубянку в Москву (скорее всего, как это было в других подобных случаях,
на автомашинах под усиленной охраной).
.......

Что же Лиля Юрьевна? Как она переносит арест любимого мужа?
Вспоминаются прозвучавшие оглушительно при первых публикаци
ях в СССР произведения «Софья Петровна» Лидии Чуковской и «Дети
Арбата» Анатолия Рыбакова, где ярко описаны предутренние очереди
перед окошечками тюрем и «присутственных мест» обезумевших от горя
жен и матерей, которые пришли сюда, чтобы передать узелок с вещами,
деньги, а главное, попытаться хоть что-то узнать о своих мужьях и сыновьях
(нередко и дочерях!), томящихся за тюремными стенами.
Они покорно выстраивались в «очередь усталых людей, с пяти часов
утра стоявших на улице, вдоль высокой, длинной и холодной тюремной
стены
................
Нет, Лиля Юрьевна не томилась в этих очередях.
А информацию о своем арестованном муже она (при желании!) могла
получать, позвонив другу Яне, который, как никто другой, был в курсе
дела, разворачивающегося за тюремными стенами.
Вот что вспоминает художник В. И. Курдов, которого мы уже неодно
кратно цитировали:
В комнате, кроме нас двоих никого не было, и я решился спросить о судьбе
В. М. Примакова и поинтересовался, носит ли она ему передачи. Не спуская
глаз с портрета мужа [портрет Примакова работы Д. Штеренберга. —А. В.},
Лиля Юрьевна спокойно ответила: «Нет, ему мои курицы не нужны, он
ведь солдат». И добавила: «Что бы он ни говорил, ему все равно не верят».
Прошли минуты молчаливого обозрения всего, чего не стало и ушло без
возвратно [Курдов. С. 89].
Л. Ю. не ходила в тюрьму и не передавала передачи Примакову не
потому, что была не способна на это или не знала, как это делается. Нет,
еще в 1923—1924 годах она не однажды навещала в тюрьме Александра

Михайловича Краснощекова139, одна или с его дочерью Луэллой, которую
на время ареста отца девочки даже взяла в свою семью.
Но там была большая любовь, а здесь — крайняя обида на Виталия
Марковича за то, что «по его вине» она может лишиться привилегий вдовы
«лучшего и талантливейшего». Когда о его аресте станет широко известно,
все начнут пенять ей за связь с опальным комкором.
Ах, как нелепо все получилось...